Искры в зеркалах

      Чешуя её — золото и пламя, солнечный свет и гибель лесов, колосья на полях и драгоценные камни. Чешуя её — отражение всего того чистого и смертоносного, что есть в ней. Никакими красками и никакой художник не сможет передать той восхитительной красоты, которой обладало это создание. Той звериной тягучей грации, с которой она двигалась, лениво и размеренно, ощущая собственную силу в каждом своём шаге или взмахе крыльев. Драконы всегда вызывали восхищение и приковывали взгляды всех людей, при этом внушая первобытный ужас, но Монетка…              Монетка другая.              Видимая разумность и доброжелательность делили её тело напополам со всем тем диким и звериным, необузданным. Ласковое тепло под толстой чешуёй в секунды было способно обернуться пожаром, что сожрёт весь замок и превратит в прах десятки людей.              Из маленькой пёстрой ящерки, что была легче кошки и умещалась даже на плечах гнома, Монетка в какой-то миг превратилась в устрашающего хищника. Рослая, превосходящая в холке даже крепких драколисков, она обратилась Скатрой. Инфантильность и наивность покинули её, унеся с собой почти все проказы. Пришли самоуверенная насмешка, доброе снисхождение к «беззащитным» людям. Искристый и вечно смеющийся взгляд голубых глаз обратился во что-то пытливое и лукавое, но вместе с тем так и норовящее добраться до самых тёмных уголков души. И в глубинах зрачков всё выше и выше поднимала голову дикая и необузданная драконица, расправляющая огромные крылья.              Солас наблюдал за всеми изменениями слегка зачарованно, часто изумляясь ими. Он жил бок о бок с несносным и докучливым драконом всё это время, Скатра составляла ему компанию почти каждый вечер, как единственному, кто мог слышать и слушать её. Говорили с ней, конечно же, все, особенно когда поняли, что перед ними не глупая рептилия, а нечто куда более разумное. Варрик охотно читал драконице свои рассказы, Дориан делился историями о родине, мадам Вивьен сетовала на моду и первых красавиц.              Но никто из них не мог слышать голоса Скатры. Никто, кроме Соласа.              Так и вышло, что, проводя бок о бок со зверем Инквизиции практически каждый день, он совсем не заметил, когда драконица перестала легко проходить в дверной проём. Теперь она делала это с недовольным ворчанием, а на каменном косяке остались зазубрины от соприкосновений с её чешуёй. Инквизитор смеялась, отдавая приказ расширить арку, чтобы Скатре было удобнее.              С ней было комфортно. Солас мог рассказывать ей что-то часами, или же слушать её рассказы — о родном мире, о некогда дорогих ей людях, оставшихся неизвестно где, о странных устройствах и приспособлениях, о творчестве. Родина драконицы была удивительнейшим местом, совершенно непонятным, и в каждом её рассказе сквозили смирение и тоска.              «Я только по родителям скучаю. И брату. Не представляю, как они там», — призналась однажды Скатра совсем тихо-тихо. Голубые большие глаза моргали часто-часто, и Солас с изумлением увидел драконьи слёзы. Он оказался рядом, улыбнулся успокаивающе и утёр их ладонью, после чего положил огромную рогатую голову на свои колени. Он не был хорошей поддержкой, но его шёпота и прикосновений всегда было достаточно, чтобы Скатра пришла в себя. И в этот раз это снова сработало.              В конце концов, разговоры привели их… к куда большим откровенностям. Со стороны Соласа, конечно же.              Он задыхался, рассказывая о погибших друзьях, когда его и его слушательницу окружали только ночь и заснувший лес. Боль от потери духа, что стал ему другом, жалила его грудь ржавыми когтями. Все остальные, кто был дорог ему, остались там — утонули во тьме тысячелетий, которые он проспал. Сгинули в осколках мира, который он разрушил собственными руками.              По итогу, вердикт был прост. Они оба — и Скатра, и Солас, — были пришельцами в этот мир. Чужаками. Они знали крупицы информации, а остальное собирали окровавленными пальцами, разрезая кожу о быль.              Солас не прятал слёз в тот вечер. А драконица была рядом, дышала теплом и солнечными лучами, тёрлась жёсткой щекой о плечо и урчала. И этого было достаточно, чтобы опустить ладонь на длинную крепкую шею. Сначала одну, неуверенно, неловко. А потом вторую, захватывая в крепкие объятия.              