Sun-worship

Зимний домик, забронированный ими — точнее, Эндрю, Нил, при взгляде на каждую предлагаемую каталогом турагентства картинку лишь с энтузиазмом кивал, не различая между ними особой разницы — ютился в глуши хвойного леса. Раскидистый частокол тенелюбивых, вечнозеленых великанов-деревьев окружал его неприступной стеной недремлющей стражи. Остроконечные, лохматые макушки хвой тянулись ввысь, из-за чего со стороны создавалось впечатление, будто бы они протыкают кристальную лазурь безоблачного небосвода и вату пушистых облаков. Они пошли прогуляться перед сном сразу же после приезда. Загроможденная сумками прихожая в тот момент никого особо не волновала. Эндрю — утомленный долгим, насыщенным всплесками событий днем, и высосавшим из него всю энергию перелетом, хвостиком тащился за Нилом, который от длительного бездействия и контактирования со слишком большим количеством людей чуть ли не вприпрыжку лавировал между деревьями, подныривая под припорошенные сахарной пудрой снега ветви хвой и изредка оглядываясь через плечо на отстающего Эндрю. Последний на секунду отвлекся, отведя взгляд от огненно-рыжего, выступающего в роли своеобразного маяка затылка Нила, и закопался по карманам утепленной куртки в поисках пачки сигарет. Пришлось остановиться, чтобы не схлопотать ненароком веткой по лицу. Пока он, с затаенной в глубине души надеждой на то, что Нил не настолько кривоног, чтобы свернуть себе по нечаянности шею, навернувшись на покрытой скользкой гололедицей тропинке, шарил по карманам, вдалеке внезапно раздался громкий хруст. Мысли о сигаретах лопнули, как проткнутый иглой воздушный шарик. Вместо этого в животе стал раздуваться другой шарик — шарик страха — который, пока он стоял в оцепенении, разросся до таких размеров, что сплющивал теперь не только внутренности, но и сердце, аритмично сокращающееся где-то в груди: — Нил, — просипел отмерший Эндрю. Рванувшись вперед, он проклинал теперь не только себя за то, что отвлекся и упустил из виду этого идиота, но и сигареты, из-за которых хрипел, не в силах повысить голос хоть на пару октав и докричаться, убедиться в… в чем? В отсутствии ответа или в ответном отклике? Холодный, морозный воздух царапал горло, но был ничем по сравнению с хрустом, все еще отчетливо проигрывающимся в его голове на повторе. Хруст ломающихся костей, крошащихся, как мел. Нил, который не сможет теперь играть в свой драгоценный экси. Нил, чья карьера, чей огонь умоисступленной целеустремленности и невероятного рвения теперь безвозвратно смыты в унитаз. Нил, который останется инвалидом. Нил, которого чертовы Мориямы попытаются отнять у него. Нил, Нил, Нил, Нил… Эндрю, тяжело дыша, с бешено колотящимся в груди сердцем затормозил перед деревом, отодвигая от лица пышную, ворсистую ветвь, загораживающую вид на… — Вот черт, — прогундосил утопающий по колено в сугробе Джостен. Задумчиво нахмурившись и предприняв безуспешные попытки хоть как-то сдвинуться с места, он рывком вскинул голову, уставившись на раскрасневшегося от энергичной пробежки Эндрю: — Ой. Привет, я… — Ты — гребанный идиот, вот кто, — с ходу зашипел Эндрю, не дав ему закончить. — В глазах двоилось, раз не заметил, что мимо дорожки прешь? Ярость, клокочущая внутри, схлестнулась вместе с отголосками потихоньку отступающего страха, из-за чего неконтролируемая дрожь прошибла пальцы Эндрю, тотчас сжавшиеся в кулак в попытке утихомирить мандраж. Нил послушно умолк. Не трудно было уловить истинную подоплеку дерганных движений и проклинающих слов Эндрю. Трудно было другое. Трудно было оторвать от него взгляд в такие моменты, когда единственное, что хотелось — это впитывать и впитывать, вбирать в себя каждую черточку, каждую искорку