В Сеуле ожидаются осадки

На остывшую землю мерно опускаются крупные хлопья снега. Ветер подхватывает их и кружит в своих объятиях, разбрасывая на ступенях большого загородного дома, украшенного сверху до низу. Не проходит и минуты, как на этом снегу с топотом и звонким смехом оставляют маленькие следы двое десятилетних мальчишек, за которыми спускаются взрослые. Из дома слышится неспешная новогодняя песня какого-то малоизвестного исполнителя, а во дворе уже вовсю поджигают фейерверки. Они взлетают высоко-высоко, разрезая бездонную темноту ночного зимнего неба, и распускаются в нём пламенными цветами самых разных оттенков, заставляя детей визжать от восторга. — Бинни, Бинни, смотри, какой яркий голубой! Твой любимый! — вскрикивает Бомгю, слегка подпрыгивая и тормоша ладошкой за плечо своего лучшего друга. — Красивый, — пищит Субин, улыбась ярче, чем огни в небе. Родители улыбаются в стороне, но потом ведут всех в дом, потому что гаснет последний залп, а на улице далеко не весна. Стол ломится от вкусностей, заботливо и с любовью приготовленных мамами. Пахнет выпечкой с корицей и хвоей живой ёлки, продолжает играть музыка. Часы бьют двенадцать, и, отсчитав в унисон каждый удар, все радостно поздравляют друг друга, а дети со счастливыми улыбками первым делом бегут дарить подарки друг другу. Их даже не волнует ни одна коробка под ёлкой. — Ккью, ты первый! — говорит Субин, сжимая в ладошках маленькую коробку в зелёной обёртке с серебристым бантиком. — Ладно, — соглашается Бомгю и с улыбкой протягивает другу полосатый голубой свёрток. — С новым годом, Бинни! С тихим «спасибо» и горящими глазами Субин принимается разворачивать подарок, а затем издаёт радостный протяжный вой, увидев маленького игрушечного кролика. Он тоже голубой, у него немного косая морда, одно ухо чуть короче другого и где-то видны швы и торчащие нитки, но Бомгю гордо признаётся, что делал сам (ну, разве что, совсем чуть-чуть помогала мама), и Субин широко, искренне улыбается своей солнечной улыбкой, которую так редко показывает. Но которую так часто хотелось видеть Бомгю. — Он очень красивый, — шепчет Субин, прижимая к себе нового плюшевого друга, и радуется их с Бомгю традиции дарить друг другу каждый год какого-нибудь кролика. Когда-то давно это предложил сам Бомгю, сказав, что Субин похож на крольчонка, а тот согласился — то ли от смущения, то ли просто от нечего делать. — С новым годом, Ккью, — улыбается Субин и протягивает Бомгю свою коробочку. Тот торопливо открывает её, развязывая бантик, и ахает от радости: внутри оказывается разноцветный браслет из бисера с бусинами в виде маленьких кроликов. — Классный, — восторженно тянет Бомгю, с третьей попытки застёгивая его себе на левом запястье. — Спасибо! Субин скромно улыбается, опуская взгляд в пол, а Бомгю хихикает с его ямочек на щеках и тыкает в одну пальчиком, чем смешит и Субина. Они звонко смеются и счастливо дурачатся, вкушая беззаботную радость детства и ещё не зная, что это их последний новый год вместе, а лёгкий снегопад за окном превращается в метель.

***

Бомгю безбожно опаздывает. Своенравный будильник почему-то отказался звенеть снова в самое неподходящее для этого утро — в день зачёта по философии, с которой у Бомгю и без того проблем хватало. И благодаря этому крайне «удачному» стечению обстоятельств он теперь суетливо бегает по квартире, пытается собраться с мыслями и параллельно перекусывает бутербродом с огурцами и какой-то дешёвой ветчиной по акции, в которой ни пользы, ни сытности. — …Тем временем в Сеуле ожидаются осадки в рекордном за последние несколько лет количестве. К вечеру город накроет сильная метель, в связи с чем спецслужбы советуют по возможности не выходить на улицу, — вещает солидная дама с высоким пучком из бормочущего на фоне телевизора, где транслируют прогноз погоды. Бомгю на пару секунд останавливается у окна и неуверенно глядит на тяжёлое облако на горизонте, угрожающее ясному небу, и подозревает, что в этот раз синоптики окажутся правы. — Зато снегопад наконец-то будет нормальный, — с лёгким смешком хмыкает Бомгю, улыбается сам себе и бодрой походкой пересекает комнату, на ходу накидывая свитер. Наконец, собравшись, он торопливо вызывает такси и чуть не забывает надеть старенький браслет из бисера — чуть выцветший, с дважды поменянной застёжкой, но от этого для него ничуть не менее ценный. — Когда-нибудь я действительно и собственную голову забуду, — нервно усмехается Бомгю, припоминая слова преподавательницы Шин, на зачёт к которой надеется не опоздать. Та, по закону подлости, приходит на пару минут позже него, хотя Бомгю и сам на несколько минут опоздал, вымотав себе все нервы. Впрочем, нервы ему изрядно треплет и миссис Шин: она приходит не в самом лучшем настроении и каждого студента спрашивает долго и муторно, в итоге даже практически не ставя пятёрок. Вместо материала Бомгю вспоминает всех известных ему богов, когда очередь доходит до него, и, кажется, это помогает — он с лёгким сердцем и чистой совестью уходит в закат с красивой четвёркой в зачётке. Однако его планам поехать домой отсыпаться, отдыхать и готовиться к новому году не суждено было сбыться: староста упоминает в общем чате его и ещё двоих одногруппников, которым не повезло оказаться должниками по истории, и с сожалением велит топать на соседний факультет разбираться с ещё одним дотошным преподом, чей предмет даже ни разу не профильный. В конце концов и тот мучает студентов не один час, и Бомгю вырывается на свободу только тогда, когда на улице уже начинает темнеть, а с неба вовсю сыплются крупные хлопья пушистого снега. — Двенадцать лет такого не видел, — восхищённо шепчет Бомгю, задрав голову кверху. Не глядя он трогает кончиками пальцев браслет, словно проверяя, на месте ли он, и невольно вспоминает Субина, с которым последний раз и наблюдал за таким же снегопадом. Он не знает, где его старый добрый Бинни, как он и что делает в этот новый год — их разлучил переезд его семьи в другой город, после которого они так больше и не виделись. Но каждую зиму Бомгю с ностальгией вспоминает своего лучшего друга, их традицию кроликодарения