В конце концов, ты всегда привязываешься к тому единственному, кто способен тебя услышать. И кто не игнорирует это, кто разделяет с тобой эмоции и оказывается рядом и в плохие, и в хорошие часы твоей жизни. Солас был привязан к Скатре столь же сильно, сколь она — к нему. Нежная взаимность скользила в том, как она бодала широким лбом его плечи или бёдра, а он то и дело отвечал на это ласковыми поглаживаниями, смешками или несерьёзными упрёками.       Глаза у них обоих были голубые. И смотрели друг на друга они с той тягучей нежностью, какую испытываешь только к безумно близкому и родному существу.              Кажется, над ними как-то раз подтрунил Варрик, позабавившийся с того, как Солас взобрался Скатре на лопатки во время одной из битв. Его шутка была совсем на грани, с намёком, что он понял. Что он всё понял, и ему чертовски было интересно — и нравилось, — то, что он видел. Странный союз эльфа и драконицы, чей разум способен был переплюнуть любой человеческий, казался ему восхитительно вдохновляющим. С них впору было писать роман о большой и чистой любви, обязательно с лёгким юмором, без невзгод и тягот.              Но Скатра была… пытливой. Любопытной. И её мозги и внимательность привели её к желтоглазой ведьме. К зеркалу, отражение которого растворялось в глубокой тьме. К Морриган и элювиану.              Драконья фигура была массивной, крупной, оформившейся полноценно, но не достигшей максимального размера. Это был третий или четвёртый вечер, который она проводила на огромном красном ковре перед тёмным зеркалом, застывшая неподвижно. Только глаза — глаза следили пытливо, словно видели сквозь толщу стекла. Сквозь кожу.              Чтобы вести диалоги с Морриган, нужно было не больше, чем с Соласом. Ухмыляющаяся ведьма с болот, чей образ так искажённо перековали под платье и придворную жизнь, имела в глубинах своего разума что-то звериное. И что-то первородное. И этого было достаточно, чтобы слышать драконий голос.              Скатра спрашивала. Или не спрашивала. Но Морриган никогда не молчала. Рассказывала то, чего не рассказывал Солас. Об элювианах, что нашла, о тропах, что прошла. О жизнях, что видела. О Море — о нём неохотно, обняв себя руками, но рассказывала. Но вот ответных историй не просила, только ухмылялась. Потому что, говорила она, так надо.              И с каждым днём что-то нежное и трепетное в Скатре трескалось всё сильнее, уступая натиску правды. Она зверем кралась по тончайшему зеркальному стеклу, и то хрустело под её лапами, истекало, точно кровью, чем-то чёрным и зловонным. Так пробирались наружу сокрытые гнилые тайны.       — Древние эльфы верили, что в этом мире каждому даётся кто-то, кто пройдёт с тобой всю жизнь. От и до, — ладонь Морриган проскользнула над мутным пространством зеркала. То пошло рябью, но не поспешило изменяться. — Истинный партнёр, чья душа и сущность идеально совпадают с твоими.              Скатра смотрела. Её голова была уложена на скрещенные лапы, и сейчас золота в её чешуе практически не было видно. Только затаившийся среди сухой травы пламень. И глаза — лёд, расколотый самой настоящей Бездной зрачков.              — В нынешнее время это не столь верно. Не каждому. Но многим. Тем, в ком сохранилось бессмертное наследие погибшего народа. Или в ком поёт магия и древность сильнее, чем в остальных. Но что правдой осталось, я тебе охотно поведаю. Элювиан этот образ открывает. Не за бесплатно и красивое словцо, конечно, но цена невысока.              Ведьма предложила ей удивительнейшее знание, от которого внутри всё свело судорогой. Скатра пожалела в ту же секунду о том, что узнала об этом, потому что никакое из её решений не станет для неё правильным. Откажется — останется в неведении, которое будет грызть её. Согласится — узнает правду, которая в любом случае будет горькой. Есть у неё кто-то Истинный в этом мире, или же она всё-таки заблудший одинокий огонёк души, это всё не столь важно.       Несколько лет Скатра верила, что нашла свой приют в этом мире. Что чужой дом вдруг стал более уютным и добрым по отношению к ней. Что под боком у древнего эльфа, бывшего когда-то богом, такого же потерянного, как она сама, она обрела себя и покой для своей души. Но теперь эта картинка треснула, как разбитое зеркало, и ранила при каждом движении. Теперь удавка неправильности затянулась на драконьей шее до невозможности сильно.       