микроэмоции, запечатлевать ее в памяти и хранить, как что-то хрупкое и ревниво оберегаемое. Джинсы стремительно пропитывались снежной влагой. Нил вздрогнул от роя знобких мурашек, засеменивших по коже и чуть поежился. Игнорировать холод сейчас было как нельзя легче и проще, нежели в другие подобные случаи, ведь именно сейчас перед ним раскрывалось то, что впало в летаргический, длящийся десятилетиями сон еще в самом детстве, с годами обрастая колючими, ядовитыми шипами недосягаемости. Шипы недоступности защищали кровоточащую сердцевину, которая под доверительным взглядом Нила и его безоружными руками исцелялась. Он завороженно разглядывал лихорадочный блеск беспокойства, до сих пор плескающийся на дне ярко мерцающих глаз Эндрю. Краска пунцового румянца украсила его скулы, пульсирующая на лбу венка застенчиво выглядывала из-под краешка сползшей на бок шапки. Потрескавшиеся губы двигались в неумолимом потоке проклятий: — Эндрю, — наконец прошептал он, прерывая его разгневанную тираду, — Все в порядке. Правда. Я цел, — и порывисто вздохнул, стараясь на зацикливаться на всплывших в памяти словах Эбби, доканавшей его своими нравоучительными беседами о «гигантских проблемах в случае, если ты отморозишь свою задницу» где-то на третьем курсе пребывания в Пальметто. Нет, сейчас ему нужно было убедиться в том, что Эндрю для уравновешивания счетов не соберется отправлять его за мороженым к черту на куличики: — Так ты протянешь мне руку помощи, или нет? В снегу как-то холодно, знаешь ли. — Пошел ты, — скривив губы, презрительно фыркнул Эндрю, вынимая руки из карманов, — В следующий раз я лично заманю тебя в ловушку. Не только в снегу искупаешься, но и познаешь все прелести дождя из сосулек. — Жду с нетерпением, — сухо отозвался Нил. — Не забудь предупредить меня, когда закончишь возводить здесь свои небоскребы, а то вдруг я не на ту дорожку сверну. Эндрю невпечатленно приподнял бровь. Когда его горячие пальцы сплелись воедино с чужими — окоченевшими и посиневшими от холода, крепко сжав, Нил аж поежился от столь резкого контраста температур, омывшего его с макушки до пят приливной волной щекочущего тепла. Не прошло и минуты, как он, вызволенный из снежной западни, кряхтя и страдальчески жмурясь, выполз на дорожку, сидя теперь на корточках и до сих пор не выпуская из тисков своих пальцев руку Эндрю, который бесстрастно наблюдал за его мучениями сверху вниз: — Если ты не перестанешь сейчас издавать предынфарктные хрипы, то малоприятные походы отлить тебе обеспечены, — наконец произнес он, спокойный, как удав. — Ай, жжет, — пропыхтел Джостен, чуть дергая его за ладошку в немой просьбе подсобить, а не донимать рассказами про вероятность возникновения цистита… ну, или как там эта абракадабра называется. Эндрю великодушно помог ему подняться. Напряг мышцы и подтянул трясущегося и устало покачивающегося из стороны в сторону, как маятник у часов, оболтуса вверх. Нил, не успевший даже опомниться, вдруг оказался вплотную притиснутым к крепкой груди и обвитым лианами цепких рук. Заключенным в кокон безопасности. Он моментально расслабился. Блаженный выдох сорвался с лепестков искусанных губ. Одна разгоряченная ладошка Эндрю легла на крылья его лопаток, а затем с напором потекла вниз, обводя каждый позвонок извилистой змейки позвоночника, растирая спину по всей длине. Нил, уткнувшийся кончиком носа в ложбинку его шеи, довольно засопел, разомленный ласками и почти позабывший о своих насквозь промокших штанах и цистите. Соблазнительная демонстрация контроля Эндрю увенчалась тем, что его пальцы зарылись в ворох густых, вихрастых кудрей Нила на затылке, а вкрадчивый шепот коснулся кромки уха: — Холодцу пора в микроволновку. Нил лишь угрюмо насупился.

