Только не для взрослых

На этом свете меня огорчает только одно — то, что нужно становиться взрослым. Антуан де Сент-Экзюпери Глава 1 Тоня — Если так подумать, что ты теряешь? Тебе восемнадцать, — облокотившись локтями о столик, Кац подался вперед, от чего создалось ощущение неприятного давления. — Зачем тебе «Место на кладбище»? На вид ему было лет сорок пять. Небольшие залысины, крупный крючковатый нос и широкая, картинная улыбка продавца. Однако надетый поверх темно-зеленой водолазки шерстяной коричневый пиджак выдавал в нем, скорее, представителя богемы, нежели торгаша. За огромным панорамным окном кафе стояла промозглая ноябрьская темень, а внутри было тепло и уютно, пахло горячим шоколадом и ванильной сдобой. Мы с Амелиным сидели рядом, держась за руки под столом. С момента нашей встречи Кац говорил почти не переставая, как любят делать люди, чувствующие превосходство возраста, и усиленно убеждал Костика отдать картину, которую подарил ему старый, выживший из ума художник Гаврилович. Дело было еще весной, когда они с Тифоном и Артёмом лежали в больнице. Гаврилович страдал деменцией, и мужики, его соседи по палате, регулярно над ним издевались. Пожалев деда, парни вступились за него, и мужики отстали. А спустя несколько месяцев внезапно объявился Кац, поверенный Гавриловича, и вручил всем по картине. Картина Костика была черная и, хотя называлась неуютно: «Место на кладбище», по задумке Гавриловича означала «покой». Амелин клялся, что на ней изображена черная асфальтовая дорога, по которой мы с ним идем, взявшись за руки. Я же видела внутри картины его черные глаза. Это было странно, но мне действительно казалось, будто из ее непроглядной черноты он смотрит на меня своим долгим взглядом. Артём видел звездное небо, а Макс — собственную тень. У Артёма была другая картина. Белая. Она называлась «Невеста», и Амелин всегда различал на ней крылья ангелов, а я разное: то белый облачный замок, то снег, то мохнатый овечий коврик из мансарды, то его обросшую челку. Ребята говорили, что у Тифона картина зеленая, но я ее не видела. Картины обладали чудесным свойством: каждая, якобы, одаривала своего владельца тем, что заложил в нее автор. Таким образом, Амелину достался покой, Артёму — любовь, а Тифону — счастье. И вот теперь Кац предлагал отдать ее какому-то таинственному коллекционеру просто так. Нет, он, конечно, наплел про исполнение желания, которое Амелин получит взамен, но поверить в подобную ерунду могла разве что Настя. Подразумевалось, что если картину продать, то она не будет «работать», как надо. А исполнение желания нематериально и могло обмануть придуманную Гавриловичем «систему». — Мне интересно, — голос Амелина был полон простодушия, — а вы сами реально верите в то, о чем говорите? — Если бы не верил, давно бы сменил работу, — откликнулся Кац со спокойной убежденностью. — А мы? — Костик медленно развернулся ко мне. — Мы в это верим? В отличие от него, охотно допускающего всякое мистическое и ненаучное, вроде реинкарнации или энергетического обмена, я в принципе в подобное не верила, а самому Кацу и подавно. Три-четыре месяца о нем ни сном ни духом и тут — пожалуйста: самое выгодноепредложение в жизни. Вчера позвонил, а сегодня мы уже сидим с ним в кафе. — Сколько у нас есть времени подумать? — Думать? — Кац сделал вид, что поражен. — Вы собираетесь думать? Мне обязательно нужно разобраться с этим до Нового года. Нет, ребят, поймите, вы же можете просить любое, и нематериальное тоже. За подобное люди душу отдают, не то, что картину. Амелин взглянул на него с нескрываемой иронией. — Неужели душа все еще в цене? — С учетом того, что сейчас — это большая редкость, ее стоимость со времен Фауста значительно возросла, — серьезно отозвался Кац. — Поэтому, если соберетесь продавать душу через интернет, — не ведитесь. Это