и его редкую солнечную улыбку, понимает, как ему всего этого не хватает, и больше всего на свете хочет снова посмотреть на снегопад и встретить новый год с ним, как много лет назад. Тем временем поднимается ветер. Снег уже не падает — он летит по диагонали, подгоняемый холодными порывами, и Бомгю тут же вспоминает про обещанную синоптиками метель. Он подрывается с места и спешит на остановку, запрыгивая на ходу в уже отъезжающий автобус, и надеется побыстрее добраться до дома. Но надежды его уже не впервые за день разбиваются о скалы суровой реальности — автобус встаёт посреди одного из центральных проспектов, где и без того стоит ещё приличное количество общественного транспорта. Водитель с сожалением объявляет, что дальше попросту не проехать, и пассажиры уныло выходят, чтобы переждать где-нибудь метель, разыгравшуюся действительно не на шутку. Когда же на улице оказывается и Бомгю, он понимает, что впервые в жизни видит настолько сильную метель, что сложно даже разобрать дорогу. Он идёт наугад, приняв за ориентир какую-то неброскую горящую вывеску, и оказывается в богом забытой книжной лавке. Людей здесь нет, даже несмотря на ужасную непогоду, и Бомгю искренне удивляется. Но удивление это быстро сменяется интересом, и он принимается бродить меж стеллажей и полок, отказавшись от помощи продавца. Он даже натыкается на какие-то крайне редкие книги, которых давно не найдёшь в обычных магазинах, и снова испытывает неподдельное удивление. Спустя несколько минут его увлекательные поиски прерывает шум с улицы из-за открывшейся двери и тихий звон колокольчика над ней. Бомгю с интересом выныривает из исследуемого им закутка и идёт на звук, но когда видит вошедшего, то замирает и на секунду подвисает, а затем в шоке распахивает глаза. В холодном, как метель снаружи, электрическом свете взгляд его падает на слишком знакомую и такую тёплую солнечную улыбку, которую он никогда и ни с чем в этой жизни не спутает. — Извините… Вы не Чхве Субин? — скромно спрашивает он у вошедшего, подойдя ближе. — Я… Да, мы знакомы? — отвечает тот, на секунду нахмурившись — видимо, в попытке вспомнить неясное лицо перед собой, наполовину закрытое маской, но взгляд отчего-то кажется знакомым. — Да… Бинни, — отвечает Бомгю почти шёпотом из-за сорвавшегося от волнения и удивления голоса, а затем стягивает с лица маску. Субин распахивает глаза в не меньшем шоке. — Ккью, — умилённо тянет он, замечая на левом запястье разноцветный браслет из бисера с бусинами-кроликами и чувствуя, как сердце пропускает удар. — Поверить не могу… — Я тоже, если честно, — глупо улыбается Бомгю и налетает на Субина с крепкими объятиями, утыкаясь носом в грудь. Субин всегда был заметно выше — за двенадцать лет ничего не изменилось. — Как ты тут оказался? — тихо спрашивает он и не понимает, кого именно: то ли Бомгю, то ли самого себя риторически. — Как и все, — звучит в ответ с лёгким смешком. — Если ты про эту лавку, то здесь я случайно, из-за метели. Если про Сеул… — И про то, и про другое, пожалуй, — кивает Субин и рассеянно разглядывает Бомгю, который так сильно изменился за прошедшие годы. Бомгю, бегло рассказывая о своём поступлении в сеульский университет, точно так же глядит на Субина. У него теперь светлые волосы, нет больше по-детски пухленьких щёчек и ростом он, кажется, вымахал под два метра, но одно всё же осталось неизменным — его солнечная улыбка и ямочки на щеках, которые Бомгю безошибочно узнал бы из миллиона. Разговор прерывает милейшая тётушка, хозяйка лавки, и предлагает гостям пройти погреться и выпить чая вместо того, чтобы ютиться в проходе меж полок. Оба смущённо улыбаются, но соглашаются и идут за миссис Юн в небольшую каморку за кассой, где уже закипает на маленькой плитке пузатый цветастый чайник. — Я тем летом уехал с родителями в Ансан, — с грустью в голосе говорит Субин, пока заливает кипятком чайный пакетик в чашке. — Но они ничего мне не говорили. Просто взяли, собрали вещи и поставили перед фактом. Если бы я знал… — Прошлое — в прошлом, Бинни, — грустно улыбается Бомгю. — Его уже не исправишь, да и твоей вины в произошедшем нет. — И всё же… Если бы я мог, я бы сказал тебе раньше, может, мы бы успели хотя бы попрощаться, — вздыхает Субин. Кружка в его руках чуть подрагивает, а чай плещется о стенки. — Мне правда жаль, что так вышло. Да и встречать новый год без тебя как-то… — Непривычно? — тихо усмехается Бомгю, и Субин согласно кивает, с облегчением отпивая свой чай. — Мне до сих пор непривычно, если честно, — признаётся Бомгю, подгибает ноги, скинув обувь, ставит их на стул и поджимает коленями к груди. — Ты вроде бы так изменился, но при этом в тебе совершенно ничего не поменялось, — смеётся Субин. — Всё так и сворачиваешься клубком на стульях. Бомгю слегка опускает голову и прячет широкую несдержанную улыбку за кружкой — он чертовски тронут. — Ты в Сеуле как, живёшь или проездом? — спрашивает он, шумно отхлёбывая чай. Субин снова смеётся, потому что и эту привычку Бомгю он помнит с детства. — Учусь. И, не поверишь, тоже в сеульском и тоже четвёртый год. На минуту воцаряется тяжёлая тишина, а затем рушится на крошечные осколки звонким смехом Бомгю, осознавшего всю нелепость ситуации. — Господи, — тянет он в передышке от смеха. — Так вообще бывает? — Похоже на то, — улыбается Субин самыми уголками губ. — Я не понимаю, как мы умудрились доучиться аж до четвёртого курса и при этом ни разу не пересечься? — удивлённо восклицает Бомгю и едва не расплёскивает чай из кружки. — Просто безумие… — Мэджик, — пожимает плечами Субин и снова улыбается ярко и солнечно, а на щеках проступают ямочки. — В тебе тоже кое-что ничуть не изменилось, знаешь? — улыбается в ответ Бомгю. — Что же? — Твоя улыбка. Всё так же напоминает солнце. Субин смущённо поджимает губы. Бомгю смотрит на него так по-доброму, с таким безмерным теплом, что он готов прямо так и выйти на улицу, в холодную метель — он уверен, что ничуть не замёрзнет. — Ты до сих пор хранишь браслет, — шепчет Субин, когда его взгляд снова падает на запястье Бомгю. — Твой последний подарок, — грустно улыбается Бомгю. Субину кажется, что