Здесь поцелуи и фотографии

Энид всегда спешила, почти сбегала в Невермор подальше от дома, подальше от осуждения, непринятия, грубости, нелюбви, подальше от семьи, особенно от матери с её постоянными расспросами-указами-упрёками-недовольствами-приказами-насмешками. Ты точно обратилась или пытаешься привлечь внимание этим способом, потому что другими уже не выходит, Энид? Когда ты уже перестанешь красить свои волосы, Энид, это не соответствует поведению настоящего волка! Такими темпами ты скоро скатишься по учёбе! Волчий бог, да ты скорее вшивая псина, а не волчица, как давно ты научилась выпускать когти? Хочешь, чтобы мы забрали тебя из Невермора? Думаешь такая дрянь может там учиться, среди других детей, которые в сто раз лучше? Когда ты перестанешь нас позорить, Энид? Не вынуждай меня покупать тебе намордник. Почему твой брат сказал, что видел как ты общаешься с вампиршей? Тебя научить выбирать себе правильное окружение? Не заставляй меня объяснять тебе элементарное! Ты всегда будешь ставить родителей в неловкое положение? Отвратительно, Энид, ты ничего не добьёшься. Таких выскочек как ты следует запирать в подвале. Волки не гордятся, они просто делают! Ты думаешь, что волк с таким багажом самодовольства как у тебя может существовать? Тебе уже выдали медаль за спасение школы? Как жаль, что ты никому не нужна. Кто эта твоя соседка-психичка? Почему ты так разговариваешь с матерью, кто тебе разрешал хамить? Энид прекрасно знала, что последние два вопроса, всё чаще и чаще повторяющиеся, связаны между собой. Кто эта твоя соседка-психичка? Ты о той, которая показала мне, что выпускать когти — не слабость и безрассудство, а возможность себя отстоять? Которая смогла принять каждую мою заморочку? Которая думает, что я не вижу как она улыбается, когда заходит в комнату и видит как мы с Вещью обмениваемся советами по маникюру? Ты об этой соседке-психичке? Которая дала мне надежду, что я смогу стать хоть кем-то важным; кем-то, кому не нужно учиться только на отлично; в полном обороте выть на луну раз в месяц вместе со своей стаей; кем-то, кто может самовыражаться через любой яркий лак для ногтей, жёлтую мини-юбку или поражающие своими размерами ослепляюще-розовые каблуки в четыре дюйма, от одного мимолётного взгляда на которые зрение падает сразу на несколько единиц. И возвращаясь на учёбу после очередных выходных прошедших с угрозой семейной драки и в последний момент не случившегося физического насилия, Энид, уставшая больше чем отдохнувшая, натягивает на себя самую доброжелательную и обворожительную улыбку из своего арсенала и сделав шаг в холл удивлённо ахает: на тёмных стенах Невермора, хаотично разбросанные и взрывающие изобилием ярчайших оттенков переливаются под солнечными зайчиками её фото. Десятки фотографий на которых она улыбается; разговаривает с Аяксом и Бьянкой; машет кому-то оставшемуся за кадром; красит бирюзовой подводкой глаза, сидя за столиком во внешнем дворе; стоит в магазине, выбирая подарок Ксавьеру на день рождения; обнимает Йоко; смотрит на небо, где среди облаков после грозы мигает двойная радуга; пробует чёрный кофе с двумя порциями сливок без сахара в кофейне где раньше работал Тайлер; отвернувшись, обижается на Вещь, упорно отказывающегося рассказывать куда пропала Уэнсдей; бегает от Юджина, который пытается поймать её сачком и ещё и ещё различные оттенки её жизни запечатлённые и застывшие на прямоугольных, квадратных и даже круглых клочках бумаги. Д е с я т к и снимков. И у неё есть только один человек на уме, который смог бы это организовать. Энид подпрыгивает на месте хлопая в ладоши и за секунду срывается на бег, а каблуки её туфель отбивают быстрейшую в мире считалочку по лестничным ступенькам.