***

Эндрю проснулся тихим утром. Благоговейная, предрассветная тишина обволакивала их окутанную полумраком комнату, пока он осоловело моргал, смаргивая с ресниц туманную дымку сладкой полудремы. Просыпаться первым для него было редкостью. Точного графика всегда придерживался его до тошноты пунктуальный, неусидчивый Кролик, подрывающийся спозаранку с уютной постели, а затем минут десять уделяющий штурмованию ящиков в поисках одинаковой пары носков (те регулярно пропадали, по многочисленным теориям и догадкам утаскиваемые их хвостатыми, любвеобильными, маленькими узурпаторами). Даже для того, чтобы попросту шевельнуть мизинцем необходимо было сделать над собой титаническое усилие, а так как делать лишние телодвижения Эндрю, конечно же, не хотелось, он предпочитал работать глазами — одевающийся с утра Нил служил для них своеобразной зарядкой. То же самое было и сейчас, за исключением кролика, который сегодня не спешил покидать постель, свернувшись калачиком и тихо посапывая. Сегодня он служил грелкой, прижавшейся к его боку в поисках тепла и твердой опоры. Один хулиганистый, солнечный лучик, словно кисточка, окунутая в золотистую краску, заскользил по волнам молочных простыней, расползаясь ручейками жидкого меда. Эндрю проследил краешком глаза за траекторией замысловатого пути одного из ручейков. Когда протягивающаяся янтарная ленточка исчезла из поля зрения, он, в порыве неуемного любопытства, аккуратно принялся переворачиваться на бок, стараясь не потревожить свою персональную телогрейку, и одновременно успеть проследить за солнечным лучиком прежде, чем тот безвозвратно растворится в густоте бархатного мрака. Вот-вот, совсем чуточку, и он обгонит частичку самого солнца, пронаблюдает за гибелью его спешащего в сумраки смертельных объятий детеныша, а затем увидит воочию возрождение нового — крохотного, слабенького, вбирающего в себя по искорке силы для неизменного последования за своим поглощенным пучиной тьмы собратом. Совсем чуть-чуть, и он… — Эндрю? Покрывало зашуршало, как перекатываемая между пальцами зыбкая пыль позолоченных песчинок, простыни натянулись под его облаченным лишь в нижнее белье и утепленные носки телом. Кровать жалобно скрипнула. Нил, скорее всего, почесывал свою вечно зудящую с утра правую пятку и разминал затекшие конечности, налившиеся свинцом после девятичасовой мертвой неподвижности. Эндрю почему-то застыл, как каменное изваяние, не зная, поворачиваться ему или так и продолжать таращиться в стену. Все его втайне взлелеянные замыслы обогнать само солнце в одно мгновение показались чудаческой, несусветной глупостью, а в другое уже бесследно выветрились из головы. Осталась лишь нетронутая пустошь: — Эндрю? — вновь просипел Нил, но уже с едва уловимыми, закравшимися в чуть приутихший голос изменениями. Его маленький, несносный и своенравный, заносчивый и непоседливый, упрямый и импульсивный, чуткий и преданный, его маленький Кролик беспокоился о нем. Эндрю медленно повернул голову назад, встречаясь взглядом с небесной лазурью, слишком очаровательно затягивающей, чтобы оторваться хотя бы на секунду, и обвел томным взглядом трепещущие ресницы, влажно поблескивающие губы, острые выступы скул, серебристые шрамы, соблазнительный изгиб шеи и ямки изящно очерченных ключиц. Повернувшись к нему лицом, он подобрался ближе, пока кончики их пальцев не дрогнули во вспышке мимолетного соприкосновения, рассыпавшегося знобкими мурашками по всему телу. Облегчение омыло расслабившиеся плечи Нила, изогнула лепестки губ в вялой, полусонной улыбке, оно заискрилось в глазах, по-мальчишески озорно, игриво сощурившихся, когда он кивнул. Эндрю переплел их пальцы, понижая голос до лукавого, поддразнивающего мурлыканья: — Я думаю, Кролики еще спят в такое раннее время, Нил. Тем более, после таких приключений вчера. Так что успокойся, и никаких вяканий до тех пор, пока солнце не взойдет, — он притянул охотно подающегося вперед Нила к себе, прильнул губами к чувствительному, сокровенному местечку за ушком, оглаживая выпирающие позвонки и наслаждаясь сладкой дрожью, пробивающей родное тело, обмякающее в его руках, — Смотри на солнце, Нил. Оно уже почти взошло.