на миг он увидел перед собой того десятилетнего Ккью, которого видел последний раз до сегодняшней встречи, и что на секунду в его глазах мелькает блеск слезы. — Твой голубой кролик тоже всё ещё со мной, и я иногда обнимаю его вечерами, когда становится особенно одиноко, — делится Субин самым сокровенным, чего до сих пор никому не говорил все эти годы. — Ты один? — надломившимся отчего-то голосом спрашивает Бомгю. — Угу, — кивает Субин и медленно, бесшумно отпивает чай с задумчивым взглядом. — Годы идут, но у меня ничего не меняется. — Я был уверен, что за тобой бегают толпы девушек, — с хитрой улыбкой щурится Бомгю. — Они и бегают, — смеётся Субин. — А я бегу от них. Но с чего ты так решил? — Выглядишь невероятно, — отвечает Бомгю, подмигивая. — Могу сказать тебе то же самое, — отражает атаку Субин, шутливо вздёрнув брови. — Тогда предлагаю выпить за нашу божественную красоту и скромное одиночество, — предлагает Бомгю. Субин хохочет с глупого тоста, но соглашается, подливает в обе кружки кипятка и чокается своей с Бомгю, пока тот начинает рассказывать какую-то забавную историю двухлетней давности. Остаток вечера Субин слушает своего старого друга, глядя на него и изучая взглядом каждую эмоцию и каждый жест, и всё больше замечает в нём одновременно и всё того же Бомгю из детства, и совершенно другого, но не менее чудесного нынешнего Бомгю. Сам же Бомгю и вовсе не хочет, чтобы вечер заканчивался — ему хочется делиться с Субином всей своей жизнью, словно навёрстывая всё то, что они потеряли за двенадцать лет, полных тоски друг по другу. И когда им всё же приходится уйти из лавки, увы, не работающей круглосуточно, они с удивлением обнаруживают на улице вместо бушевавшей ранее метели размеренный и неторопливый снегопад — совсем как в их последний новый год. — Такой же, как и тогда, — подмечает Бомгю. — Помнишь? — Такое не забудешь, — негромко вздыхает Субин и поднимает голову кверху, разглядывая снежинки в свете фонаря. — Бинни… — тихо зовёт Бомгю, и он вопросительно смотрит на него в ответ. — На самом деле, я рад, что снова увидел тебя сегодня. — Я тоже рад, Ккью, — скромно улыбается Субин, и, поколебавшись, обнимает друга за плечи. Оказывается, это даже теплее, чем взгляд Бомгю. — Может, ты хочешь… Увидеться снова позже? — с надеждой спрашивает он, глядя снизу вверх. — Мог бы даже не спрашивать, дурашка, — качает головой Субин. — Я больше не собираюсь терять тебя на двенадцать лет. — Тогда маякни мне, как будешь свободен, — смеётся Бомгю очаровательно и совершенно по-детски, доставая телефон и делясь соцсетями. Субин согласно кивает и снова не может сдержать дурацкую смущённую улыбку.

***

Буквально через день Субин объявляется с предложением встретиться и провести время вместе за чем-нибудь весёлым, как раньше. Погода всё так и сыплет непривычным снегопадом, и Бомгю, на минуту остановившись в своём бесцельном хождении по городу с самим собой, с улыбкой и без лишних слов кидает Субину геолокацию неприметного киоска с парадоксально вкусным кофе через дорогу. Он успевает выпить ровно один средний стакан капучино, когда Субин прибывает на место с вопросительным взглядом. — Удивлён? — спрашивает Бомгю, хитровато улыбаясь. — Немного, — отвечает Субин и оглядывает киоск. — Раньше никогда не замечал, чтобы здесь продавали кофе. — Жаль, очень вкусный, — качает головой Бомгю, а затем заказывает два больших латте с грушей и корицей. — В следующий раз угощаю я, — смущённо улыбается Субин, поджимая губы. — Договорились, — довольно соглашается Бомгю. Через пару минут ладони обоих уже греются о высокие крафтовые стаканчики с новогодним принтом. Бомгю, оглянувшись вокруг, без особых раздумий шагает в сторону небольшого сквера, украшенного тёплыми жёлтыми гирляндами, и ведёт за собой Субина. — Почему именно здесь? — интересуется он, отпивая свой латте. — Ну, во-первых, очень вкусный кофе, — отвечает Бомгю, и Субин активно кивает в согласии. — А во-вторых, мне кажется, что такой редкой погодой нужно наслаждаться, а не просто созерцать её из окон домов. — Хотелось бы возразить, да нечем, — тихо смеётся Субин, разглядывая крупный падающий снег. — Последний раз я видел такой снегопад двенадцать лет назад. Тогда, в последний новый год. Бомгю сочувствующе вздыхает в ответ. — Слушай… Мне всё покоя не даёт, как ты позавчера попал в книжный? — неожиданно спрашивает он с горящими глазами. — Я всё ещё не могу поверить, что нас занесло туда практически одновременно. — Да я там недалеко с одногруппником встречался, отдавал конспекты к зачёту, — отвечает Субин. — Но он-то уехал на такси, а я, олух, решил, что и так дойду… Кажется, надо было внимательнее слушать прогноз погоды. — Хорошо, что не слушал, — смеётся Бомгю и поправляет Субину чуть съехавшую в сторону шапку. Тот на пару секунд теряется, хлопая ресницами, а затем, скромно улыбнувшись, отводит взгляд в сторону. — Пожалуй, — соглашается он. — Иначе мы бы так и не встретились. Бомгю, едва подумав об этом, жмурится и трясёт головой, чтобы прогнать прочь собственные мысли. — Ты, кстати, на какой специальности учишься? — интересуется он, чтобы сменить тему. — Филфак, языковедение, — буднично отзывается Субин, и по его тону легко понять, насколько ему от этого обыденно и скучно. — Вроде и гуманитарий, но выбирал грёбаных сто лет, чтобы в итоге учиться тупо на автопилоте. Надеюсь, у тебя с этим лучше, — вздыхает он, отпивая кофе и жмурясь от приятного сладко-пряного вкуса. — Ну… Как тебе сказать… На своём физмате я не видел ещё ни одного, кто бы хоть раз не пожалел о том, на что подписался, — с немного нервным смешком отвечает Бомгю. Субин чуть отскакивает в сторону с выпученными глазами и принимается наигранно креститься. — Эй! — хохочет Бомгю, тщетно пытаясь изобразить обиженный тон. — Что не так? — Математика… Высшая… Господи, Ккью, я теперь тебя боюсь, — в притворном ужасе шепчет Субин. — Кто вообще в здравом уме пойдёт на этот эшафот? — Насчёт здравости собственного ума я, если честно, давно уже сомневаюсь, — задумчиво тянет Бомгю, пытаясь не рассмеяться снова. — Но если хочешь, можешь просто считать меня читером. — Скорее, тайным