Токарев

      Он всегда представлялся так:       — Токарев.       Поэтому его предпочитали никак не называть. Садились за стол, он первым хватался разливать всем, дамам вино, мужчинам водку и тут же вставал с тостом:       — За нас, мужиков!       Ленка психанула, пить не стала, остальные пожали плечами, но выпили, чего ей пропадать, родимой. Ну, Токарев. Мало ли. Бывает.       Еда спасала, тишина за столом превращалась в веселый стук вилок и ножей, хвалили хозяйку Ленку, хвалили ее мужа, Витьку, хвалили детей-отличников, Кирюшку и Наську. И пили уже без тостов, вежливо стучась горлышком бутылки в пустой стакан соседа — добавить? Обновить? Токарев молча кивал, ему молча наливали.       Бутылки постепенно исчезали со стола, опустевшие салатницы менялись на банки с домашними заготовками и консервами, начинались разговоры о работе, открывался балкон, доставались сигареты, женщины уходили на кухню «попудрить носик», хотя на самом деле пили там коньяк с лимоном и обсуждали Токарева. Мужчины, стоя в ряд на лоджии, смолили в открытый холодный проем остекления. Кто-нибудь начинал было рассказывать пошлый анекдот, а потом, посмотрев на Токарева, спохватывался и замолкал. Токарев прижимался лопатками к косяку между комнатой и балконом, одна нога здесь, другая там, курил короткие сигареты в половину от нормальной, успевал выкурить две, пока остальные заканчивали первую, политику не ругал, про работу помалкивал, анекдоты тоже не рассказывал. Тихо курили, в общем. В комнату возвращались уже замерзшие, протрезвевшие, от тепла и вернувшихся женщин приходя в хорошее настроение, и Ленка включала колонку — танцевать. На свободном от стола пятачке дергались в кружочек, разойтись было некуда, но в тесноте да не в обиде. Токарев никогда не танцевал, оставался один на диване. Смотрел, улыбался, отнекивался на все сострадательные приглашающие жесты.       — Иди, растрясем салаты! — звала жалостливая Леся.       Но Токарев наливал себе морса и тянул его, словно коньяк. Готовился к самому страшному — медленным танцам. Разбивались обычно на супружеские пары, Ленка с Витькой, горделиво поглядывая на остальных, покачивались в районе двери, Леся с Серегой — у балкона, а Вероника с Петей, еще неженатые, показывали танцевальный класс — они ходили вдвоем на студию танго и даже на пятачке умудрялись отмочить какие-то коленца. Токарев закусывал морс соленым огурцом с дачи и щурился на миску с грибами.       Потом снова пили, травили анекдоты, смеялись дружно, пока грелся чайник, с лоджии доставали коробку с пирожными «Ленинградский набор», Ленка вносила торт «муравейник». Грязную посуду составляли стопкой, и кто-то вызывался отнести ее на кухню. Обычно — Токарев. Он не просто ставил ее в раковину, а раскладывал ее в пазы посудомойки с соблюдением логистики — приходи и включай. Он знал, что в комнате сейчас говорят про него, Токарева. Слышимость хорошая.       — Жутко как-то, — говорила красивая Леся, по-бабьи подперев щеку. — Токарев! Аж мороз по коже. Исправить-то нельзя?       — Как? — откликалась Ленка.       — Ну, там психолог…       — И психиатр, и психолог, и эндокринолог, — отмахивалась Вероника. — По заключению все в норме, что они-то сделают?       — А это давно? — осторожно вступал в разговор Серега.       — Еще со школы, — сокрушенно отвечала Ленка. — Мы же за одной партой с первого по восьмой класс. А в восьмом классе — всё.       — Операцию бы тогда уж. Хотя один черт, ни то, ни се.       — Опасно это, да и дорого. Вроде сначала хотела, а потом почитала про побочку и отказалась. Так, говорит, буду. В женском теле. А ведь была Верка Токарева, нормальная девчонка. Степанову Юрке нравилась.       — Да, — крякает изрядно окосевший Петька, тиская под столом ногу Вероники. — Дела…