Скатра пришла в этот мир чужой. И чужой для этого мира она останется.              — Я понимаю, — голос ведьмы полон сочувствия, что даже не звучит фальшивым. Она свела тёмные брови к переносице и наклонила голову, понизив речь до шёпота. — Знания эти не просты. Возможно, болезненны даже. Коль время тебе нужно, оно у тебя есть. Но вот сколько? Не мне решать.              В тот вечер Скатра оставила её одну, и в следующий не пришла — ни к Морриган, ни к Соласу. Мечущейся драконьей душе покой подарили только снежные пики гор и долгий, длиной с ночь, полёт. Ледяной ветер совсем немного охлаждал горячее тело, но вот скачущие вразнобой мысли уложить было невозможно.              Следующим днём драконица протиснулась в широкий теперь дверной проём башни Соласа, помялась немного на входе. Стены были исписаны яркими рисунками чуть больше, чем наполовину; эльф обнаружился за столом, с книгой в руках и кружкой тёплого чая. Дурное настроение легло на его лицо тенями под глазами и поджатыми губами, взгляд был пристальным, диковатым. Дождавшись, пока Скатра подойдёт к столу, Солас захлопнул книгу и отложил её в сторону.              Должно быть, он хотел что-то спросить. Или сказать. Возможно, не очень лестное, даже обиженное, потому что его забыли на долгое время одного. Скатра не оставила ему такой возможности:              «У тебя есть Истинная пара?»              И по тому, как Солас закрыл рот и посмотрел пристально и пронзительно, а ещё молча, можно было сделать выводы. Драконица смотрела своими невозможными голубыми глазами, слишком холодными для такой огненной себя, ещё с минуту. Искала что-то в родном лице. Хоть какое-то опровержение. Намёк на улыбку, может, успокаивающее что-то. Но лицо мужчины — застывшая маска глухого недовольства.              Развернувшись, Скатра покинула комнату, не попрощавшись. Она получила свой ответ, положительный и сухой, и ей необходимо было это обдумать. Осознать то недовольство, которым преисполнился Солас при этом вопросе — потому что прятал правду. Попробовать понять, что происходит внутри её груди, разложить эмоции по полочкам и поздороваться с каждой из них.              Кем она была, Истинная пара Соласа? Может, это кто-то из эванурисов, ныне запертых в Золотом Граде? Или погибших тысячелетия назад эльфов? Кто-то, к кому он рвался сейчас, или кто-то, к кому возврата никогда уже не будет? Может, это была хитрая Митал, обманувшая саму смерть и стиснувшая весь мир в своих драконьих когтях? Может, Скатра — предмет манипуляций, удобный и необходимый, которым эльфийский бог воспользуется позже, как разменной фигурой?              Мысли, мысли, мысли. Мысли уничтожали черепную коробку изнутри, эмоции рвали грудную клетку. Скатра верила, позволила чужим словам и рассказам выстроить под собой стеклянный мост, кажущийся прочным и прозрачным. Но теперь мост трескался под грузом её тела, крошился от её когтей. И все сокрытые тайны вытекали вязкой скверной, что пятнала душу.              Что-то произошло в те моменты. Скатра так и не решилась вернуться за правдой к элювиану, но не раз приходила к Морриган, чтобы слушать теперь уже её. И ещё чаще драконица оставалась наедине с собой, слушая теперь себя саму. Сопоставляла факты, копалась в памяти, делала выводы. Тщательно обгладывала всё, что слышала ранее, на предмет лжи или пробелов. Их находилось до упоительной боли много. Мелких, неприметных, словно бы неважных.              Каждый из них становился ударом по равновесию Скатры, и так шаткому. Каждый превращался в зазубрину на нежном золоте её души.              Вся Инквизиция заметила, что нрав драконицы изменился. Прежние добрые снисходительность и насмешка превратились в глубокое равнодушие ко всему живому. Взгляд сделался тяжёлым, пронзительным и внушающим странный ужас. Теперь теми немногими, с кем Скатра общалась, были Инквизитор и Варрик. Подвешенный на язык гном буквально мог заболтать даже дракона. Он не шугался новой, более тихой Скатры, смотрящей до странности испытующе. Только посмеивался, пускаясь во всё новые и новые байки обо всём, что только происходило вокруг него.              