выпускником Хогвартса, — ехидничает Субин, и Бомгю звонко хохочет, на миг перенося обоих в давнее детство, когда оба так любили подшучивать друг над другом и точно так же, от души смеялись даже с самой дурацкой шутки. Они оба очень многое упустили за те годы, что были порознь. — Знаешь, мне очень не хватало наших шуток, — признаётся Бомгю, пиная носком ботинка комочек снега. — И того, как ты всегда смеялся над моими. Никто другой их так не оценивает. Только ты, Бинни. Субин снова привычно поджимает губы в лёгком смущении — слова Бомгю трогают его очень сильно. — Мне тоже так много не хватало, Ккью, — почти шёпотом отвечает он и подмечает, что спустя столько лет милое прозвище Бомгю, которым он всегда его называл, стало ощущаться на подрагивающих губах совсем иначе. — А особенно — тебя самого и твоей неиссякаемой энергии. Как будто что-то погасло. Бомгю замирает, протяжно выдыхая и выпуская облако пара, быстро тающее на морозном воздухе. Он не находит слов — зато находит на ощупь ладонь Субина, тянет его на себя и крепко обнимает, вжимаясь в его светлую мягкую куртку. — Мне правда жаль, что когда-то так получилось, — тихо бормочет Субин, зарывается носом в пушистую, слегка взлохмаченную ветром макушку Бомгю и обнимает его в ответ, с удивлением обнаруживая, как легко тот помещается в его объятиях. Как был всегда самым крошечным и обнимательным на свете — так им и остался. — Я вспомнил, как ты точно так же обнимал меня, когда я чего-то боялся, — улыбается Бомгю, отлипая от Субина. — А боялся ты частенько, — кивает тот с лёгким смешком. — Отстань, — бурчит Бомгю и по-детски топает ногой по снегу, а затем с плохо скрываемой улыбкой семенит вперёд. Субин смеётся и догоняет его в пару шагов. Воспоминания о прошлом накрывают обоих с головой, и даже кофе почти заканчивается, пока они, неспешно меряя шагами сквер, вместе выуживают из общей памяти картинки счастливого и беззаботного детства, а особенным теплом отдаются внутри именно новогодние. — Эй, Бинни, а помнишь, у тебя дома была такая же гирлянда? — неожиданно говорит Бомгю с мягкой улыбкой, остановившись и показывая на одно из деревьев вдоль дорожки. Оно единственное отличалась: на нём была не тёплая жёлтая, а красно-зелёная гирлянда, где зелёный местами был то салатовым, то изумрудным. — Боже, чистая копия, — хихикает Субин. — Серьёзно, где они достали этот раритет? Сейчас такие не продают… — Встань поближе, — просит Бомгю, но Субин ничего не понимает ровно до тех пор, пока тот не ставит на скамейку рядом свой стакан с кофе и не достаёт из кармана телефон. — Эй, нет-нет, — отнекивается Субин и машет свободной рукой, но что-то подсказывает ему, что сопротивляться бесполезно: тот Бомгю, которому с детства не давало покоя шило в заднице, если он загорался какой-то идеей, всё ещё перед ним. — Ну улыбнись, — дует губы Бомгю, пока вылавливает ракурс. — Ну пожалуйста. Субин обречённо вздыхает, но встаёт в непринуждённую позу и всё же улыбается так ярко, как умеет только он, заставляя Бомгю промахнуться мимо кнопки снимка. Со второй попытки фото сохраняется в галерею. Третья приходится на селфи, с которым Субин снова даже осознать ничего не успел, пока Бомгю успел сделать аж две штуки: одну — с его всё ещё яркой улыбкой, а вторую — с потерянным взглядом на Бомгю, где эмоций прячется с вагон и маленькую тележку, и именно эта фотография тут же откликается в душе у обоих. — Пойдём! — радостно восклицает Бомгю, хватает друга за руку и тянет в сторону, из сквера. — Куда? — не понимает Субин, успевая только отпить немного кофе. — Увидишь, — отвечает Бомгю тоном шпиона, в которых они с Субином любили играть когда-то в детстве. Субин с трудом сдерживает смех, но находит это безумно милым. А через несколько минут лёгкой гонки по заснеженной улице Бомгю наконец замедляется около торгового центра, где притаилась изнутри у входа небольшая фотобудка. Он около минуты возится с аппаратом внутри, а затем тот выдаёт фотографию в двух экземплярах, и Бомгю довольно улыбается. — Наше первое фото спустя двенадцать лет, — говорит он как-то излишне сентиментально, отчего и самому становится неловко, но Субин, кажется, ничего не имеет против. — Это так мило, — улыбается он, рассматривая распечатанное в формате полароида селфи, а на щеках проступают ямочки, на которые засматривается Бомгю. — Можно ещё милее, — говорит он, опуская монетки из имеющейся налички в монетоприёмник, и напротив загорается маленький экран, отражающий парней подобно селфи-камере. Субин снова забавно тормозит, но успевает скорчить смешную рожицу вместе с Бомгю до того, как заканчивается пятисекундный отсчёт первой фотографии из фотоленты. Раздаётся тихий щелчок, а в следующие пять секунд они уже изображают брудершафт на стаканчиках с кофе, после чего Бомгю обнимает Субина, как коала, и, наконец, на последней, четвёртой фотографии они просто стоят рядом, улыбаются и изображают крошечный крестик, соприкасаясь кончиками указательных пальцев. Аппарат издаёт последний щелчок и несколько секунд спустя выдаёт две копии фотоленты из четырёх очаровательных снимков, и Субину уже хочется пискнуть от умиления, но его опережает Бомгю, и он только бесшумно с него смеётся. — Боже, нет, ну ты посмотри, — восторгается Бомгю, особенно долго задерживая взгляд на последней фотографии. — Эта… — …такая уютная, — продолжает за него Субин, отчего оба тихо хихикают. — По-моему, мы только что создали новое замечательное воспоминание, — улыбается Бомгю. — Не знаю, как ты, а я собираюсь повесить это у себя над столом, чтобы почаще поднимать себе уровень серотонина. — Звучит, как офигенная идея, — поддерживает Субин. — У меня есть ещё одна, — интригует Бомгю, когда они вновь оказываются на улице. — Как насчёт второго стаканчика горячего? — Кофе? — Глинтвейн, — довольно щурится Бомгю. — В том киоске ещё и очень вкусный безалкогольный чай-глинтвейн. — Теперь я понимаю, почему тебе там так нравится, — смеётся Субин. — Но на этот раз угощаю я. — Принимается, — улыбается Бомгю, вприпрыжку направляясь в нужную сторону. Субин, глядя на это, готов скупить для него все напитки из меню.

