иллюзия свободы

***

Забег, похожий на финал Олимпиады в категории спринт, где важно успеть преодолеть жалкие сто метров, чтобы спасти свою жизнь. Зловонное дыхание кусак заползает прямо за шиворот вместе с их загребущими лапами. Слово «жизнь» для них уже давным-давно ничего не значит, поэтому отобрать её у ещё тёплых, вкусно пахнущих кровью существ не взовëт к умершей совести. А на счёт последнего Хакон вообще не сомневался. У него разодран бок, и бедро после неудачного падения с крыши пересекает большая царапина. И вот что смешно: вместо того, чтобы расстраиваться из-за отсутствия сильных обезболов, его заботила целостность любимых джоггеров. Он их холил, лелеял, стирал, зашивал, а они порвались после столкновения с жестокой реальностью и куска арматуры в куче мусора, куда приземлилась его царская французская задница. Короновать её успели на одном из пивных конкурсов в «Рыбьем глазе». Барни очень уж расстроился, получив почётное второе место, поэтому ему выдали утешительный приз: пересадили бухенького Винченцо к нему на колени и дали им минуту на поцелуи. Даже ради приличия отвернулись, хотя половина присутствующих никогда не признается, что тайком подглядывала через натёртое до блеска стекло бутылок из барных запасов Николас. Иногда тому и правда нечем было заняться, да и стаканы уже наскучили. Стоит вносить разнообразие в скучную рутину, что случается даже в мире постапа. Сука, вот не дай Вальц я сдохну прямо здесь. Так максимально тупо откинуться практически рядом с границей Вилледора. У Хакона летят искры из глаз, когда вдруг из-за угла вылетает Эйден и сбивает его с ног. Он ударяется головой при падении о капот одной раздолбанной тачки и вырубается. Сквозь муть бессознанки слышен хруст ломающихся костей, предсмертные (второй раз походу) хрипы и раздражённое ворчание неудачливых кусак. Из таких вот и получается небезызвестная зомбятная вода. Затылок ноет, но пробуждение довольно приятное, ведь всё же сам пилигрим над ним хлопотал, осторожно похлопывая по щекам.       — Давно не виделись, малыш.       — Мы спим вместе и я просто ушëл всего лишь на день по делам…       — Это не мешало мне скучать по тебе и мечтать о встрече, даже если на неё я могу явиться по частям, — бегун несмешно шутит, что заметно по нахмуренным бровям парня и ему приходится проявить все свои таланты воспитанные за много лет отношений с другими людьми, чтобы его успокоить. От мягкого поцелуя в центр ладони, с которой нагло стянули перчатку, Эйден стонет, прикрыв трепещущие очень быстро от смущения ресницы. От такой простой ласки и коронного щенячьего взгляда сложно было устоять. И каждый долбанный раз сердце предательски ухало в желудок от приятных чувств. Хакон морщится и хмурится от жжения в ноге, но не даёт даже себя перевязать. Позже позже. Всё же ему в руку впивается шприц из армейской аптечки и становится немного полегче. Хотя бы уходить противная режущая боль, от которой мерзотно сводило низ живота. Я…кхм…всё-таки уже мы…покинем Вилледор, а он всё никак не уймётся. Пора бы уже стать чуточку серьёзнее. Нежности рано или поздно заканчиваются. Тем более новые полчища кусак всё продолжали прибывать. Парочка из них умудрилась даже нацелиться на самую вкусную филейную часть, но успела только вяло махнуть руками и обречённо клацнуть остатками зубов. Кто-то даже умудрился потерять челюсть и не заметил этого. Хакон трёт ладонью ноющий затылок и хватает свободной парня, утаскивая его в безопасность — на крышу. Именно там можно было в последний раз взглянуть с высоты на город, устроив скромное и внезапное свидание. Спонтанность в таких делах у них уже давно вошла в привычку. Не было особо времени на обустройство комфорта, так что все проходило немного в спешке и довольно легко перетекало в секс. Эйден поддаётся своим желаниям, чужому обаянию и магии момента. Он не отказывается от поцелуев, когда они оказываются вне зоны досягаемости кровожадных тварей. Вот только опускается на одно колено для начала, хватается за иглу, которая безжалостно впивается в кожу и зашивает. Вот только потом прижимается к чужой груди, обхватывает рукой талию и буквально засасывает бегуна. Язык обжигается о другой, и слюна перемешивается вместе с дыханием. Мокро, липко и жарко, но безумно приятно. Притираясь бёдрами и тазом, можно было легко заметить довольно твёрдую заинтересованность в горизонтальном продолжении банкета. Каждое прикосновение пальцев пилигрима под курткой заставляет Хакона дрожать.       — Всё же ты довольно озабоченный, старик.       — Будто сам не такой, — за наглый ответ бегун получает укус за самый кончик носа. Больно, но эта реакция на приставания показалась мужчине милой. До секса у них не доходит. Времени нет, да и возможности добраться до нормальной кровати тоже. Ограничиться приходится обычной взаимной дрочкой. Спрятавшись в глубину крыши за ветками разросшегося дерева. Обмениваясь глубокими поцелуями, засосами, влажными касаниями в нижней части живота. Эйден знает, где сжать, где провести пальцами, чтобы оргазм заставил колени ослабеть. Хакон всё же искуснее в этом деле, поэтому и его щипки за бёдра, массаж вдоль линии позвоночника полностью выбивают из колеи парня. Тот даже кончает раньше и уже с трудом доводит до грани партнёра. Сложно всё-таки это делать, когда перед глазами мельтешат цветные круги, а расслабленность затапливает разомлевшее тело. Дневное солнце своими лучами щекочет затылок даже сквозь плотную крону из листьев, и пилигрим довольно жмурится. Ещё секунда, и он будто бы замурлычет, подставляя под тепло живот. Обтеревшись и убрав все следы преступления, разворачивается спиной к бегуну и выходит на открытое пространство. Улыбаясь и потягиваясь, щëлкает суставами и делает вид, что всё у него в порядке. Пока в голове хаотично проносились мысли о том, что скоро всё у них кардинально изменится. Нелегко переступать через свои чувства, но заражение не остановить и не выкинуть, как использованный презерватив или пластырь. Сравнение, конечно, бездарное и отвратительное, но именно так себя чувствовал парень. Нежно опутывавшие запястье пальцы обжигали и делали особенно больно. Каждый пылкий взгляд, будто бы случайно брошенный на розовеющие от пристального внимания щёки, наносил сильный удар по рассыпающемуся сердцу. Хакон не замечает совершенно чужого смятения и не ожидает поэтому нападения сзади. Вот только он наслаждался чистым воздухом свободы за пределами Вилледорских стен, только вот осматривал открывшееся перед ними пустое безлюдное пространство, как получил сильный удар по затылку и отключился. Эйден, глотая слёзы, прижал напоследок к груди безвольное тело мужчины и поцеловал его в висок. Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности. От меня только один вред, зло и неприятности. На всякий случай парень подрубает таймер на уф-факеле чтобы тот включился именно в определённый момент, тогда, когда темнота начнёт опускаться и заражение начнёт активироваться. Он даже поделился парочкой полезных вещиц, чтобы легче было добраться…до нужного места. Параличом сковало ноги, но всё же пришлось уйти, потому что так надо. И всё же бросить на произвол судьбы любимого без сознания Эйден не мог. Он достал из рюкзака бинокль и, отойдя на приличное расстояние, пропав полностью из зоны видимости, принялся наблюдать. Хакон просыпается от головной боли, и за час до заката — он это понял, осмотрев тикающее устройство под ногой. От осознания того, что предательство и одиночество вернулись ему бумерангом, причём довольно в большом объёме, ему стало невыносимо больно. Стоя на коленях, раздирая до кровавых полос грудь через одежду, охрипшим голосом бегун звал Эйдена, но ему, естественно, никто не отвечал. Звук скрежета зубов, кажется, достиг навострённых ушей парня, раз он с трудом удержался на месте.       — Ну спасибо, малыш, знаешь с кого брать пример для подражания, — француз рычит от злости и обиды, но даже в такие минуты не может оскорбить снова пилигрима, — Ты пообещал мне, что мы вместе отправимся к океану, но похоже что для тебя твои же слова ровным счётом ничего не стоят. Поверил тебе, влюбился как мальчишка и по итогу снова остался один. Лучше бы…да пошло всё к чёрту! Подхватив упавший с плеча мешок и утерев слëзы с лица, Хакон начинает уверенно двигаться в сторону заходящего солнца. По карте и его предположениям там должен был быть жирный намёк на океан и какой-то город. Название полустёрлось и позабылось, но всегда можно было спросить у местных жителей, если те ещё остались в живых. До самого рассвета бегун двигался, практически не останавливаясь, игнорируя усталость, гудящую голову и стёртые до кровавых мозолей ноги. Кусак за пределами Вилледора практически не наблюдалось, так что неприятных эксцессов с отгрызанием конечностей не возникало. Пару раз, конечно, пришлось запачкать топор и потратить несколько лезвий, но это того стоило. Немного металлалома для отмычек, тряпки и даже приличная горсть гульденов — всё это пригодится.       — Ты вроде такое собирал, малыш, — бегун грустно улыбаясь, рассовывает по карманам две смятые пачки сигарет и заляпанный кровью бронзовый браслет. Похоже у кого-то раньше водились средства на такие украшения. Голод напоминает о себе только тогда, когда желудок начинает урчать и ощутимо сильно прилипать к позвоночнику. Сухпай, вяленое мясо и банка с маринованными сливами - вот такой вот нехитрый поздний завтрак. Эйден же будто растворяется в густоте рядом растущих деревьев и беззвучно, практически жуёт имбирное печенье. Он приказал самому себе не приближаться ближе хотя бы пятидесяти метров. Ему нужно было удостовериться, что мужчина доберётся до океана или хотя бы до ближайшего города (смотря что появится на виду раньше) в целости и сохранности. И вот только тогда можно с тяжёлым сердцем распрощаться раз и навсегда. Парень начитался в своё время сказок, и много где всё заканчивалось хэппи эндом. Но, кажется, это был не их случай. Как можно жить долго и счастливо, когда он не может контролировать толком себя в моменты обращения и в принципе свои приступы? В лесу было до безумия хорошо. Хакон чувствовал, как его лёгкие очищаются и густой туман в голове постепенно начинает рассеиваться. Даже в какой-то момент почувствовал себя окрылённым, но только с обожжëнными перьями и мышцами. А от тоски так вообще хотелось повеситься на ближайшем крепком суку. Хотя ещё больше хотелось оказаться в крепких объятиях и позабыть обо всём. На третий день пути легче совсем не стало, а на пятый появился город. Увидев полустёртую жестяную табличку с надписью «Excalibur» он даже усмехнулся. Надо же было так переназвать город. Хотя, может быть так миф о легендарном мече, спасающем от бед в руках героя, давал надежду на мир и справедливость. А этого уж точно сейчас особенно не хватало после вилледорского то «гостепреимства и дружелюбия». Местные жители по большей части курлыкали на родном бегуну французском, так что он улыбнулся довольно-таки честно, вспоминая лицо Барни, когда кто-то мог поболтать с ним на немецком. Эйден привычно замаскировался и, будто тень, следовал за ним. Он уже был здесь однажды, поэтому с относительной лёгкостью ориентировался среди красочно расписанных кирпичных домов и железных остовов небоскрёбов. Парочка местных узнала пилигрима, но, увидев знак о прошении молчания, сделали вид, что обознались. Так будет лучше. Рискнув всем, чем только можно, парень подошёл вплотную к Хакону, который с поникшим видом рассматривал что-то у одной лавочки, прижался быстро к его шее поцелуем, вдохнул напоследок аромат его кожи и погладил по плечу. Мужчина заторможенно дёрнулся, из рукава выскочило лезвие, но «призрак» уже растворился в толпе.       — Вот и пошли первые галлюцинации… Может совсем бросить пить? Ответа, естественно, не последовало, но выжившая, которая владела лавочкой с фруктами, сочувствующе на него посмотрела и положила ему в ладонь два не особо крупных яблока. Хоть какие-то плюсы. Хотя велика вероятность, что это была своего рода помощь убитому уж очень сильно на вид незнакомцу. Довольно большая разница с Вилледором, и это в хорошем ключе. Хакон перестаёт рыскать глазами по окружающим его людям и решает взобраться повыше, чтобы найти место для ночлега. У него пока не было желания тратить сбережения на такое, хотя обычно бесплатный сыр только в мышеловке. Но он не мышь, да и разобрать устройство вполне мог. Эйден сжимает в ладони пахнущий мускусом бегуна платок и еле удерживается от того, чтобы вернуться обратно