И даже если Солас пытался наладить контакт, пытался вернуть хоть что-то — осколки разбитых отношений только порезали ему ладони. Драконица обратилась в пламя, которое он не смог удержать в ладонях, и заплясала поодаль от него, обещая сжечь, если он сунется ещё раз. Скорбно, тяжело, но эльф принял новые правила; как Инквизиция приняла его, ставшего куда более молчаливым и хмурым. Солас надеялся, что пройдёт время, и огонь поутихнет, дав ему возможность завести диалог. Солас считал, что времени предостаточно, а потому не торопился, издалека наблюдая за драконицей, лишь иногда в общих диалогах подступаясь к ней с чем-то ненавязчивым и нейтральным.              А потом Скатра исчезла. Оставила родной замок и организацию, крепко вставшую на ноги за эти несколько лет, и была такова. Дракона ищи, да не найдёшь, ведь крылья не оставляют следов, но глотают мили легко и свободно. Дракон не ограничен горами и морями, а Скатра ещё и не была ограничена инстинктами. Её не вела жажда размножения, у неё не было необходимости искать гнездо и заботиться о потомстве. И о целях, которые она преследовала, не догадывался никто в этом мире.              Конечно же, Монетку, Дракона Инквизиции, искали. Только все зовы канули в пустоту. Лишь однажды Инквизитору пришло письмо, которое она прочитала и тут же сожгла, не позволив никому и слова узнать из него. Покачала головой, махнула рукой — и свернула все поиски. Потому что из Инквизиции можно уйти, коль хочется. Это больно резануло по всем, кто слышал это: Скатра оставила их сама. Может, и не без сожалений, но оставила. Своего друга-гнома, соратника-тевинтерца и возможно-бывшего-возлюбленного-эльфа. Оставила все те чудесные воспоминания и события, оттолкнулась от них и выпорхнула из гнезда.       Что ж, такое случается, когда «дети» становятся взрослыми. Варрик грустно посмеивался, но уже старательно работал над новой книгой, которая повествовала бы о маленьком задорном зверьке, лишь внешне похожем на дракона. Существе, что стало огоньком и поддержкой для очень многих в непростые годы жизни. Потому что Скатра была спасением, была символом, была надеждой. Была другом, поддержкой и верной соратницей что на поле боя, что у костров тёмными холодными ночами.       Немало людей маленькая ящерка вывела из тьмы одним своим существованием. Немало детей отвлекла от одиночества. Немало судеб спасла, являясь огнём и рёвом вперёд несущейся на всех порах Инквизиции. Но вот только единицы понимали, что свою собственную душу драконица разбила вдребезги. Положила на алтарь перед всем миром, заполняя пустоту и одиночество в груди всем, чем могла.       В народе многие прозвали Скатру рассветной драконицей. Несущей Свет Создателя, олицетворением его огня и воли, что были призваны очистить мир от всего плохого.              Никто даже предположить не мог, что Скверна в её крови оказалась не метафорой и шуткой, а реальным ядом, когда-то попавшим в её тело во время битвы с Корифеем. Что со своей участью Скатра смирилась легко и быстро, едва осознала, что с ней происходит. Драконий организм имел высокую сопротивляемость Скверне, но не бесконечную. И лучше было уйти раньше, чем кто-то заметит или почувствует первые признаки недомогания, раствориться рассветной пылью. Остаться в памяти близких и дорогих кем-то ярким и живым, а не блеклой умирающей тенью самой себя.       А потом вместе со Скверной пришёл голос. Зов, тягучий и обещающий. Древний, как само мироздание. И Скатра отправилась за ним, преодолела сотни и тысячи миль, несколько стран. Обширные глухие леса простирались под её крыльями, сменялись морями и даже пустынями, прежде чем драконица наконец достигла точки назначения. Древнего храма, высящегося над бурным морем. Места, где жили две крылатые тени.              Разикаль и Лусакан. Два Древних Бога, два дракона, два бывших эвануриса. Те, кто начали раскрывать что-то новое, учить тому, чему не учил никто раньше. И они же подарили исцеление, забрав дурное дыхание Скверны. Предложили новую жизнь, место в ней, достойное кого-то, кто обладал столь прекрасной драконьей кровью.              Метка Бога Ночи легла на руку сплошным чернильным пятном с узорами серебристых созвездий. На руку — потому что Скатру научили тут превращаться, подарили двуногий облик, речь и осколки самой себя. И отравили, плеснув в душу космическим холодом, а в рыжие волосы — сединой.       