***

С того вечера, когда Субин с Бомгю, напившись чайного глинтвейна, нехотя расходятся на остановке, чтобы разъехаться по домам на последних в расписании ночных автобусах, проходит три мимолётных дня, промчавшихся, по ощущениям, за каких-то пару часов. За это время они успевают смотаться на новую рождественскую комедию в кино, где едва не доводят сразу нескольких зрителей до нервного тика своим смехом и нескончаемым потоком шуток прямо по сюжету, просидеть целый день в кофейне, пройти пешком весь крупный центральный район города, болтая то о чём-то из детства, то из нынешних дней, и разорить благодаря ловким пальцам Бомгю половину аппарата с плюшевыми игрушками, которые они в четыре руки тащат к Субину домой, потому что Бомгю их тупо некуда девать. На четвёртый день улицы снова заметает снег, и Субин едва успевает пообедать и приготовить к ужину плюшки с джемом, как слышит у себя под окнами вопль такого знакомого голоса, зовущего его по имени. — Бинни! — кричит Бомгю во всё горло, стоя около его дома. — Чхве Субин! — Ты чего, Ккью? — отзывается Субин, выглянув со своего третьего этажа, до которого докричаться нетрудно и без оглушительных воплей. — Выходи, будем снеговика лепить, — довольно орёт Бомгю, улыбается и по-пингвиньи хлопает руками по бокам. — Ты с ума сошёл, — хохочет Субин, — какой снеговик, Ккью? — Из снега, конечно! — отвечает Бомгю, пожимая плечами, мол, очевидно же. — Ну давай, хорош дома сидеть. — Ну одеться хотя бы можно? — усмехается Субин. — Или мне прямо так к тебе через окно выпрыгнуть? — Даю пять минут, — деловито изрекает Бомгю и принимается мерить шагами дорожку у подъезда. Субин, всё ещё в шоке, не перестаёт смеяться с ошалевшего друга и переодевается из домашнего в уличное, посильнее утепляясь и прихватывая самые толстые варежки, что смог найти. — В пять минут уложился, — одобрительно кивает Бомгю, когда Субин появляется на улице. — И чего только дома тебе не сидится? — шутливо ворчит тот, идя следом за неутомимым энтузиастом. — Снег так и просил, чтобы из него что-нибудь слепили, — наигранно жалобным тоном отвечает Бомгю. — Я не мог ему отказать. Субин прыскает в кулак со смеху. — Ты сам на снеговика похож, зачем ещё один? — спрашивает он, потрепав Бомгю по голове, так неосмотрительно оставленной без шапки. — Затем, чтобы ты ворчал, как старый дед, — бурчит тот, показывая язык. Субин с улыбкой качает головой, вспоминая детские годы, после которых игривость Бомгю никуда не пропала, и радуется этому, как солнцу весной. Сам Бомгю тем временем принимается катать первый ком. Он без колебаний садится коленями в снег и лепит большой неровный снежок прямо голыми руками, а затем выравнивает его и от души пускает прокатится по пушистому снегу. Он тут же становится чуточку больше, и Бомгю на энтузиазме встаёт и начинает практически бегать, перекатывая ком, пока Субин тайком с широкой улыбкой снимает парочку коротких видео с ним. И только тогда, когда умиляюще-улыбающего материала снято достаточно, он тоже принимается лепить снежок и превращать его во второй снежный ком. Снег влажный и податливый, и лепится из него очень легко. Без особого труда Бомгю выкатывает ком высотой до собственного колена, но дальше становится тяжелее. Его успевает догнать и перегнать Субин, чей ком выходит даже больше, и в итоге и тот, и другой они лепят уже в четыре руки: так получается и легче, и быстрее. — Давай поближе к дому поставим, — предлагает Субин. — Зачем? — непонимающе хлопает ресницами Бомгю. — Тут тоже вроде неплохо. — Ну, так больше вероятность, что он проживёт хотя бы несколько дней, иначе его попросту разломают, — грустно улыбается Субин, глядя на их с Бомгю будущее детище. — Ладно, убедил, — соглашается Бомгю и тут же катит тот ком, что побольше, в сторону дома. Субин берёт второй ком и шустро перетаскивает его на нужное место, а затем возвращается к Бомгю и помогает с первым. — Интересно, где справедливость… — задумчиво тянет Бомгю, глядя на Субина с лёгким прищуром. — Ты о чём? — О том, что кашу за нас двоих в детстве жрал я, а качком вырос ты, — дуется Бомгю. Впрочем, недолго: и его самого Субин с лёгкостью поднимает на руки и таскает над землёй под смешной протестующий крик. — Чхве Субин, отпусти меня по-хорошему, — угрожает Бомгю, но получается только забавное отчаянное блеяние. — А волшебное слово? — Я тебе нос откушу, — сердито пыхтит Бомгю в его крепкой хватке, которую он тут же разжимает. — Это не из-за твоих слов, если что, — оправдывается Субин с лёгким смешком. — У меня просто рука устала. — Придумай отговорку получше, — хихикает Бомгю и довольной походкой топает лепить последний ком для снеговика. Субин идёт за ним, но с укором смотрит на его растрёпанную макушку, с которой играет лёгкий, но отнюдь не тёплый ветер. Он помнит, что Бомгю никогда не признавал шапки, и понимает, что идея не очень, но… Но всё же снимает свою неизменную чёрную шапку, ловит Бомгю за руку, поворачивая к себе, и нахлобучивает ему её на голову. — Заболеть под новый год — самое отстойное, что только можно придумать, — говорит Субин, поправляя шапку на чужих волосах, слегка торчащих из-под неё. — Поэтому ты решил сделать это за меня? — скептически спрашивает Бомгю, но всё же самую малость улыбается, чувствуя желанное тепло. — Вовсе нет, — отвечает Субин и накидывает капюшон, немного его затягивая. Бомгю хмыкает и отворачивается, как кажется Субину, чтобы наконец долепить снеговика, но на самом деле — затем, чтобы тот не увидел его заалевших от милого заботливого жеста щёк. Когда же в конце концов они доделывают последний ком, водружают его на два первых и с довольными лицами втыкают снеговику палки-руки и камешки-глаза, то оба облегчённо вздыхают. Снеговик получается хотя и немного кривым, но всё же очень милым. Субин и его фотографирует с улыбкой, и гордого Бомгю, но большего тот ему сделать не даёт — кидает прямо в плечо крупным снарядом-снежком. — Это война! — кричит Субин, снова вмиг ныряя в воспоминания, в которых двое неугомонных мальчишек безжалостно закидывают друг друга снежками, словно это бой не на жизнь, а на смерть. Бомгю радостно верещит и убегает от Субина, в чьих огромных ладонях помещается больше снега и чьи снежные бомбы получаются больше. Субин хватает снег из-под ног прямо на бегу, лепит снежки и швыряет ими в Бомгю, попадая в основном в спину. Тот теряет время, пока пытается кинуть снежком в ответ, и не успевает удрать: Субин догоняет его и валит в сугроб, обнимая всеми конечностями и не оставляя шанса выбраться. — Сдаюсь, — обречённо стонет Бомгю, поднимая ладони вверх. — Наконец-то я тебя сделал, — победно улыбается Субин, который и забыл