точно развод. Никто не покупает товар, не убедившись в его наличии. — Кто-то продает душу через интернет? — удивилась я. Он криво усмехнулся. — Таких предложений полно. Но это все аферисты. Настоящие скупщики душ приходят к продавцу лично. Итак, что мне ответить своему клиенту? — Скажите, что у меня нет желаний, — ответил Амелин. — Зря вы так. Я не помню, чтобы мой клиент при его возможностях предлагал кому-нибудь подобное. — Вот теперь мне стало любопытно, — Амелин подался вперед. — Кто он? Этот ваш клиент. Страшный маг и волшебник? Или, может, Тот, кого нельзя называть? — Знаете что? — вмешалась я. — Если вы считаете, что мы глупые просто потому, что нам мало лет, то вы ошибаетесь. Мы в эти ваши разводки не верим и картину не отдадим. Да, Костя? — Если ты говоришь «не верим», значит, не верим, — добродушно согласился Амелин. — Все ясно, — недовольно поднявшись, Кац выложил на стол свою визитку. — Это на случай, если передумаете. Мы провожали его взглядами до тех пор, пока расплывчатый силуэт за окном кафе не поглотила осенняя тьма. Я прижалась щекой к плечу Амелина, одетого в черную плюшевую толстовку. — Неужели он и вправду думал, что мы купимся на эти глупости? — А почему бы и нет? Для некоторых надежда лучше покоя. — Но он не предлагал обмен. — Желание — это и есть надежда. Люди надеются, что оно исполнится. — Ну, хорошо, а если предположить, что такое возможно, что бы ты загадал? Стать знаменитым? Богатым? Влиятельным? Костик с укоризной заглянул мне в лицо. У него были очень светлые, занавешивающие половину лица волосы и чёрный, проникающий до самого сердца взгляд. — Мы сейчас точно обо мне говорим? — Тогда что? Крылья? Способность быть невидимым? Или волшебную палочку? — Уже теплее, — он поднял голову к потолку, задумавшись. — Ты бы попросил Капищено, да? — снова предположила я. — Чтобы жить там припеваючи и ни в чем не нуждаться. — И чтобы всегда было лето. — И чтобы лето. Интересно, а можно загадать такое желание? Хочу, чтобы всегда было лето, и — бац! — на всю жизнь: солнце, зелень, голубое небо. Даже в Новый год. — Надоест. Мои пальцы, машинально поглаживающие его руку, остановились на запястье. — А может, ты бы хотел прожить свою жизнь заново и что-нибудь в ней изменить? Что-то исправить или предотвратить? Раз уж мы считаем, что это по-настоящему волшебное желание. — Исправить хотел бы, а вот жить заново — точно нет, — не раздумывая ответил он. — Зачем? Мне никогда не было лучше, чем сейчас. В забегаловке рядом с кафе мы купили печеную картошку с разными наполнителями: грибами, сыром, красной рыбой, курицей и зеленью. Все это было горячим завернуто в фольгу и так ароматно пахло, что всю дорогу, пока ехали домой на метро, мы ловили на себе голодные взгляды пассажиров. Амелин обожал картошку. Я теперь тоже. Ребята, Артём и Макс, с которыми жил Костик, уехали на пару дней за город, предоставив нам редкую возможность побыть вдвоем не в общественном месте. Квартира у них была большая, трехкомнатная, с хорошим ремонтом и очень чистая. Ни за что не скажешь, что в ней живут трое парней. Убирались, конечно же, не они, но то, что Артём за этим тщательно следил, впечатляло. Ели в комнате, сидя на ковре, с тарелками на коленках, а на низеньком журнальном столике стоял ноут, на экране которого крутились музыкальные видеоклипы. Мы смотрели их и прикалывались над певцами с самовлюбленными искусственными лицами, над нелепой одеждой, глупыми текстами песен и пафосными сюжетами. Это было весело и позволяло посоревноваться в сарказме, не обижая друг друга. Мне нравилось видеть, как, как Амелин смеется над пустяками, как по-мальчишечьи забавляется, весело шутит. Как гримасничает и дразнит меня. Нравилось, что в последнее время он все реже погружался в себя и стал намного спокойнее. Его словно отпускало. И то, что он поселился