* * *

      Кинжал легко вспорол кожу на ладони. Скатра смотрела, как капли собираются вместе и тянутся вверх, изгибаясь жгутом. Вскинула руку, вынуждая рубиновую жидкость вспыхнуть и рассыпаться по пространству, застыть в воздухе, так и не коснувшись ни единой поверхности.              Магии крови её научили Древние Боги. Той, первозданной, которой обладали ещё Первые Магистры. Которой могли научить только самые древние демоны. И которая была известна ещё до того, как мир разбился на «до» и «после».              Кровь слушалась. Собиралась в необходимый круг, касалась посеребрённой рамы огромного зеркала, чьё стекло было чёрным и не отражало ничего. Магия вспыхнула искрами алого, зашептала сотнями голосов.              Незнание жрало слишком сильно. У Скатры внутри всё болело от странной тяги туда, обратно. И выло от того, каким тёплым и улыбающимся был Лусакан, каждый раз подставляющий ей ладонь.              — Морриган говорила, элювиан явит образ. Надеюсь, хоть кто-то хоть в чём-то мне не соврал.              Когда крови стало достаточно, а рама начала сиять, напоенная огромной силой, осталось всего ничего. Скатра больше мешкала из-за своего страха, что всё ещё жил внутри, потому что это мгновение перевернёт всю её жизнь. Изменит абсолютно всё, что бы она ни увидела там.              Пасс рукой вырисовал пентаграмму в воздухе, что тут же вспыхнула алым. Зеркало загорелось, тьма сменилась ярким серебром, что пошло рябью, точно ртуть. Скатра принялась жадно всматриваться, перебирая в голове заклинание раз за разом, не напутала ли чего? Зеркало медлило, да так сильно, что хотелось его ударить. Разбить к чёртовой матери, как разбилось доверие и жизнелюбие Скатры когда-то.              Серебро наконец поплыло. Изменилось. Стало чёрным, обрисовалось в узор блестящей чешуи. Скатра задержала дыхание, потому что с той стороны элювиана на неё смотрел дракон. Тёмный, точно сама ночь, но с голубыми глазами, что напоминали горные озёра. Облик этот было не охватить взглядом, настолько оно был необъятен и тёмен, словно сливался с ночью, обнявшей его.              Дракон. Истинной парой Скатры в этом мире был чёрный дракон. Это был её дом, её приют, её свет и спасение. Путеводная нить, что она для чего-то, и для кого-то, ещё нужна в этом мире.              Вот только рыдания вырвались у девушки совсем отчаянные и горькие. Образ в зеркале рассеялся, а боль от него осталась. Она стиснула грудную клетку и точно укусом отсекла крылья, невидимые в этом облике. Скатра рухнула на колени, схватилась за свою изрезанную руку и зарыдала отчаянно, громко, в голос.              По крупицам собранный кусочек самой себя разбился. И собирать новый у Скатры не было ни сил, ни желания.              Но теперь у неё появилось дыхание. Осознание, что подле неё уже есть Истинный — Лусакан. Чёрный дракон, объятый самой ночью.