***

Аякс Петрополус читает домашнее задание по истории, когда Энид врывается в его комнату. — Не могу поверить, что ты это сделал! — Энид крепко прижимается к его щеке, не дожидаясь хотя бы приветствия и не уделяя внимания такой мелочи сама, — Подумать только, у нас два месяца через двенадцать часов и тридцать семь минут и ты устроил такой чудесный подарок! Энид мимолётно касается, целует-целует-целует его, оставляя персиковый блеск по всему лицу своего парня. Губы, брови, лоб, щёки, нос — смеющийся Аякс кажется ей таким красивым, что где-то в грудной клетке что-то ёкает по-особенному сильно, отдавая лёгкой болью в виде бабочек в животе и предвкушения. — Подожди-подожди, — останавливает он её, смеясь, и Синклер замирает, — о чём ты, Энид? — Как о чём? О фото в холле конечно же! Ты просто обязан мне рассказать как ты смог это провернуть! Я жду! — Волчица перекатывается набок и, подпирая голову рукой, в ожидании смотрит на Аякса. — Ээээ, видишь ли, это не я, — парень пожимает плечами. — Не ты? — Энид теряется, широченная улыбка (первая искренняя за все выходные!) угасает, теряется в непонимании и растерянности. — Тогда кто? — Детка, не знаю, правда. Я вернулся сегодня с утра, но фото уже висели. — …висели? — Да, понимаешь, я вообще без понятия как они оказались там! Ты очень красивая на них, но я не имею ни малейшей догадки как и благодаря кому они там оказались. Честно, я даже немного приревновал - фотограф явно тебя очень любит - и надеялся, что ты сама расскажешь мне о том кто это. Потому что снимки вышли просто отвальными, я бы хотел взять пару уроков. — Но кто… — Энид хмурится, садится, отворачиваясь от Аякса. Всем своим существом уходя вглубь своих мыслей она старается получить на сей раз правильный ответ. Кто всегда был рядом с ней? Кто мог сделать все эти снимки, да так, что она со своим волчьим зрением ничего не заметила? Кто… Энид давится собственной догадкой…не может быть. Фотограф явно тебя очень любит. — Я вернусь! — кричит Синклер, выбегая из комнаты, не слыша ответа Аякса, полностью сосредоточившись на своей цели. Только одного человека нет рядом на снимках. И только одна девушка во всем Неверморе, нет, во всём чертовом мире, может незаметно подкрасться к любому человеку. Уэнсдей Аддамс встречает её постепенно ускоряющейся приятно волнующей сердце мелодией своей виолончели которую, судя по всему, написала сама и относительно недавно, закрытыми глазами и подобием транса. Энид уверена, что мелодия новая потому что до этого не разу не слышала её. — Ты! — Синклер тычет в неё пальцем и Аддамс прекращает играть, открывая глаза. — Я — она встаёт, откладывая смычок и инструмент в сторону, внимательно, чуть сощурившись смотрит на Энид. — Говори, мне нужно быстрее вернуться к игре. — Это ты. — Мы уже выяснили, — Уэнсдей складывает руки на груди и поднимает бровь, выглядя намного суровей чем до этого. На секунду Энид жалеет, что перервала её, ведь мелодия в конце концов была и правда чудесной, но отступать, когда дело касается одной занозы под хвостом не входит в её кодекс хорошего волка. — Ты развесила мои фотографии. — Не понимаю о чём ты, — моментально врёт Уэнсдей не моргнув и глазом. — Избавь меня от, как ты там любишь говорить? — Энид наступает на неё, делая маленькие шаги вперёд, в то время как Уэнсдей отступает назад аккуратными шажками, ни разу не обернувшись. — своего вранья, да? Ты их развесила и я точно это знаю. Энид впервые в жизни чувствует себя настолько решительной. Таких эмоций она не испытывала даже тогда, когда бросилась на Хайда во имя спасения не только своей подруги, но и всего Невермора. В то время как Уэнсдей, не теряя лица, за что определённо стоит отдать ей должное, упирается спиной в витражное окно, выныривая на крышу и Синклер незамедлительно повторяет это движение. Аддамс неожиданно не продолжает своё бегство, а остаётся стоять, лишь отвернувшись, положив локти на ограждение, сцепив руки в замок и смотря в даль, в сторону леса, где заманчиво качаются верхушки деревьев, заманивая к себе. — Уэнсдей, — тихо зовёт девушку Энид. Её голос контрастно мягкий, сочащийся виной за грубость и резкость, которые так не свойственны, — почему ты развесила мои фото? Уэнсдей вскидывает подбородок, выпрямляясь, смотрит гордо, прямо. — Потому что нарушаю своё обещание. — О чём ты? — Об этом. — Уэнсдей делает маленький шаг к Энид, преодолевая те пару дюймов, что разделяют их. Они почти соприкасаются носами, когда Аддамс поднимает свою руку, и честно слово, Энид думает, что для удара, но вместо этого пальцы с чёрным лаком ласковым жестом пробегаются по цветной выбившейся из-за ветра пряди, заправляют её обратно за ухо. Энид понимает, что всё это время не дышит, пока губы Уэнсдей находятся в впечатляющей близости от её собственных. — Уэнсдей…я могу? — Синклер не способна оторвать взгляд от тёмных губ, расплывающихся в неуверенной улыбке. Вместо ответа Уэнсдей целует её первой. Губы у неё оказываются не такими холодными как ладони, которые держат оборотницу за щёки; немного горькими от помады, но по неизвестной причине слишком притягательными. Сердце у Энид бьётся быстро-быстро и она понимает, что тепло, разливающиеся по всему телу от поцелуев с Уэнсдей в миллиарды раз лучше тех болезненных бабочек, которые появляются при поцелуях с Аяксом. — Уэнсдей, я думаю, что люб… — Аддамс зажимает ей рот ладошкой. — Не сейчас. Ты ещё принадлежишь не мне, а парнишке-горгоне. — Уэнсдей, — Энид касается её ладони своей и наклоняет голову, — неужели ты ещё не поняла? Я всегда буду твоей. Сегодня и навсегда. — Я убью любого, кто попробует доказать обратное. — шепчет Уэнсдей и тянется за новым поцелуем. — А я помогу тебе спрятать труп. — встречный шёпот и Аддамс, улыбается, чувствуя ответную улыбку, прижимается к губам, трепетно и аккуратно. Возможно она расскажет Энид, что под кроватью у неё есть ещё целая коробка с её фото, которые помогал делать Вещь. Возможно Уэнсдей и не подозревает, что все последующие годы фотоплёнка будет забита одними чувствами, а Вещь бережно умыкнёт себе несколько тайком сделанных фотографий сегодняшней ночи. Возможно через года все снимки будут висеть в их собственном доме и это будет то время, когда они будут приезжать в Невермор по Родительским дням. Возможно у них будет слишком много времени друг на друга и на то, чтобы Уэнсдей смогла полюбить касания, а Аддамсов станет на одного (а может всё же двух или даже трёх) больше. Всё это лишь возможно, но на самом деле единственное, что имеет хоть какое-то значение — Энид. Сегодня и навсегда.