два осколка одного зеркала

В школьные годы он её, конечно, знал. Подающая надежды, очаровательно перспективная девушка с невероятно подходящей герою причудой. Глаза её, сколько он помнит, сверкали ярче огранённого алмаза, бриллиантоподобные глаза то были. Хоть и тёмного оттенка, всегда ощущалось что-то, что сияло само собой и отражало каждый лучик жизни. — Ну здравствуй, Сокол-кохай. Не то. — Цуцуми-сенпай! Как давнёхонько не видались, — Таками улыбается широченно, энергично жмёт ей руку. Крепкая хватка. — Сменила имидж? Надоело носить длинные волосы, да? А знаешь, тебе так даже больше идёт. Не то. — В жизни всё меняется, Таками-кохай. В одну реку не войдёшь дважды. — Она еле заметно вздрагивает плечами, будто ёжится; очевидно, не хочет, чтобы уличили её в хоть малейшем беспокойстве. Но вряд ли что-то может пробежать мимо соколиного глаза? Может, не уверена в удачности стрижки? — Даже единожды туда не войдёшь. Не то. Но что? — Чистая правда, сенпай, — улыбается парень, и предлагает жестом сесть. Это какая-то встреча выпускников, или просто встреча давно-не-видевшихся-и-супер-пупер-друг-по-другу-соскучившихся учеников школы, но Таками, в общем-то, было глубоко всё равно — пришло уведомление в общей группе на фейсбуке, в тексте мелькнули эмодзи пива и барбекю, а Сокол и рад бы. Чего упускать шанс расслабиться? Только вот расслабиться почему-то до конца не получалось. — Так чем занимаешься, Цуцуми-сан? Наверняка основала своё агентство, а, — произносит, щёлкая металлическим язычком на банке Хайнекена. Чёрт чёрта знает. Чёрт побрал бы Таками. Побрал за то, что в нём червём зудит любопытство, а он только счастлив ему потакать. В стакане девушки — что-то прозрачное и с пузырьками, и Сокол очень надеется, что там есть хотя бы один шот абсента или водки. В конце концов, неужели на трезвую отсюда уходить? Сенпай, ну отдохните же хоть чуть-чуть. — Я занимаю... вспомогательную должность в правительстве, — улыбается Цуцуми смазано, но спокойно. — Не всем же становиться героями номер один. — И вот опять вы правы, сенпай. Краем пёрышка он всё-таки улавливает дуновение могильного холода с её слов и на секунду пугается. Что-то... — Зато вот ты, как погляжу, метишь в топ героев? — Она поднимает стакан, поднося к банке в руке Таками, и легонько чокается. — Так держать. — Кампай! — вдогонку бросает Таками и опрокидывает банку целиком. Уже в полёте домой, со слегка на кутеже, но по-прежнему ясной головой, запоздалая тревога добегает до корки его мозга болезненным электрическим импульсом. Её глаза словно поцеловал сумрак. Конечно, едва Сокол стал подбираться, семимильными шагами подкрадываться к первой сотне, а затем и десятке, героев, в штатном порядке ему по протоколу доходчиво объяснили, что не героями едиными цело-здорово общество, и что есть определённые организации, которые так или иначе стирают с солнца пятна и прибивают гвоздями к небу звёзды. Другими, простыми словами — да, у государства есть свои люди, берущие на себя всю грязную работёнку. Продающие своё счастье за светлое благополучие нации. Убийцами их называть регламентированно запрещалось — исполнители. Конечно, в голове Таками давно сложенные паззлы окрасились, наконец-то, в цельную картинку. «Вспомогательная должность в правительстве». С винтовкой из локтя и охотничьей меткостью. Он понял, почему в последний раз, лет через семь после её выпуска, как раз на той встрече, её глаза выглядели скорее как полежавший на солнце аметист — выцветший и блёклый. Уже не бриллиант подавно. Сломали. Раскололи, как драгоценный камень, без зазрения совершенно каких-либо благородных, хоть чуть-чуть альтруистичных чувств. Да, Цуцуми-сенпай. Очевидно, это была мясорубка душ и рассудка похлеще тех, с которыми сталкиваются Всемогущий, Эндевор-сан и прочие герои — там ты хотя бы знаешь, за что сражаешься. Не Таками было её судить. Да он и не собирался — пускай, как говорится, камнями швыряются те, кто сам без греха за душой. — Я безмерно сожалею о том, что в прошлый раз имел неосторожность отпустить щекотливый комментарий на счёт волос столь уважаемой дамы, — Сокол, честно говоря, уже почти и забыл, что такое «кейго», и был приятно удивлён, что всё ещё умеет складывать слова такого рода в предложения такого же рода. Сколько Сокол ни искал, в списках и каких-то даже обрывочных документах не было никого с фамилией Цуцуми. Лишь что-то, что могло навести на его давнишнюю знакомую — характерное прозвище. Поэтично, романтично, лаконично — всё как любит Таками. Не понаслышке он сам знаком с таким явлением, как «зачистка прошлого и имени». Когда от тебя в сущности остаётся лишь три нуля на папке. Леди Наган поджимает ухмылку на губах, делая глоток виски. — Ты пришёл сюда только для того, чтобы извиниться за то, что ты якобы мог обидеть меня своим комментарием о моих волосах? Леди качает головой, и Таками понимает — он и в тот раз был безумно ею очарован. Очарован настолько, что сейчас даже не вспомнит, во что в тот раз она была одета. Помнит только хорошо припрятанную на губах улыбку разочарования, длинные растопыренные ресницы и сведённые в горькой усмешке брови. В этот раз — что-то, наверное, из рабочего, в исключительно темных тонах и практичных силуэтах. Ей идёт. — Нет, почему же. Как