совсем, когда последний раз выигрывал у него в снежных боях. — Да я поддался, — отнекивается Бомгю, но Субин только тихо смеётся. — Да-да, обязательно. — Нет, правда… — снова пытается оправдаться Бомгю, но когда поворачивается и видит такого искренне довольного и счастливого Субина, то всё задетое самолюбие тут же уходит на второй план. — Но я рад, что ты рад, — улыбается он ему в ответ, понимая, как же скучал по таким вот безрассудным дурачествам и как же здорово снова ощутить это давно забытое тепло. А видеть при этом искреннюю улыбку Субина — и вовсе настоящий подарок сродни новогоднему чуду. Жаль только, что погода и обнимающий их снег теплом баловать совсем не хотят. Субин, замечая, что они оба уже начинают мёрзнуть, недолго думая поднимает Бомгю следом за собой из сугроба и тащит его на спине домой, чтобы отогреться. Бомгю, правда, и так бы не стал сопротивляться, но кататься на большой и крепкой спине, цепляясь за шею, ему нравится больше, чем топать ножками, а потому он ничего не говорит и просто льнёт ближе, чувствуя, как разгоняется кровь, а щёки начинают немного гореть. У Субина тепло. Домашний прогретый воздух ещё пахнет свежей выпечкой, будоражащей рецепторы приятной сладостью, и Бомгю чувствует что-то очень и очень знакомое и родное. — У нас точно так же пахло по праздникам, когда мама что-то пекла, — говорит он еле слышным, мечтательным голосом, тут же погружаясь в лёгкую меланхолию и тоску по дому и семье. — Плюшками с апельсиновым джемом и корицей, если быть точнее, — с полуулыбкой отвечает Субин, ставя чайник кипятиться. — У тебя есть плюшки? — Бомгю округляет глаза, словно кот из «Шрека», а в голосе сквозят жалобно-просящие нотки. — Не поверишь, но научился готовить точно такие же, как у твоей мамы. Бомгю округляет глаза и, хлопая длинными и влажными от растаявшего снега ресницами, смотрит на Субина снизу вверх и никак не может понять, почему внутри так тепло и почему так хочется кинуться на него с объятиями и… Поцелуем? — Ты серьёзно? — шёпотом спрашивает Бомгю, всё ещё не веря: он скучает по маминой выпечке буквально каждый день, но апельсиновые плюшки — это то, с чем с детства ассоциировался праздник, но они почему-то стали чуть другими на вкус, когда Субин уехал в Ансан двенадцать лет назад, и Бомгю был вынужден впредь есть их в одиночестве. — Три года учился, — неловко усмехается Субин. — Зато теперь могу с точностью их повторить. Сердце Бомгю пропускает удар: к такому его жизнь не готовила. Но самое страшное — в том, что он понятия не имеет, почему растрогался настолько, что аж плакать хочется. — Я как будто попал домой, — смущённо, но счастливо улыбается Бомгю, опуская взгляд. — Мой дом — всегда дом и для тебя, если ты хочешь, — отвечает Субин, мягко потрепав Бомгю по голове и пропуская пряди его волос сквозь пальцы, чем вызывает у него неожиданную волну мурашек. Субин обнимает его и укутывает в плед, заботливо принесённый из комнаты. Закипает чайник, и он покрепче заваривает ароматный травяной сбор, добавляет в чашки по дольке лимона и ставит на стол ещё не остывшие с обеда плюшки. — Ностальгия нереальная, — хнычет Бомгю, беря в руки мягкую тёплую сдобу, посыпанную корицей. Субин садится напротив и не может отвести взгляда от очаровательного и совершенно крошечного Бомгю, который опять забирается с ногами на стул, а слегка замёрзшими пальцами вцепляется в плюшку. Он жадно откусывает кусочек и тут же улыбается с полным ртом, отчего румянец на щеках становится заметнее. Субин хихикает куда-то в чашку, а Бомгю так очевидно смущается и ещё больше краснеет, что ему, на самом деле, обычно никак не свойственно. И ему очень хотелось бы сейчас обвинить в этой странности кого угодно и что угодно, но он быстро понимает, что смысла в этом не будет: осознание причастности к этому Субина приходит к Бомгю само. — Кондитер из меня, конечно, не очень, — неловко тянет Субин, из-за чего Бомгю возмущённо хмурится, — но я надеюсь, что хотя бы эти плюшки удались хорошо. — Шутишь? Они же просто идеальны, — восторгается Бомгю, уже почти доедая праздничную сладость. — И если ты после такого фиговый кондитер, то я — Илон Маск, сажающий редиску на Юпитере. Субин едва не давится чаем и заливисто смеётся, слегка хлопая по коленке ладонью, а Бомгю хихикает с его самого, и что-то глубоко внутри у него неожиданно трепещет. Он не понимает, что именно и по какой причине, но ему это почему-то очень нравится. — С тобой и правда как дома, — робко шепчет Бомгю и ещё больше сжимается в комок, поджимая колени ближе к груди и глубже кутаясь в плед. Он шумно отхлёбывает чай и с тихим звоном постукивает по кружке ногтями. Смотрит чуть-чуть исподлобья таким тёплым, согревающим взглядом, и Субин не знает, что ему делать и как быть, если он не сможет видеть его каждый день. Наверное, он тогда просто сойдёт с ума. — Я хотел бы каждый день видеть тебя рядом, особенно таким уютным, — улыбается Субин, озвучивая свои мысли, и Бомгю едва ли верит в услышанное, пока теряется в его искреннем взгляде и ямочках на щеках. — А я… — запинается он, забывая слова родного языка, но Субин только понимающе глядит в ответ и вопросительно склоняет голову вбок. — Кажется, я хочу тебя поцеловать. — И в чём проблема? — спокойно говорит Субин. — Да нет, просто… — в лёгкой панике отвечает Бомгю, прокручивая в голове тысячу отговорок, но резко поднимает взгляд на Субина в запоздалом осознании сказанного. — Стой, а что, так можно было? — Ты целовать будешь или нет? — с лёгким смешком спрашивает Субин, находя безумно забавными скачущие по чужому лицу одна за другой эмоции. Бомгю безбожно смущается и розовеет щеками, отставляя кружку на стол и заламывая руки, но затем всё же придвигается к Субину вплотную и порывисто его целует, пока остатки решимости не развеялись в воздухе прозрачной дымкой. Субин, который меньше всего ожидал именно такого расклада, на несколько мгновений теряется от происходящего, но затем отмирает, приобнимает сильно напрягшегося на эмоциях Бомгю и отвечает, улыбаясь в поцелуй из-за чужой неуверенности и робости. Бомгю кажется, что эта неловкость длится целую вечность. Субину кажется, что пролетает всего-навсего короткая и такая недостаточная секунда. — Прости, — шепчет Бомгю севшим голосом, чуть отстранившись. — Не извиняйся, — тихо вздыхает в ответ Субин и невесомо касается ладонями его горящих щёк, а на губах невольно расплывается улыбка. — Горячей, чем обогреватель, ну честное слово. — Всё из-за тебя, — смущённо бурчит Бомгю и слегка толкает Субина в плечо крошечным кулачком, отчего тот тихо смеётся. Этот смех Бомгю западает в самую душу, а сияющий взгляд позже не отпускает даже во сне.

