Труп под ёлкой

      Приближалось Рождество. До него оставалось ровно трое суток и пять часов. Отсчитывать до него время — не прихоть, а необходимость: чтоб знать, когда начнётся праздничная неделя, и в этот период не покидать своей комнаты. Конечно, Уэнсдей не любила это время. Неделя от Рождества до Нового Года — период, когда всё вокруг сильно яркое и до тошноты счастливое. И она в упор не могла понять, чему общественность так радовалась. Рождество — религиозный праздник, а Новый Год вовсе не давал никаких надежд на счастливое будущее. Скорее намекал на новый этап жизни, а та с каждым годом становилась только труднее. Уэнсдей любила трудности, — они разбавляли унылое существование, — но не видела смысла радоваться Новому Году. А все вокруг считали иначе.       Даже её родители. Конечно, никто в её доме не развешивал ярких гирлянд и не прятал пёстрые упаковки от подарков под ёлкой, но они праздновали. В её семье всегда говорили, что нельзя наверняка знать, что будет в будущем и чьи жизни заберёт следующий год. Или какие ужасы поджидают человечество. Рождество же они праздновали по традиции. Прогибались под нормы общества… и каждый год находили способ позвать её к праздничному столу.       Но на сей раз она дала себе клятву — ни за что не покинет стен своей комнаты во время глупого праздника. Время можно было провести с пользой.       В такт мыслям её пальцы громко застучали по клавишам старой печатной машинки, сообщая, какое дело ей казалось важным. Сочинение романа — одно из лучших дел, на что она могла потратить дни заточения от мирской суеты.       И оставалась виолончель и учёба. Под учёбой, конечно, она подразумевала не глупое штудирование учебников, чья главная задача — убить в людях всю индивидуальность, а самостоятельные исследования разного рода с применением независимой научной литературы.       У неё собралось много увлекательных занятий в пределах своей комнаты. Но до заточения стоило всё-таки выполнить несколько дел за её пределами. Например, провести ночь на кладбище за домом. В окружении могил быстро приходило вдохновение.       Ещё хотелось потешить себя каким-нибудь опытом над Пагсли. Но выбрать, какой, было трудно — ведь уже почти все мыслимые и немыслимые эксперименты были проведены. Иногда Уэнсдей даже думала, что он стал настолько тонкокожим, что подвергался нападкам хулиганов в разных школах, по её вине. Но она быстро отбрасывала эту дурную мысль. Брат сам был виноват в своих несчастьях. И удивительно, как его не убили за время её обучения в Неверморе. Или хулиганы его школы так боялись её печальной славы? Надо было его спросить об этом.       Издеваться над ним было во всём мире позволено только ей.       Тут к ней пришёл Вещь. Он тотчас стал жестами передавать ей послание от родителей. Уэнсдей на это отрицательно качнула головой.       — Нет, я не голодна, — Вещь показал ей грозный жест и продолжил. Уэнсдей закатила глаза. — Что я хочу на Рождество? Труп под ёлкой. Я уже одиннадцать лет его жду, — и она вернулась за написание книги.

***

      Её никто не тревожил после Вещи. Родители даже не пытались повторно вызвать её на ужин, апеллируя к любимому аргументу о семейных ценностях. Должно быть, хотели, как только увидят её за пределами комнаты, завести с ней беседу о том, что они, конечно же, с пониманием относятся к её желаниям и поэтому не стали её трогать. Но Уэнсдей в эти речи уже несколько лет не верила.       Поздно ночью она впервые вышла из своей комнаты, накинув на себя чёрное пальто до пола. Её жилище уже было украшено — на стенах висело обилие искусственной паутины с блестящими ненастоящими — к сожалению — огромными пауками. В столовой, над обеденным столом, привычные люстры заменяли три гирлянды в форме виселиц, и на них колыхались манекены. Один был одет как Санта-Клаус, а два других — мелкие ушастые эльфы. А на стенах висели скелеты.       На каждом окне в доме — красные надписи, желающие всем грустного Рождества и страшного Нового Года.       В холле до потолка возвышалась обычная зелёная ёлка. В качестве украшений на ней — электрические свечи, старинные склянки с ядами, пауки, гирлянды в виде змей, ножи, топоры, кандалы и несколько фигур повешенных людей. Мило.       Уэнсдей вышла во двор — там, как оказалось, шёл снег. Только стоило ему коснуться земли, и он тотчас таял. Качнув головой, она прошла вдоль двора, пока не дошла до кладбища. Там, на ледяных надгробиях, снег ненадолго задерживался.       На одну из горизонтальных плит Уэнсдей легла и подставила лицо падающим снежинкам. Они кололи кожу, и это было приятно. Помогали сосредоточиться. Наедине с мертвецами хорошо думалось.       Вскоре она заснула.

