зефир

Зефир не оглядывается, пробираясь на чужую территорию. За такое Рыжая может и пакость сделать, просто в отместку, напоминая. У Зефира и правда проблемы с памятью. Но сейчас ее ведут не они, а данное обещание. Она ступает тихо, на носочках, подобрав подол юбки. Скользящий шаг уводит влево, минуя сладкую высохшую лужу, она быстро-быстро перебирает ногами, белые носки точечно покрываются слоем грязи, несмотря на все умение Зефира танцевать. Любовь к танцем из нее не выжгли даже отвратительно вонючим профессиональным спортом, как и любовь к белым носкам — много повидавшими полами Дома. Любовь Зефира вообще удивительно живуча. Наконец, девушка подбирается к своей цели. Понимает: Крыса опять ушла в себя. Она вздыхает и садится рядом, с детским любопытством заглядывая в осколки зеркала на шее. Зефиру никогда не надоест карусель знакомо-незнакомых образов в отражении. Просыпается Крыса. Как и всегда, ей хватает одного присутствия, незримого и неощущаемого (иногда Зефир грешным делом думает, что дело в ее духах и аромате гречишного меда). Стеклянный взгляд обретает ясность и привычную угрюмость, взлетает тяжелая рука. Зефир как никто другой знает, что тяжелая. Уворачивается, соблюдая их странную традицию, улыбается; ранка на нижней губе начинает кровоточить. Зефир слизывает кровь и выставляет руки вперед в защитном жесте: — Ты сама сказала напомнить про сроки! Крыса кривится, опуская взгляд на третий осколок слева — по форме почти ровная трапеция. Она всегда предпочитает смотреть в него, разговаривая с Зефиром. У той жутко чешется любопытство, требуя узнать, по какому принципу выбирается осколок и почему некоторым подходят все, а ей, Зефиру, только один. Нечестно. Зефир ненавидит нечестность. И заранее знает, что Крыса не ответит. — Ты напоминаешь только цыганку — своим видом. Зефир смеется: — Какой учтивый комплимент для тебя. Неужели выспалась? У нее еще влажные волосы — кудрявятся, в полумраке комнаты кажутся тёмными, но все прекрасно знают, что на солнце они сверкают золотом. Цыганка — только по призванию души, только в редкие дни, когда настроение заставляет нацепить на себя с десяток бус и цветастую юбку до лодыжек. Единственное, с чем Зефир никогда не спорит — ее собственное настроение. — Когда ты полетишь, Крысунь? И конечно, приятельница кривится. Ей никогда не нравилось, но человек привыкает ко всему. — Думаю, задержусь еще на неделю. Зефир вздыхает: — Тогда нужно попрощаться, потому что у меня поезд завтра. И Крысу уже почти не передёргивает. Летуны, конечно, выбираются в Наружность, но ни один из них не рискует отходить так далеко от Дома, как Зефир. Иногда Крысе кажется, что Зефиру вообще не нужен Дом. Что она возвращается по старой памяти, потакая своей сентиментальности и старым обещаниям. В каком-то смысле она даже права. У ветра и не может быть Дома — настоящего, с большой буквы. Для ветра весь мир — дом. Зефир иногда чувствует себя чужой, в такие вот крохотные моменты. Когда раз за разом домовцы пугаются, отступают, не понимают. Когда она сама не может понять их склонности привязываться к вещам, местам и людям. Может, она неправильный домовец? Впрочем, разум быстро проясняется, и Зефир фыркает, игнорируя саднящую губу. Правильность, неправильность… Очередные ограничения мозга, черно-белое мышление, узость восприятия мира. Фу. Она поднимается и вылазит через окно, забывая попрощаться.