к нему. Голова плыла от еле контролируемого нервного возбуждения, и ноги с трудом уносили тело подальше. Бросив последний взгляд на растерянного мужчину, он всё же «растворяется» с концами. На долгих пять месяцев отправляется подальше, оставив за спиной все возможное прошлое. Постепенно вытаскивает из души грусть о смерти названной сестры и отца. Вальца всё же было жаль, хоть он и подпортил много кому жизнь. Ну или оборвал её с концами. В случае Дилана вытащил из внутреннего мира в реальный. В Вилледор никто не возвращался. Бегун оседает целиком и полностью на новом месте, но за такой приличный промежуток времени до сих пор не чувствует себя как дома. Может потому, что это ощущение буквально развалилось после того, как его бросили. Океан был прекрасен. Огромные чистые просторы безумно солёной воды. Нефтяные танкеры уже много лет не разливали свои чернильные пятна по его поверхности, и мусор никто не сбрасывал вдоль берега, оставляя его пустым и…безлюдным. Мало кто решался прогуливаться по песку, разве то семьи или просто выжившие, где каждый сплошь вооруженный до зубов. Вот Хакон иногда баловал себя купанием в полностью обнажённом виде, не заботясь о том, чтобы сохранить скудные пожитки или прикрыть части тела ниже пояса. Всё равно никто не увидит. Да и если честно, ему плевать абсолютно было. Чтобы расслабиться и отдохнуть, приходилось отбрасывать куда подальше мысли о пилигриме. Вот только совсем не затухающая любовь и бонусом активное либидо очень уж отвлекали. Встречи и секс с кем-то другим представлял для бегуна факт измены, потому что он не расставался с Эйденом. Ну, как сам считал. Да и никто другой не вызывал таких же схожих бурлящих эмоций в крови. Никто не доводил до белого каления так же быстро, никто не остужал после отвратительно грязной пьянки, никто так не целовал и никто так не смотрел жадно, влюблённо. Хакон безумно скучал и забивал всё пустое время дня работой. Выполнял мелкие поручения в местном сообществе, напоминающим кроссовер Мисси и Базара. Военные сотрудничали активно с гражданскими, пытаясь выстроить так систему, чтобы было больше выгоды для обеих сторон. Типо все в плюсе.       — Oh ouais, Dieu! — сложно было ограничиваться одной лишь дрочкой, но бегун пока справлялся. Даже пристрастился немного к проникновению внутрь самого же себя. Видимо пустота ощущалась слишком сильно не только в душе. Пальцы на ногах поджимаются от волны удовольствия, прокатившейся вниз по пояснице, а те, что на руках, сжимают крепко основание массажёра и мужчина стонет приглушённо. Ему не хочется, чтобы все вокруг знали чем он в гордом одиночестве занимается. Только одному человеку было позволено наблюдать за этим. Как обычно не подпускающий к своей заднице бегун течёт и похабно подмахивает тазом в такт толчкам внутри себя. Флакон с маслом опасно катается по тумбочке, а под бёдрами уже образовалась приличная лужа от смазки. Вставать в коленнно-локтевую позу всё ещё было безумно стыдно, хотя так в некоторой мере было удобнее. Лёжа на спине, подоткнув под неё несколько подушек, заперев на все засовы двери. Хакон касается собственной груди, царапает вставший сосок и всхлипывает сквозь плотно сжатые губы. У него перед глазами всё плывёт стоит просто сжать в скользкой ладони головку и усилить там же трение. Член, как обычно, твёрдый, будто бы его не трогали пару дней. Видимо, стимуляция простаты оказала благодатное воздействие на далеко немолодой организм. Даже мокрые сны с участием небезызвестного пилигрима заставляли просыпаться утром со стояком и алыми ушами. Кончить после привычных быстрых фрикций внутри и снаружи также легко, как выпить стакан воды в похмельные будни. Заляпав спермой простыни и руку, бегун всё же не сдержавшись, простанывает имя любимого малыша в одну из подушек. На глаза ему попадается одна из его футболок, но он прекрасно помнит, что она уже давно не пахнет им. Аромат кожи, ромашки и мёда выветрился через месяц, как бы мужчина не старался всё сохранить. Поэтому теперь просто по ночам стискивал её в объятиях или натягивал на подушку, прижимая к груди. На большее рассчитывать, к огромному сожалению, не приходилось. Шея вскоре