Лошадь

Боже, боже, сколько раз Жан представлял их первую ночь вдвоем? Сотню, тысячу – с того самого момента, как он впервые понял, что при каждой встрече с Армином его сердце начинает биться быстрее. Сколько ему тогда было?.. Не важно. Жан и не думал, что его самая сокровенная мечта может сбыться, но… Чудеса случаются. Те мысли все были похожи. В них Армин был таким, каким Жан привык его видеть – робким, слабым и невероятно милым, смущающимся и скромным. Его, Жана, Армин всегда стыдливо отводил глаза, прикрывая их руками, зарывался носом в подушку, лишь бы никто не видел его румянца… Да, фантазии всегда отличаются от реальности – и сейчас Жан понимал это, как никогда. Армин был совсем другим. Казалось, он преображался, стоило ему оказаться у Жана в объятиях – и от болезненного самобичевания не осталось и следа, а на их место пришли лишь спокойствие и какая-то взрослая решимость, уверенность и… гордость. Смешно, но Жан сам ничего и не смог-то сделать. И не нужно было – казалось, Армин вовсе и не девственник, а уже опытный коварный соблазнитель, которому всего-то и нужно – добраться до самой подкорки, самых потаенных желаний Жана… И выудить их наружу. Чтобы заставить краснеть от стыда, чтобы насладиться чужой беспомощностью. Не было ни нервов, ни слез, ни даже тени сомнения – Армин просто действовал, со слабой лисьей улыбкой шепча всякие непристойности, от которых у Жана возникала вполне нормальная физиологическая реакция. А у кого бы не возникла – на этот хрипловатый шепот, на этот розовенький язычок, облизывающий влажные губы, на эти голубые глаза, что смотрят уже вовсе не с невинностью и непорочностью, а интересом, свойственным диким животным. И такому Армину Жан был готов сам отдаться. Потому что он понимал: никогда, никогда в постели он не будет доминировать. Не с этим ребенком. Ничего, ничего не мешало взору Жана: ни простынь, откинутая куда подальше, ни подушка, которой в конце концов он и сам стал прикрываться, и которая отправилась вслед за простыней, ни одежда, которую Армин снимал медленно, оголяя острые плечи, локотки, бедра и самые мысочки ног. Даже полосы загрубевшей кожи, что въелись в молочное тело после стольких тренировок с устройством пространственного маневрирования, даже они не отталкивали, а вызывали лишь желание прикоснуться. Но Жан не смел. В тот момент, когда он все-таки начал действовать, решил подмять Армина под себя, шепча что-то про расслабление, нежность и вершину блаженства – боже, как глупо это звучало, Жан только сейчас это понимает - ему не позволили. Просто не позволили, пригрозив так и вовсе приковать к постели. И, черт, это было страшно. Армин был идеален. Идеален от каждого светлого волоска до кончиков ногтей, его тело было будто рождено для того, чтобы дарить удовольствие – как физическое, так и моральное, даже почти нравственное – все-таки, Армин на редкость хорошо умел забираться в мысли других людей, открывая самые потаенные кусочки мозга и лаская их сладкими словами, от которых потом оставались лишь две мысли: подчиниться и принять. Он умел манипулировать людьми, о, он умел, общение с бывшим командующим Ирвином явно пошло ему на пользу. И Жан чувствовал: еще немного, и он не сможет пошевелить и мизинцем – и тогда Армин сможет творить с его телом все, что пожелает. Хотя, похоже, он уже это делал. Армин не попросил быть нежным, не попросил соблюдать осторожность или взять на себя ответственность, как думал Жан. Нет, он сказал расслабиться – и уперся руками в широкую грудь. Он не торопился, о, нет – он дразнил, почти нарывался, но контролировал ситуацию. Потирался мягкими бедрами, яичками, не торопясь и просто чего-то ожидая – пока, наконец, не позволил Жану схватиться руками за округлые полушария. Схватиться, зашипеть и оставить несколько царапин на бледной коже. Боже, внутри он был прекрасен. Горячий, тесный и узкий, Армин сжимал его так сильно, на грани боли… Хотелось плакать как девочка и выть словно волк, хотелось рвануться, опрокинуть это, казалось бы, слабое тело на кровать и просто животно вколачиваться в него, наплевав, быть может, на слезы и мольбы. Но Жан знал – одна попытка, и ему не поздоровится. Потому что Армин не любит самодеятельность. Его сбивчивое дыхание, его хриплые стоны словно обволакивали Жана, и он словно ничего не замечал. Чувствовал только руки, упирающиеся в его грудь, да легкую дрожь ног, видел прикрытые, подернутые дымкой голубые глаза, стекающий с висков пот да разбросанные по острым плечам светлые локоны – и Армин позволял ему на это смотреть. Позволял, не закрыл ему глаза ладонью. А потом он откинулся назад и насадился так глубоко, что Жан даже вскрикнул. И сжал его бедра сильнее. Сильно, жарко, глубоко и необыкновенно. Так, как может только Армин – казалось, ему совсем не сложно. Даже финал не стал окончанием – просто голубые глаза посветлели, а взгляд стал строгим, хищным, а ладони накрыли руки Жана. И все продолжилось. Уже более спокойно, с тихим, ровным дыханием, спокойным взглядом и легкой улыбкой, тело, казалось, спокойно принимало все, что ему давали – и, боже, Жан помнил, в какие моменты Армин бывал так же расслаблен, спокоен, но и сконцентрирован – пусть это и не заметно. Во время поездки на лошадях. Да, во время тех самых прогулок на лошадях, когда Армин становился умиротворенным, спокойным и… удовлетворенным. Во всех смыслах. Именно тогда Жан отвлекался, смотря, как ровно, красиво Армин держит осанку, как спокойно его пальцы поглаживают поводья, скользя по темной коже, как плавно покачивается он в седле, как развеваются его светлые волосы… Как грациозно он ведет лошадь, полностью подчиняя ее себе, становясь с ней единым целым, используя ее лишь для того, чтобы завершить нечто, нужное только ему… И Жан понимал. Он – та самая лошадь. Та самая лошадь, которая любит своего хозяина, которая подчиняется, которая никогда не сбросит своего седока. Которая безоговорочно идет туда, куда повернута голова – а Армин ее поворачивает. Умело, со знанием дела, не забывая и про самого Жана, но, все-таки, концентрируясь на себе, а Жану позволяя исполнять эту роль. И Жан был готов стать этой лошадью. Только чтобы видеть Армина в таком виде, только чтобы снова, снова позволить ему взять над собой верх. Только чтобы вместе смеяться с ним, вместе плакать, болтать о чем-то – он согласен по ночам становиться хоть тяжеловозом, не важно. Он будет смотреть на Армина с обожанием. Потому что больше так не сможет никто.