* * *

             Скатра училась принимать своего Древнего Бога и улыбаться ему. Он колкий, насмешливый, но в какой-то мере заботливый. Он даровал знания и силу, вёл в тёмные времена и утирал слёзы после кошмаров. Солас, конечно, когда-то и вовсе не допускал до неё кошмаров, но…              Вместе с Древним Богом пришёл статус. Осанка, умение держать себя и роскошные одежды. Пришли почитатели, что видели и в Скатре божественную фигуру — ночное пламя, лунный огонь, отсветы разноцветных звёзд. Это была дурость, от которой девушка кривила губы, но молчала. Ей больше по душе были сравнения с солнечным светом и золотистыми полями, с горящим лесом и уютным камином. Ей нравилось быть искоркой от камина, дымкой в предрассветном тумане, вестницей тепла и солнца. Ей нравилось восприятие Инквизиции, родное и греющее душу.       Но Инквизиция осталась за спиной. Лишь одно письмо было отправлено в это прошлое. Искреннее, с благодарностью, с нежностью и печалью. Скатра собрала крошево самой себя и вложила в эту бумагу, что сгорела в камине Скайхолда, едва была прочитана. Инквизитор не написала ничего в ответ, но отчего-то драконица была уверена, что та поняла и приняла её решение и желает ей только счастья.       А как же сильно, нестерпимо, Скатре хотелось узнать что-то о Соласе. Об отступнике, что однажды ушёл, растворился в сонных тропах, не оставив после себя ничего, кроме прекрасных рисунков. Один из них был посвящён яркой золотисто-красной драконице, такой подробный и напоенный всем восхищением художника, всем его обожанием. Только Скатра об этом рисунке ничего не знала.       Зато Скатра знала, как улыбаться высокопоставленным людям, держа под руку своего ночного бога. Как пить красное вино, то самое, что делалось из крови и слёз рабов. Как резать руки и одним движением ладони уничтожать чужие головы, даже не посмотрев в сторону врагов. Магия крови её была удивительно сильной, напоенной драконьей жизненной энергией. Таким же было яркое пламя. Но вот холод силы божества каждый раз обжигал до боли и выедал новые серебряные пряди в волосах.              И всё реже и реже Скатра возвращалась к той себе, что была вольным драконом. Что могла без страха подняться в воздух, когда ей хочется, и улететь на несколько дней в горы, чтобы просто искупаться в снегу. Тело эльфийки всё чаще ощущалось противными оковами магии, а крылья начинали болеть и дрожать до судорог в лишённой их спине, нуждаясь в свободе.       Во время одной из встреч со своим богом Скатра вняла голосу драконицы внутри себя. Уже совсем взрослой и отчаянно просящейся на свободу, размяться, скинув с себя драгоценные тряпки и ответственность. Тёмные одежды комом упали к ногам, обнажив взгляду бога стройное тело, и с лёгкой улыбкой Скатра позвала его за собой в небо.              Лусакан пошёл следом. Лусакан взмыл вихрем чёрных крыльев, продолжением самой ночи. И в том долгом драконьем танце он казался тьмой, что вот-вот поглотит неосторожную искорку. Золотисто-красную, гибкую и вольную, словно одним своим видом призывающую рассвет.              Уже позже, опустившись лапами на землю, Скатра застыла от осознания.              У её бога ночи были карминово-красные глаза, точно осквернённый лириум.              И драконица сбежала. Сорвалась от той лжи, в которую загнала себя сама своим желанием найти себе хоть какое-то место, в панике, ужасе и потерянности. Скинула оковы платьев, выдрала силу из своего тела, выжгла. На месте божественной ночной метки остался ужасный красный шрам, но кожа сделалась чистой, а огненная магия перестала отравляться вечным звёздным холодом.              Это был яростный побег из когтей двух драконов. Разбитые за спиной элювианы, чтобы не дать проскользнуть следом. Кровь, хлещущая из порезанных рук, забивающая глотку. Боль, отравляющая разум и тело, сводящая всё судорогой.       Бой с противниками, одно имя которых наводило ужас. Но Скатра только скалилась, смеялась и танцевала в хороводе крови и огня, ничуть не боясь двух крылатых монстров. Не слушая их шёпот и зов. Скатра была предрассветной драконицей, а солнцу никогда не навредит ночь, какой бы тёмной она ни была.       Завеса зеркал увела её далеко, запутала её следы, потеряв их на островках среди вечности. Элювианы вывели в реальный мир, упоительно существующий. Стоило ощутить свежий воздух, почувствовать прикосновение рассвета к воспалённой ожогом коже, как Скатра сдалась. Ноги коснулись свежей прохладной травы, едва сделав несколько шагов, прежде чем девушка без сил рухнула в неё.              Единственной её мольбой было спасение. Пусть даже в смерти.