***

      Проснувшись, она тотчас чихнула — рассыпчатый снег щекотал ноздри. Значит, за ночь мокрый снег превратился в настоящий снегопад. Уэнсдей присела и поморщилась от изобилия света вокруг. Всё стало белым. И она, как оказалось, спала под слоем снега в несколько сантиметров. А вокруг и вовсе возвышались целые сугробы, прячущие под собой надгробия.       Она оглянулась — и поняла, что не одной ей не нравился снег. Могилы вдалеке от белой материи в унисон чистили Пагсли и дворецкий. На одной из очищенных могил что-то рассказывал Вещь.       — О, ты проснулась, — сказал брат, но тут же вернулся к уборке. — Мама недавно приходила, стряхивала с твоего лица снег. Сказала, что ты очаровательна, когда замерзаешь до полусмерти.       — Я не бываю очаровательна, — возразила Уэнсдей, на что брат просто пожал плечами.       Она встала и отряхнулась от снега.       — Тебя, кстати, приглашают на завтрак, — добавил брат.       — Буду рада отказать, — и она ушла.       В столовой сидели родители. Мама сразу, как увидела её, заулыбалась.       — Как тебе спалось? Папа хотел тебя перенести в кровать, как когда-то раньше, но ты так сладко спала. Ещё чуть-чуть и замёрзла бы до смерти. Я решила тебя оставить.       — Сожалею, что проснулась.       — Ох, Уэнсдей, ты такая забавная.       — Я не забавная, — возразила она и пошла к выходу из столовой.       — Скорпиончик, — остановил её отец, — у нас есть новости.       — Какие?       — Завтра к нам приедет гость.       — Дядя Фестер?! — спросила она и не сдержала улыбку.       — Сюрприз…       — Я ненавижу сюрпризы, — Уэнсдей обернулась к родителям и сложила руки на груди.       — Уэнсдей, ну порадуй стариков, позволь не сообщать, кто приедет… — приторно сладко протянула мама.       — Да, нам бы этого очень хотелось… — отец взглянул на маму с любовью, и уже через мгновение они страстно лобызались.       Уэнсдей воспользовалась этим и удрала из столовой в свою комнату, где заперла дверь на ключ. От общества Вещи это её бы не спасло, а вот от родителей — вполне. К постоянному же обществу Вещи она уже не просто привыкла, а стала воспринимать это как само собой разумеющееся.       Подняв взгляд на часы, она зафиксировала время — до Рождества оставалось двое суток, двенадцать часов и тринадцать минут.       Следом она села за печатную машинку и приготовилась потратить следующие три часа — ни минутой меньше, ни минутой больше — на главу романа. Она даже успела установить лист и опустить пальцы на клавиши, но из-под её пера и одного слова не вышло: где-то в углу издал противный писк телефон. Уэнсдей уже забыла об его существовании. Она очень редко проверяла сообщения, а что-то иное и вовсе за странной штукой не делала. Одна только мысль, что её утянет во мглу этой цифровой западни, пугала её больше, чем романтические комедии.       Если бы смартфон не являлся подарком человека, что смог простить ей своё попадание за решётку, то она уже давно разобрала бы его на комплектующие и придумала бы им применение поинтереснее. Но так она хранила телефон в тумбочке и иногда проверяла сообщения. Обычно там было по несколько сообщений от Ксавье и ворох чего-то непонятного от Энид. Какие-то бессмысленные картинки с текстом и вертикальные видео, обычно, где люди танцевали под музыку.       Просматривая эту нелепицу, Уэнсдей всё больше укреплялась в мысли, что цифровой мир — путь человечества к неизбежной деградации и впоследствии к полному исчезновению, как вида.       Она качнула головой, забывая о телефоне, и приступила к написанию романа.

