Дети газет и журналов

      — Тогда завтра в десять здесь же, — решил Тоша. Женя торопливо кивнула. — Ну, до завтра.       — Пока-пока!       Тревожно оглядываясь куда-то в темноту, девчонка подобралась к высокому забору и одним лишь ей известным способом забралась на самый верх его. Окно её комнаты было открыто нараспашку и темно. Вздохнув с облегчением, Женя легко перепрыгнула на подоконник, с подоконника на кровать, с кровати на пол и… Взвыла. В темноте кто-то крепко схватил её за ухо.       — Пусти! — зашипела она. — Пусти, говорю, больно!       — Конечно, больно, — жёстко ответил мамин голос. — А мне не больно, когда ты пропадаешь целыми днями неизвестно где?       — Не думаю…       Зажëгся свет, на мгновение ослепляя Женю. Когда же зрение вернулось к ней, она увидела и маму — красивую, но сердитую, в уродливом домашнем халате, — и стоявшего на пороге отца. Ухо жгло нестерпимо, и как только мама отпустила, Женя схватилась за него, запрещая себе по крайней мере всхлипывать.       — Где ты была опять? — спросила мама, скрестив руки на груди. — Уже темно!       — На станции я была.       — И зачем тебе туда понадобилось?       Женя не закатила глаза только потому, что рядом стоял отец. Он был очень большим человеком, во всех смыслах, с красным лицом почти безукоризненно квадратной формы, и Женя опасалась его из-за устрашающего роста… Помимо всего прочего.       — Мы с Антоном встретили Людмилу. И всё.       — Эту, надменную?       — Не более надменную, чем ты.       — Евгения, — предостерегающе сказал отец. На какое-то время в комнате повисла оглушительная тишина, а затем он закончил: — Ещё раз опоздаешь — место одно синее будет. И не хами матери, ты поняла меня?       Женя упрямо сжала губы.       Только позже, лёжа на незастеленной кровати и разглядывая узоры старых обоев, она позволила себе хорошенько на них обидеться. На всех — и на Людмилу с её вечерней электричкой, и на нерасторопного Тошу, и на тётю Зину, задержавшую их с Тошей чтобы поговорить о чём-то своём, и на маму… На отца почему-то обиды было мало. Отца Женя предпочитала побаиваться. И когда она вспоминала его тон на словах «ты поняла меня?», могла только вздрагивать. Она понимала.       Женя не могла пообещать себе, что не будет хамить матери: бывали случаи, в которых удержаться было невозможно, — но могла пообещать, и пообещала, что постарается не опаздывать. Когда отец говорил про синее, он имел ввиду синее и никакое другое.       — Всё, — сказала она вслух самой себе и притянула к груди рыжую плюшевую рыбу. — Спи уже, завтра рано вставать. Спокойной ночи.