* * *

             Солас касался руки аккуратно, практически неощутимо. Водил пальцами над бугрящейся кожей, легко управляясь с прохладной целительской магией. Ожог на руке Скатры был ужасным, угрожая и вовсе лишить её конечности, если ничего не сделать с ним как можно быстрее. Огненная природная сила девушки смогла справиться с магией-оковами-меткой, стереть всё это с души, но платой за это стала огромная боль.              Лихорадка мучила Скатру ещё несколько недель. И каждый из этих дней у её постели появлялся Солас. С водой и целебными отварами, с мазями, с заклинаниями. С книгами, с рассказами о происходящем, с уютным молчанием. С тихим зовом по имени и ласковым шёпотом, которым сопровождались прикосновения к волосам. Золотисто-алым, точно чешуя драконицы, и восхитительно завивающимся во всей длине. И седина прядей была ярким серебром, которое хотелось путать в пальцах и целовать, целовать, целовать.              Ни один кошмар не коснулся сознания Скатры за время её сна, каждый демон ускользал в ужасе от оскала огромного волка, что сторожил её покой. От боли не осталось и отголосков, когда она раскрыла глаза, слепо шаря взглядом по полутёмной комнате. Были изнеможение, голод, истощение. Но не было холода, не было боли. И не было страха.              И одиночества тоже не было.              Солас перехватил целую руку девушки своей, так нежно и осторожно стиснул пальцы. Вскинул брови и склонился чуть ниже к её лицу, улыбаясь так, будто случилось что-то бесконечно счастливое. Взгляд его — глаза голубые, точно горные озёра, — был полон невысказанной отчаянной ласки. И молил, молил, молил — выслушать, не оставлять, подпустить.              Сотни, тысячи слов повисли искрами надежды в этом помещении.              Движение пальцев по пальцам совсем едва заметное, а в темноте улыбку и вовсе тяжело различить. Но Солас смотрел жадно и пристально, потому увидел всё это. Выдохнул, точно его в лёгкие ударили, и рывком спрятал лицо на плече у Скатры.              — Привет, родная.              Древняя кровь — кровь драконов. Все первородные, все эванурисы — драконы. И даже Ужасный Волк, которого рисовали шестиглазым зверем, имел на самом деле крылья и черную, как ночь, чешую. Скатра помнила это из уроков Древних Богов.              Но вот узнала она своего Истинного, своего дракона, что явился ей в отражении зеркала, по его голубому взгляду. И по тому, как сильно и долго рвалась её душа к нему, и как она блаженно затихла сейчас, наконец успокоившаяся.              Скатра смеялась, смеялась и плакала, проклиная практически весь мир. Срывалась на скулёж, заходилась истерическими рыданиями и крупной дрожью. Собирала себя по кусочкам, пока её качали в крепких и нежных объятиях, обещая на ухо, что теперь всё будет хорошо. Прося прощения за ошибки и дурной характер, за сказанное и невысказанное.              Но всё то, что хотелось сказать, нашло выражение в другом языке. В прикосновениях губ друг к другу, в объятиях и взглядах глаза в глаза.              А позднее — и в совместном полёте, что шёл по кромке между ночью и рассветом. Упоительном, долгом. Перетекающем в вечность.       

      * * *

      — Я был совсем юн и горяч, когда решился воспользоваться этим заклинанием, — смех у Соласа был подобен бархату и урчанию зверя. Скатра щурилась на него, прикрыв ладонью глаза от яркого света солнца. В их комнате почти всегда было светло и уютно, в их комнате жил ветер с запахом свежей травы и хвойного леса.       — Я тогда увидел золото и огонь. Ничего не понял, только чешую едва-едва рассмотрел. А потом не было возможности рассмотреть снова. Я… понятия не имею, почему не сказал тебе об этом сразу.       Шумно фыркнув, Скатра отложила древние книги со своих колен и подобралась ближе к возлюбленному. Коснулась покрытой шрамами ладонью его лба, погладив едва заметный шрамик над бровью.       — Дурак ты, Ужасный Волк, — с насмешливым оскалом заключила она.       Солас только улыбнулся, так знакомо и нежно прищурившись.              — Ещё какой, — шёпотом согласился он.