***

      Когда она проснулась на следующий день, сразу зафиксировала оставшееся до Рождества время — сутки, пятнадцать часов и тридцать две минуты.       Встала она взбудораженная — кто к ним мог прийти к Рождеству, как не дядя Фестер? Больше некому, как бы родители ни пытались выдержать интригу. Хотя её и напрягало это. Возможно, она ошибалась. Но кого они могли ещё пригласить? Да ещё и заранее? На само Рождество они могли и целый бал для изгоев устроить.       — Так кто приедет сегодня? — спросила она у родителей, как только зашла в столовую.       И тотчас её зрачки увеличились в чувстве, почти дошедшем до удивления. Нет, такого быть не могло. Это очень глупая шутка. Она даже моргнула, думая, что просто не проснулась или Пагсли осмелел и решил проводить опыты с её рассудком.       Но Ксавье Торп не исчез, и она не перемещалась обратно в свою постель. Её друг из Невермора продолжал сидеть за одним столом с её родителями, братом, Вещью и Ларчем. Им даже было весело вместе… мама часто прикрывала рот рукой, осторожно посмеиваясь; папа что-то заинтересованно рассказывал; Пагсли и вовсе смотрел на Ксавье с вожделением и раз за разом что-то показывал тому на своём телефоне, — не удивительно, в принципе. Встретился с сыном своего главного кумира. А Ларч же качал головой и весело хмыкал.       Вещь попросту будто воспринимал Ксавье за своего лучшего друга.       — Больше никто сегодня не приедет, — улыбнулась мама.       — А дядя Фестер? — Уэнсдей всячески старалась не смотреть на Ксавье, а её брови недоверчиво взметнулись вверх.       — Мы же говорили, что сюрприз. Вот и сюрприз. А мой брат пока не сообщил, приедет ли на это Рождество.       — А… — Уэнсдей задумалась. — Ничего хорошего, — заметила она и развернулась, так и не одарив гостя хоть одним взглядом.       — Постойте… — раздался недоумевающий голос Ксавье. — Так это правда? Не ты меня пригласила? Мне пришло от тебя сообщение с приглашением.       Она сделала один шаг и резко остановилась. Ну конечно, Вещь. Он снова пытался построить ей отношения. Совсем не желал признавать, что ей всё-таки была нужна именно личная жизнь. То есть, в одиночестве. Жизнь без всяких вторых половинок — и без них она полноценная. Опыт с Тайлером научил её, что отношения — это не для неё.       Уэнсдей развернулась и отыскала взглядом Вещь — тот как раз пытался спрятаться за Ларчем, словно тот мог спасти его от её кары.       — Конечно, это не я, — сказала она, тщательно взвешивая каждое слово. — Это Вещь. Я уже неделю не касалась телефона.       — Хм, ясно, — это всё, что Ксавье ответил.       Уэнсдей не сдержалась — бросила на него быстрый взгляд. Парень сидел с высокой гулькой на затылке и в непривычном для него наряде — строгом синем смокинге и белой рубашке. На его лбу выступили задумчивые морщинки, и он прикусил губу. Возможно, он был зол. Или расстроен. Странные человеческие эмоции — не разобрать.       Как он вообще подумал, что пригласила его она?       — Милая, может, всё-таки присоединишься к нам? Какая разница, кто позвал этого замечательного юношу… его общество слаще яда. Посиди с нами.       — Он надолго к нам? — спросила Уэнсдей так, словно Ксавье не было в этой комнате.       У неё было странное чувство в груди от осознания его присутствия возле себя. А ей нельзя испытывать никакие странные чувства. В прошлый раз это закончилось полным разочарованием.       — Вообще я до Рождества. Мне уже даже показали комнату, — и почему ответил именно он? Это странное чувство дошло до шеи, удушая. Приятно удушая.       — Не советую уточнять её местоположение. Тогда ты рискуешь не дожить до него.       — Ох, это гостеприимство нашей малышки… — приложил руку к груди отец.       — Да, он аж поражает, — кивнул Ксавье, кусая губы.       — Насмерть, — добавила Уэнсдей. — Он поражает насмерть.       Ксавье округлил глаза и фыркнул.       Уэнсдей хотела наконец уйти… но почему-то взгляд вновь задержался на парне, и она один раз моргнула. После решила присоединиться к завтраку.       Потому что на столе стояло много разнообразной еды, разумеется. Общество Ксавье не имело к этому никакого отношения. Ей просто хотелось есть. Хотя она и съела по итогу лишь один бутерброд и запила его четверным эспрессо.       Когда она ушла, вновь взглянула на часы — до Рождества оставались сутки и тринадцать часов. Долго же она завтракала…