здесь, определенно сыграло в этом не последнюю роль. У нормальных людей близость начинается с нежностей: поцелуев или прикосновений, у нас же всегда все начиналось с потасовки: шутливой дружеской возни или принципиального противостояния вроде драки подушками. Подобные баталии проходили бурно и длились до тех пор, пока пожар не разгорался до такой степени, что причина, по которой он начался, уже не имела значения. Как правило, верх одерживал Костик, и мне приходилось подчиняться, но бывало так, что побеждала я, и тогда он охотно подыгрывал, изображая жертву: стонал, молил о пощаде и смешил меня в самые неподходящие моменты. Телефон Амелина зазвонил, когда, уложив его лицом вниз и надавив коленом на позвоночник, я пыталась связать рукава толстовки у него за спиной. — Выключи его, — попросил он. Не поднимаясь, я с трудом дотянулась до дивана и, подцепив двумя пальцами, выудила трубку. — Мила, — прочитала вслух. — Вы общаетесь? — Нет, — сдавленно выдохнул он под моей тяжестью. — Тогда зачем она звонит? — Откуда мне знать? Я же не отвечаю ей, глупенькая. — Вот и не отвечай, — отшвырнув телефон обратно на диван, я уселась ему на спину. — И где же она сейчас живет? — В Подмосковье где-то. Мила была его матерью, но формально ее лишили родительских прав незадолго до его совершеннолетия. Так что большую часть жизни Костик прожил с ней и натерпелся всякого. Нет, она сама и пальцем его не тронула, но регулярно приводила в дом злобных, отвратительных мужиков с садистскими наклонностями. Всех подробностей я не знала, Амелин отказывался об этом рассказывать, но его спина, покрытая шрамами от побоев и жутким ожогом, говорила сама за себя. Прошлым летом у него умерла бабушка, оставив ему квартиру и дом в деревне. Мила с этим никак не могла смириться и давила Костику на совесть до тех пор, пока он не переписал на нее дом, который она сразу же выставила на продажу. Квартиру же пришлось сдавать. Я ничего не слышала о Миле с лета, а объявлялась она, только когда ей что-то было от него нужно. — Ты же не думаешь, что она просто соскучилась? — Не думаю. — Хорошо. — Тоня, — он нетерпеливо подергал плечами. — Ты будешь мучить меня дальше? — Я тебя не мучила! — А что же ты делала? — Пыталась объяснить, что твоя шутка про женскую логику несмешная. — Тогда почему ты смеялась? — Потому что ты мной манипулируешь. Это, кстати, тоже тебе нужно объяснить. Однако настроения продолжать игру больше не было. Освободив Амелина, я переползла к дивану и привалилась к нему спиной. — Перезвонишь ей? — Не собирался, — он повернулся набок и, подперев голову рукой, уставился на меня. — А надо? — Тебе стоит сменить симку. — Зачем? В звонках из прошлого нет ничего опасного. Они безобидные, как тени. А тени означают, что там, где ты, есть свет. — Для меня, Амелин, твои тени чернее этой самой картины, — я кивнула на стоявшее на комоде «Место на кладбище» и задумалась. — Почему все-таки Гаврилович для обозначения покоя выбрал именно черный цвет? — А ты знаешь, что черный — это не цвет? — Костик сел по-турецки. — Ну, то есть, это ученые так считают. Ведь его нет в цветовом спектре. И когда мы видим черный, это означает, что мы просто ничего не видим. — Значит, я сейчас не вижу ни эту картину, ни твою кофту, ни твоих глаз? — Ты видишь отсутствие их цвета. — В этом есть какой-то особый философский смысл? Потому что если он есть, то я его не понимаю. — Наверное, есть, — Амелин пожал плечами. — Я специально не думал. — Подумай, — назидательно сказала я. — А потом смени симку. — Вот именно это и называют женской логикой, — он кинул в меня скатанный из фольги шарик. — С нетерпением жду твоих разъяснений. Его широкая улыбка сияла. Резко подскочив, я бросилась на него. Но он, тут же обхватив меня, перевернул на лопатки и прошептал прямо в лицо: — Смысл покоя в отсутствии чувств.