же обсудить былой опыт и раскинуть перспективами на будущее? Цуцуми поднимает стакан, делает глоток, оставляет виски не допитым, кладёт складку купюр на стойку и встаёт из-за стола. — У тебя камера с огромным зумом, которая может показывать тебе изображение в километре от твоих глаз, я же снимаю на макро. Я не уверена, что доживу до завтра, юноша, и не потому, что меня могут убить. Задумываться о перспективах — прерогатива героев. В тот раз она ушла одна, но Соколу было ничуть не обидно. Это камелия среди роз... Среди ярко сверкающих и пёстрых бликов она скромно таила свои невзрачные соцветия былой морали. Будто под семью печатями, но ведь ничего не скроется от зоркого взгляда пытливой птицы? Он целует её в выглядывающую из-под коротко остриженных на затылке волос и воротника костюма шею. Она тихо вздрагивает и бесшумно вдыхает носом воздух. Сокол видит, как из-под тугого воротничка до ушей хлынула волна мурашек. — Птицу видно по полёту, — тихо, почти грудинно произносит Цуцуми Сокол запускает всю пятерню в её волосы, шепчет на ухо. — Да, а уж соловей как поёт, а ест лягушек.. Думаешь, лягушки вкусные? Она встаёт, не давая завершить ему начатое. Таками чувствует, как сам улыбается глазами — но взгляд Леди похож на февральскую метель. — Болтливый ты больно, Сокол. На крючок ловится лишь та рыба, которая открывает рот, знаешь ли. И целует. Нежно. Нежнее разве что только первый пролив Белого Пиона. Он касается пальцами язычка молнии на её спине — тянет вниз. — Кейго... На двоих воздуха слишком мало. — Каина. Имена на устах ощущаются, словно редкие, затерянные и забытые сто лет назад сокровища, обладать которым — высшее благо и величайшая тайна. Но так оно в самом деле и было. Потом — тысячи вечеров и ночей (ладно, Сокол преувеличивал. Но разве не приятно побывать в сказке, пускай даже на словах?) — день был слишком бесчеловечным временем — смазанных поцелуев, бесхитростных признаний, и совершенно обыкновенного и заурядного — человеческого доверия. Кому, как не такому же разбитому зеркалу, всецело вверить своё существо? Сокол не умел терять голову. Но сейчас, он был уверен, он находится к этому максимально близко. Ближе — только ощутишь кожей дыхание сумасбродства. Пропали все её следы. Концы будто нарочно кто-то опустил в воду — не чувствуется её руки. Навряд ли её кто-то убил — её внимательности и сноровке позавидует самый запуганный грызун и самый голодный сапсан. Она, при всём своём отказе жить, держалась за жизнь зубами, и слава за это богу. Лишь спустя несколько месяцев сбитых, незаметных, неподозрительных, не способных очернить репутацию героя попыток достучаться до правды выяснилось — она в Тартаре. Оттуда, конечно, не выбирался никто. Живым. Была ли она живой? При блёклости надежд и мутности повзрослевших, матёрых глаз — была. Несомненно, была. И Сокол даже не знал, что было бы хуже — чтобы её прикончили такие же исполнители, или чтобы её жизнь безвозвратно сгнила на дне Тихого океана. «Хочу, чтобы у героев было столько времени, чтобы они не знали, на что его потратить». Да, Сокол? За твоё время наверняка кто-то заплатит своей свободой, уже надломленной душой, да и просто — иссохшейся вхолостую молодостью. Не героям в одиночку отдуваться за своё сытое благополучие. Это он понимает вновь, когда ловит измождённое силой взрыва тело ловкой снайперши. «Всё же в ней ещё теплится надежда. Иначе бы она не хваталась за жизнь так отчаянно сейчас». — Мы, наверное, повязаны друг с другом, Леди Каина, — говорит Ястреб тихо, смотря в окно тихой больницы. За стеклом — мягкий солнечный свет, укрывающий город непривычно-мирно. Уголовное расследование, соответствующее наказание — это всё будет после; да и не в нынешних условиях этим заниматься. На едва заживший сустав крыла ложится слабое, деликатное касание чужих онемевших пальцев. — Где... Сокол удерживает себя от того, чтобы ахнуть вслух, но чуть хриплый, слабый женский голос, этот голос слышать ему было куда отраднее, чем он мог вообще когда-либо подумать. «Ещё теплится...» Оборачивается. Наконец-то пришла в сознание. — Где... твои крылья, — голос звучит ещё очень отрывисто и приглушённо, сипло, но всё по-прежнему... нет, по-родному устало. От удивления Сокол просто замер в полуобороте, глядя на едва открывшую веки Цуцуми с широко распахнутыми глазами. — Которые... так нравились мне?... Чужие пальцы перебирают крохотные уцелевшие пёршыки, гладят уставшую от застывшего положения спину. На глаза Сокола накатывают слёзы — он сам не знает, чего — радости, отчаяния, облегчения. Что-то, что немного выше человеческих терминов. Улыбается, улыбается, улыбается. Сейчас не время плакать. Но от себя не убежишь, верно? Выбившаяся слеза скатывается по щеке и падает на белое хлопковое одеяло, когда он берёт её вялую, на ощупь чуть шершавую, но бьющуюся пульсом ладонь в свою. Боги, наверное, уже устали играть в свои многочисленные игрушки, им наскучило и надоело; другого объяснения тому, почему Сокол сейчас сидит живой, живая перед ним Цуцуми дышит и живёт, найти не мог. И что это не утро, которым они умерли, которым умерла она или умер он. Что это утро — в каждом вдохе Каины и в каждом ежесекундном взрыве сверхновой в груди у Сокола. «Ещё сильнее я в тебя всё равно не влюблюсь».