затекает от неудобного положения, но Маттиас продолжает рассматривать аккуратно сложенную вещицу. Каждый день он жалеет, что не смог уговорить младшего на совместный снимок. Единственное, что у него оставалось — это плакат с «тусовок» в Карнаж Холле и карандашный портрет с Чпокера. Больше ничего. У Эйдена же была половинка фотографии и рисунок. Он каждый вечер рассматривал немного хмурое и недовольное лицо Хакона, понимая прекрасно, что того Лоан заставила сделать этот злополучный снимок. Ни тени улыбки на уставшем лице, и даже малейшей заинтересованности там нет. Хотя и девушка особо счастьем там не сияла. Наверное, они попытались как-то продлить рушащиеся отношения путем такой милой вещицы, что обычно делают парочки. Смилостившись над своим сердцем, парень возвращается в Excalibur (название города он каждый раз произносил в голове голосом Хакона, представляя его четко уловимый французский акцент). Ориентироваться в смутно знакомой местности не составило труда — все же карта сохранилась, да и местные провели. От знакомой курточной зелени и ярко—желтого пятна на ссутулившейся спине становится удивительно легко в груди. Бегун сидит на выступе полуразрушенной стены и курит. Затягивается и с тихим вздохом выдыхает пахнущий не так уж крепко табаком дым. Чёрт, я так скучал. Надеюсь, что он у него всё хорошо было. Понаблюдаю пару дней и отправлюсь дальше. Неосторожно поворачиваясь, Эйден производит слишком много шума, и на это незамедлительно следует реакция. Хакон взлетает с места заторможенно, но успевает заметить такую дико знакомую мордочку. Руки на автомате тянутся к самому любимому человеку, но рыбка довольно быстро ускользает из сетей. Погоня выдается насыщенная, хотя довольно непродолжительная. Несколько длинных прыжков через перилла, протискивание через толпу выживших и, наконец, финал в виде кувырка.       — Малыш, господи, подожди, — хватка железная и донельзя упрямая, поэтому пилигрим недовольно шипит, но не вырывается. Бьётся как пойманный в капкан зверь и затихает для приличия, чтобы не привлекать лишнего внимания.       — Отпусти меня… Я опасен.       — И поэтому ты бросил меня на сраных пять месяцев и три дня. Я, le salaud, — это слово произносится очень тихо, но чутки ушки всё улавливают, — считал все эти дни и даже завёл календарь. Прекрасно знаю что ты не настолько безопасен, но и я не идиот. Голос бегуна дрожит, а ладонь начинает потихоньку потеть от нервного напряжения. Он не сводит ни на секунду глаз с парня, пытаясь будто запомнить снова его лицо. Впитать, как губка, каждую морщинку, каждый далеко не равнодушный и совсем не холодный взгляд (хотя, тот точно пытался его таким сделать). Губы оказываются такими же нежными, а талия такой же твёрдой. Эйден отвечает на поцелуй неосознанно, но довольно охотно. В голове больше не пищит назойливая мысль о том, что пора бы уже сваливать и оставить, наконец, в покое весь мечтательный бред. Они оба искрят и будто готовы сожрать друг друга. Даже отпускать первым никто не хотел, вот только подозрительное хихиканье и шуршание в нескольких метрах сильно отвлекало. Ладони пилигрима, горячие и довольно жадные, раз сжимаются со всей силы на крепких бёдрах, стоит просто оказаться в далёком от лишних ушей месте. Ловкие пальцы расстегивают ширинку и дразняще тянут за волосы на лобке. Хакон рычит недовольно и кусается за шею, потому что рассчитывал на что-то понежнее. Разрыв был приличный, вот и отвык от присущей их отношениям дикой динамике. Поэтому позорно всхлипывает, стоит лишь коснуться давно уже вставшего члена. Эйден и сам хнычет от переполняющего организм возбуждения и трётся беззастенчиво своим пахом о чужой. Он дико скучал по их близости и уже не мог совсем себя контролировать, особенно когда внизу и внутри всё дико зудело.       — У меня никого не было…ты же знаешь, что я человек компанейский, но с такими вещами проблемы.       — Это хорошо, малыш. Смущаясь собственных желаний и порыва, бегун залезает на кровать, встаёт на колени почти у самого края и, оборачиваясь через плечо, приглашающе подмигивает. Колени не выдерживают напора от парня, и они медленно разъезжаются в стороны в пределах гибкости организма. Штаны вместе с нижним бельём падают на пол и остаются там лежать неприметной кучкой. А вот каждая верхняя часть снимается с благоговением. Расстегиваются ремни, поднимается вверх кофта вместе с неизменной драной накидкой. Эйден впивается осторожно зубами в голое плечо, стоит ему только показаться из-под бесконечных слоев ткани, и оставляет яркую метку. Старые уже давным давно сошли, поэтому алые пятна новых не помешало бы поставить. Там, где уже есть. Потом на лопатке, внутренней стороне бедра и на обеих ягодицах. Растягивать мужчину было одно удовольствие. Два пальца вошли так легко, что пилигрим на мгновение даже заревновал. Но вот дальше пришлось приложить усилие — сразу отпустило. Обычное развлечение, бонусом к дрочке, не более. Эйден в слух никогда не признается, но он однозначно сильно смутился, когда от чужих стонов и влажных шлепков при каждом проникновении у него встало ещё сильнее. От активно сжимающегося растянутого отверстия и стекающей с члена смазки и Хакону хотелось завыть. Он впервые за пять месяцев чувствовал себя по-настоящему целостным и «наполненным». Поясница хрустит и сама прогибается под горячим напором, но выдерживает и даже привычно не клинит. Биомаркер поскрипывает, но таблетки и УФешка не дают выйти заражению из-под контроля. Эйден бегло смотрит на зелëные полосочки и успокаивается, только когда единственная алая исчезает. Колкая щетина царапает нежную кожу лица. Но поцелуи прекращать он не собирался. С теплотой и нежностью отзывался на каждый, не забывая толкаться в тесное нутро. Пальцы плотным кольцом обхватывают член, и бегун стонет в подушку, толкаясь бесстыдно тазом навстречу. Внизу живота сворачивается приторно-сладко тугой узел, также как в это же время в груди сжимается сердце. Резко сменив позу, Хакон осторожно укладывается на пощипывавшую от укусов спину и буквально вытягивает весь воздух, старательно целуя. Каждый сантиметр кожи лица не остается без внимания, и каждый миллиметр губ, напротив, теперь пылал.       — Навёрстываешь упущенное, вытрахивая из меня душу?       — Именно, старик. Так что прекращай болтать и используй свой язык иначе. Очень уж долго они не виделись. Внутри всё сносило пламенем умирающей тоски и заменялось тихой гаванью любви вновь. Будто из пепла их прошлой жизни образовался пляж, а пролитые за эти месяцы слёзы от расставания слились вместе в океан спокойствия. Бёдра неконтролируемо дрожат, и бегун хватается за собственное колено, чтобы проще было подмахивать в такт движений. Грудь, влажная от пота, очень уж привлекает внимание, и Эйден слизывает тонкую дорожку влаги. Морщится, перекатывая горько-солёный вкус на языке, но не находит его слишком уж неприятным. Запах мускуса с нотками лаванды и железа (от любимых мужчиной лезвий) у него в любом случае сносило голову. Тёмные соски так и манили для укуса, но, сжалившись, парень просто сжимает их аккуратно пальцами, доводя до исступления. Не сдержавшись от слова совсем, пилигрим кончает внутрь Хакона, обхватывая его руками под лопатками. Они благополучно забыли о презервативе, поэтому стоит только им обоим, выйдя с трудом из неги оргазма, как начинается довольно нудный, но очень важный процесс чистки. Тихо бурча извинения за такой финт, Эйден подключается по полной, используя собственный язык и пальцы. Этим он и буквально выдоил остатки спермы из уже дрожащего от боли и наслаждения бегуна. Тот даже уже начал просить пощады, взмахнув пару раз сползшей с подушки белой наволочкой.       — Calme-toi, petit. Оставь остальное на завтра, а то ресурсы-то закончатся. Разве что если тебя возбуждает полусонное нечто, что не будет совершенно сопротивляться. Я ведь ещё хотел и тебя попробовать.       — Пошляк. Так уж и быть.       — Главное не уходи как в прошлый раз. Я тебя привяжу и никуда больше не отпущу. Фыркнув, Эйден целует уже давно не злящегося на него Хакона. Он устраивается у него под боком и, мягко поглаживая зажившую кожу рядом с шрамом от кастета, делает вид, что не замечает властно сжимающей его ягодицу ладони. Вместе они точно не пропадут, если только будут находить компромисс и обговаривать все возникшие проблемы.