***

      Рождество настало. А Ксавье Торп так и не уехал никуда. А она не рискнула его убить. И Вещь тоже не вспорола. Хотя хотелось. Но ей уже было всё равно — как только стрелки перевалили за двенадцать часов, она заперла дверь своей комнаты и легла спать, повторяя раз за разом, что ни за что не выйдет отсюда до второго января.       Но под эти мысли сон не шёл, и она встала с кровати, думая, чем себя занять. Читать не хотелось, играть на виолончели — тоже, а дневную норму написанного в романе она уже превысила.       Занятие ей нашёл Вещь — который не смог просто оставить её в одиночестве, хотя она и пообещала ему пару дней назад, что больше она с ним не разговаривает. Он протянул ей какой-то старый листок. Уэнсдей долго колебалась, но всё же взяла бумагу. Оказалось, это было её единственное письмо Санта-Клаусу. Она его написала, когда ей было пять лет.       «Санта-Клаус, меня зовут Уэнсдей Аддамс. Я не верю, что ты существуешь. Доказательств нет. И всё же хочу проверить. Я хочу труп. Обычный труп под ёлкой. Это будет лучший подарок. Труп можно исследовать. А я себя считаю умной девочкой. Но для развития мне нужны материалы. Это всё».       Уэнсдей отложила лист. Неужели Вещь нашёл его после того, как она случайно об этом упомянула? Она уже считала этот лист давно потерянным или и вовсе сожжённым. И всё же благодарить Вещь она не стала — какое ей дело до письма, что она написала давным-давно? Всё равно труп под ёлкой она никогда не находила.       Так ничего и не сказав Вещи, она вернулась в кровать. Но сон всё не шёл. Перед глазами стоял облик мертвеца под ёлкой в холле… вероятно, так Вещь пытался заставить её нарушить свой план и покинуть комнату ещё в рождественское утро. Самонадеянная рука… то сообщения Ксавье Торпам отправляет, то находит её старые письма мифическим бородатым дедам.       Она заснула только под утро.       И казалось, что спала всего секунду, когда её стал трепать за щёки Вещь. Уэнсдей тут же его словила и изо всех сил ударила об изголовье кровати — чтоб не позволял больше себе подобных вольностей.       — Что тебе надо? — спросила она после воспитательной процедуры.       Он стал настаивать, что случилось что-то ужасное, и она обязана спуститься в холл.       — Я не покину стен этой комнаты.       Он продолжал настаивать.       — Что случилось, что я обязана пойти?       Вещь замялся, но ответил.       — Что значит, «там Ксавье»?..       Вдруг её осенило.       — Только не говори, что вы его убили. Это не весело. Вот вообще… — и почему её так вдруг заволновала жизнь этого парня? Он просто её вроде как друг. Просто медиум из Невермора.       Да и Вещь, вероятно, просто блефовал. Он слишком хитрый и наглый. А ещё бесстрашный. Так часто действовать ей наперекор — это особый талант. Хотя больший талант — оставаться за это почти безнаказанным.       Несколько минут она колебалась, считая, что не позволит собой манипулировать. Но почему-то зрачки нервно скользили из стороны в сторону. А что, если впервые в жизни её желание исполнилось? В совсем не том виде, в каком ей хотелось. Ей не хотелось обнаружить под ёлкой труп Ксавье Торпа.       — Ладно, уговорил, — сказала она вдруг Вещи и наспех переоделась в платье.       