***

Канун нового года подступает незаметно. За прошедшие пару дней Бомгю постоянно вспоминает о том, что произошло у Субина на кухне между ними, и не может перестать чувствовать всё тот же жар на щеках, что и тогда, когда их касались ладони Субина. С одной стороны, ему кажется всё это жутко неправильным, но с другой… С другой он совершенно об этом не жалеет. С утра Бомгю копошится во всех своих одеялах и подушках, потому что у него появляется гениальная, как ему кажется, идея сделать из этого всего маленькое уютное убежище, повесив внутри гирлянду. К вечеру должен прийти Субин с печеньками — вместе смотреть новогодний фильм, который Бомгю скачивает в последний момент, но всё же успевает аккурат к приходу Субина. — На улице снова жуткая метель, — устало вздыхает он, появляясь на пороге у Бомгю с сугробами на голове, плечах и сумке. — Ты похож на того снеговика, что мы лепили у твоего дома, — смеётся Бомгю, пока Субин стряхивает снег и безжалостно трясёт несчастную промокшую шапку. — Не, это он на меня похож, — отвечает Субин. — Дети всегда похожи на своих родителей. — Тогда почему мы оставили нашего сына на улице? — шутит Бомгю, и оба взрываются чайкоподобным смехом. Он сменяется искренней улыбкой от приятного удивления, когда Субин оказывается в полной уюта комнате. В ней приятным мягким светом горят гирлянды: белая на окне и тёплая желтоватая в шалаше из одеял, а внутри него всё закидано мягкими подушками. На столе рядом стынут две чашки какао с маршмеллоу, и в уютной тишине лишь негромко ворчит работающий ноутбук. — Я хочу остаться здесь жить, — хнычет Субин, едва не теряя дар речи от созданной Бомгю красоты и комфорта. — Сначала печенье, потом поговорим, — деловито отвечает Бомгю и с озорной улыбкой требовательно подставляет ладошку. — Всё для вас. С этими словами Субин достаёт большой контейнер с имбирным печеньем в виде звёзд и ёлочек с разноцветной глазурью, и глаза Бомгю тут же загораются от восторга. Он тут же стаскивает одну и съедает буквально за секунду, и по его лицу Субин с улыбкой понимает, что старался не зря. Затащив в шалаш печенье и какао, они поудобнее устраиваются на подушках в обнимку, и Бомгю включает фильм. То ли от ностальгии, то ли просто от его большой любви к волшебной вселенной это оказывается «Гарри Поттер», но Субин этот выбор полностью одобряет. Атмосфера волшебства ощущается так ярко, что обоим как никогда хочется верить в чудо. И пока они вместе, пока вот так делят на двоих объятия, сладости и самое волшебное время в году, как раньше, сердце ни на минуту не покидают трогательный трепет и тепло. Заканчивается первая часть. Бомгю с довольной улыбкой включает вторую, и они успевают почти полностью досмотреть и её, как неожиданно выключается весь свет, и комната погружается в темноту, разгоняемую лишь неярким светом от экрана ноутбука. — У меня не галлюцинации? — с ноткой сомнения в голосе спрашивает Бомгю, выползая наружу и осматривая квартиру, свет в которой погас буквально везде. — Нет, — отвечает Субин, и следом слышится облегчённый вздох. — Пробки, может? — растерянно тянет Бомгю, припоминая, куда запрятал свой огромный арсенал чайных свечек. Вспомнив, он бежит к комоду, чтобы достать несколько штук из выдвижного ящика, и отчаянно ищет там же затерявшийся среди хлама коробок спичек. — Не думаю, что пробки, — тянет Субин, подойдя к окну. — На улице тоже ни огонька. Только адский снежный ураган. Бомгю хмурится, пока всё же зажигает свечки и расставляет их по комнате, чтобы стало светлее, а затем подходит к Субину и с ужасом смотрит на действительно сильную метель — похлеще той, из-за которой они встретились несколько дней назад, когда парализовало движение транспорта. На этот раз, похоже, не выдержало и электричество. — Даже жутко, — тихо говорит Бомгю и жмётся к Субину под бок, а от завываний ветра за окном, негромких громыханий чего-то падающего на улице и воплей сработавших сигналок на машинах по коже невольно бегут мурашки. — Боже, Ккью, — мягко отвечает Субин, чей голос напоминает ласковое журчание ручья, и, не говоря больше ни слова, крепко обнимает Бомгю, который тут же хватается ладошками за его надёжную спину, всегда готовую укрыть от любой беды. Субин бесшумно смеётся и гладит его по волосам, шепча на ухо что-то милое. Бомгю не знает, чего ему хочется больше: улыбаться, плакать или снова совершить такую глупость, как тот поцелуй, что уже два дня не даёт покоя, вызывая ко всему прочему такое неловкое, но такое сильное желание повторить его. — Что мне делать, Бинни? — грустно спрашивает Бомгю, тихо шмыгнув носом. — Что случилось? — взволнованно спрашивает Субин, отстраняясь и глядя в блестящие глаза напротив. — Я опять хочу поцеловать тебя, — шепчет Бомгю, жмурясь от смущения и утыкаясь лицом в грудь Субину. — Я опять не вижу в этом проблемы, — улыбается Субин, кладя ладонь на порозовевшую щёку Бомгю и поглаживая пальцем горячую кожу на скуле. Бомгю с усилием сдерживает рвущийся наружу скулёж от эмоций, когда Субин проходится пальцем по уголку его губ, но всё же берёт себя в руки, тянется к нему на носочках и несмело целует, словно всё ещё боится, что его отвергнут. Но Субин этого делать не собирается: напротив, он наклоняется ему навстречу и заставляет растеряться, потому что в нём решимости куда больше, чем в Бомгю. Шумный грохот за окном заставляет их отстраниться друг от друга. Бомгю с грустью смотрит на не стихающую метель и понимает, что никакой транспорт в такую непогоду ходить не будет, и Субину от него будет никак не уехать. — Похоже, что эту ночь ты проведёшь явно не у себя в кровати, — подмечает он, утыкаясь носом в чужую шею и протяжно выдыхая. Субин же замирает и тяжело сглатывает, пытаясь переварить услышанное, но пульс всё же безбожно сбивается. — Нет, ну… Если ты не против… — тянет он с лёгкой хрипотцой в голосе. — Ну не идти же тебе домой по такой вьюге, — отвечает Бомгю. — Даже на такси ты вряд ли уедешь, поэтому просто оставайся у меня. Спустя несколько секунд молчания Субин начинает трястись от нервного смеха. — Ты чего? — непонимающе смотрит на него Бомгю. — Да так… — усмехается Субин, качая головой от жуткой неловкости. — Просто… Чёрт, я совершенно не так сначала понял твои слова. Бомгю на миг подгружает, но затем его лицо покрывается жутко ярким румянцем, когда до него доходит, что первая его фраза звучала действительно двусмысленно. — Чхве Субин! — пищит он, жмурится и снова утыкается Субину в грудь, куда прилетает и лёгкий удар судорожно сжатым кулачком. Бомгю пеплом готов рассыпаться от дикого смущения, не зная, как отлипнуть от него и посмотреть ему в глаза. Однако в ту же секунду до него резко доходит ответ Субина, прозвучавший, словно неуверенное согласие — но слова-то его он понял по-другому. — Чёрт, — выдыхает Бомгю, поднимая взгляд на Субина. Тот смотрит с неестественно широкими зрачками и дышит чаще обычного, тщетно пытаясь скрыть это от Бомгю, но сам же себя и