Она шла нарочито медленно, периодически оглядываясь. В этой ситуации был подвох. Её снова выманили из своего обиталища на Рождество. Наверно, никакого мёртвого Ксавье под ёлкой нет. Это же просто по-идиотски. Такого не могло быть.       На лестнице в холле она окаменела: из-под раскидистых ветвей ёлки выглядывала бледная голова Ксавье, укрытая растрёпанными волосами. А вокруг — красная лужа.       Её бросило в жар. Впервые в жизни не от повышения температуры тела во время болезней. А от страха. Глаза защипало. Ксавье не мог вот так умереть под ёлкой на Рождество. Ей в принципе не нужны были подарки, но такой — уж тем более. Лучше живой Ксавье…       Она кинулась бегом вниз по лестнице, едва не упав, а после прыгнула коленями в лужу крови. Тотчас положила два пальца на его шею. Она оказалась по-приятному тёплой, и на ней чётко ощущалось размеренное сердцебиение.       Уэнсдей поняла, что он живой. Его ещё можно было спасти…       Стала пытаться найти рану на его теле, понять, откуда шла кровь, но ничего не обнаружила. Тогда она начала догадываться… но Ксавье не стал её томить: вдруг открыл глаза и улыбнулся. А ему на плечо прыгнул Вещь.       — Вы… меня… обманули… — отчеканила она, а парень хохотнул, присаживаясь в луже бутафорской крови.       — Нам с Вещью было интересно, правда ли ты ничего ко мне не испытываешь… — произнёс с улыбкой он, и Уэнсдей смешалась, совсем не зная, что ему ответить. Совсем прямо как не знала, как его пригласить на вороний бал. Слова мешались и застревали в горле.       — Не понимаю, о чём ты, — наконец выдавила она и опустила взгляд в пол.       — Может, ты всё-таки присоединишься к рождественскому столу? — Ксавье слегка наклонил голову и заинтересованно, наверно, поднял брови.       — Только если на нём будут подавать блюда из твоих потрохов, — буркнула Уэнсдей.       — Могу только предложить тебе своё сердце. Не физическое, конечно.       — Я его сейчас самолично вырву из твоей груди. Но сама есть его не буду, а скормлю собакам.       Парень переглянулся с Вещью и засмеялся.       — Знаешь, я начинаю ценить твоё чувство юмора.       — Это не юмор, а угрозы, — она нахмурилась, ощущая в сердце некое чувство. Гнев? Ярость? Или обиду, что её снова обманули?..       — По-моему, сейчас ты не угрожаешь. Но если так хочешь… прошу, вырывай моё сердце, — он подсел ближе и раскинул широко руки, как бы намекая, что его грудь ничего не охраняет.       Уэнсдей не шелохнулась.       — Ну вот и всё, — он улыбнулся и встал. — Тебя уже ждут на праздновании Рождества, Уэнсдей. И там даже есть твой дядя. И я не вру, — он ей улыбнулся и протянул руку.       Она проигнорировала его жест и встала сама. Но почему-то поверила ему — и молча пошла в столовую.       Там и вправду собралась вся её семья и дядя Фестер. Ксавье не обманул…       Губы дрогнули в слабой улыбке.

***

      Ксавье не уехал и на следующий день после Рождества, и в последующие он тоже предпочёл остаться в их поместье. Вплоть до самой новогодней ночи. Но Уэнсдей и не хотела больше, чтоб он куда-то уходил.       Они поцеловались на заметённом снегом кладбище за домом, когда часы остановились ровно на двенадцати ночи. То был быстрый и тонкий поцелуй, ровно как и грань между старым и новым годом.       И об этом поцелуе Уэнсдей не пожалела. Как и о последующих.