выдаёт. — Ккью… — тихо говорит Субин, которого уже начинает немного лихорадить из-за всей этой ситуации, но Бомгю не даёт ему договорить и снова целует. От прежней неуверенности и робости не остаётся и следа: он жадно сминает губы Субина и цепляется пальцами за его напрягшиеся плечи, и тот не менее порывисто отвечает ему, развязывая себе руки и ведя ими по изгибам чужого тела. Какая тут может быть сдержанность, когда один только что буквально согласился переспать с другим, не так поняв его слова? Бомгю становится тяжелее дышать. Руки Субина оставляют обжигающие прикосновения везде, куда дотягиваются, и скользят уже по покрывшейся мурашками коже под футболкой. Бомгю судорожно хватает ртом воздух в те секунды, на которые отстраняется, и нетерпеливо скидывает с Субина футболку прямо на пол, а сам сначала повисает на нём, а затем и вовсе оказывается сидящим на его руках, обхватывая ногами за талию. — Подожди, — шепчет он со сбитым дыханием, когда Субин направляется к кровати. — Там, в ванной… В шкафу у раковины… Бомгю не договаривает из-за очередного несдержанного поцелуя. Субин укладывает его на кровать, отстраняется и спешно уходит из комнаты, прихватив свечку со стола. В кромешной тьме ничего не видно, и он практически на ощупь добирается до ванной, где хватает из шкафчика, подсвечивая свечкой, нужный тюбик, а затем торопливо возвращается в комнату. Проходит всего несколько секунд, но для Бомгю они ощущаются вечностью. Стоит Субину исчезнуть, и ему тут же кажется, что всё это — не более, чем его бредовый сон, и он не собирается переспать со своим лучшим другом детства. Мысли одна странней другой назойливо стучат изнутри по черепной коробке, заставляя жутко нервничать, но когда Субин снова появляется в комнате, всё исчезает, словно кошмар при пробуждении. Вместо этого с ещё большей силой возвращается желание, и уже не Субин, а Бомгю лишается одежды, чувствуя спиной прохладу одеяла под собой. Впрочем, оно быстро сбивается в совершенном беспорядке, пока Бомгю ёрзает от горячих поцелуев по всему телу. Субин принимается осторожно растягивать его, но, кажется, такая неспешность ему не по нраву. Бомгю торопит его и разочарованно выдыхает, ощущая пустоту внутри, но тут же звонко вскрикивает, когда Субин заполняет его собой и ненадолго замирает, тяжело и сбито дыша. — Ты в порядке? — спрашивает он, убирая чёлку со лба Бомгю и целуя в уголок губ. — Более чем, — отвечает тот с довольной улыбкой и облизывает пересохшие от частого дыхания губы. Субина от этого накрывает. Он тут же начинает двигаться, вбиваясь ритмично и глубоко. Бомгю одобрительно стонет и периодически покусывает губы — то свои, то Субина, когда он его целует. Одной рукой он цепляется за ладонь Бомгю, переплетая пальцы, а второй сначала перебирает его волосы, а после принимается надрачивать. В ответ слышатся стоны ещё громче. — Быстрей, пожалуйста, — задушенно просит Бомгю, выгибаясь навстречу. — Бинни, пожалуйста, я так хочу кончить, пока ты во мне… Субин, кажется, ненадолго начинает задыхаться — от слов, от жарких звуков, наполняющих комнату, и от вида извивающегося под ним Бомгю. Субин тяжело дышит, отчаянно целует его, будто он в любой момент может растаять, словно мираж, самый красивый, горячий и будоражащий мираж… — Я тоже близко, — надрывно шепчет Субин, слегка сбиваясь с ритма. — Я не… Я могу… — пытается он собрать слова в одну фразу, но речь расплывается вместе с сознанием. Бомгю чувствует, что Субин уже едва держится, замедляется и выходит из него, но он тянет его обратно. — Давай, — звучит почти приказным тоном, и Субин готов кончить от одного только этого голоса. Он двигается рвано и сбивчиво, толкается в Бомгю из последних сил и спустя несколько движений изливается в него с шумным шипением, стискивая зубы от напряжения и удовольствия. Бомгю кончает следом и тихо скулит, закатывая глаза, и Субин готов дьяволу душу продать за возможность когда-нибудь снова увидеть его в таком затуманенном страстью затраханном состоянии. — Я умираю лучшей из всех возможных смертей, — с тихим смешком говорит Субин еле ворочающимся языком. — Попал в рай, что ли? — подшучивает в ответ Бомгю. — По ощущениям — да, но ты сам горяч, как дьявол, так что куда я попал, я пока не решил. Бомгю звонко смеётся, запрокинув голову назад. Субин, теряясь в звуке этих переливов радости, не может перестать смотреть на яркие эмоции на его лице и на стройное, поблёскивающее от испарины в дрожащем пламени свечей тело — и решает, что всё-таки рай.

***

К утру метель успокаивается. В последний день уходящего года снег ложится мягко и неторопливо, как будто даже сонно, и словно извиняется за ночную бурю. Она сменяется другой: бурей в душе. Субин, просыпаясь, в первые несколько секунд совершенно не понимает, где он и почему не дома, но со сверхзвуковой скоростью его воспоминания восстанавливаются, стоит только перевести взгляд в сторону — на безмятежно спящего Бомгю, развалившегося рядом без одежды и с закинутой на Субина ногой. — Вот это я понимаю доброе утро, — усмехается он себе под нос, взъерошивая волосы на затылке и потряхивая головой в попытке взбодриться. Бомгю красив. Чертовски и совершенно невозможно, непозволительно для обычного человека. Субин и раньше замечал это (даже в детстве), и понимал, что безумно любит Бомгю, но как друга. И особенно сильно ударило его именно в тот самый день, когда они впервые поцеловались. Он отчего-то не был удивлён, когда Бомгю сказал, что хочет поцеловать его, ведь Бомгю и странные, порой сумасшедшие вещи — это два понятия, что всегда идут базовым дуэтом и никогда не разлучаются. Но все сомнения тут же развеялись, когда он коснулся губ Субина. Он понял, что Бомгю в этом желании движело что-то большее, но испугался собственных эмоций, потому что ему… Понравилось? Он не знал, что думал Бомгю; но со своей стороны определённо чувствовал, что так быть не должно. И нет, дело не в том, что они оба парни — Субин давно принял тот факт, что ему нравятся люди вне зависимости от пола. На кону стояла их дружба. И в тот вечер, когда они сидели и с горящими от румянца щеками баловались плюшками с травяным чаем, вспоминая детство, он ну никак не мог подумать, что тридцать первого декабря, перед самым новым годом, проснётся в одной кровати со своим давним лучшим другом, переспав с ним в беспокойную снежную ночь. То ли совесть гложет Субина, то ли стыд — он не понимает, но что-то заставляет его встать с кровати и начать бесшумно собираться. Он наспех натягивает одежду, слегка прибирает устроенный ими накануне бардак, забирает сумку и ускользает из квартиры, оставив лишь записку на комоде, поставив на её уголок одну из догоревших за ночь свечей, чтобы тонкую бумагу не снесло сквозняком. Нужно ли говорить, что пробуждение Бомгю было не сравнить даже с будильником в день самого страшного экзамена: всё, что он чувствовал — пустоту и боль. Его снова оставили, очевидно, посчитав всё произошедшее ошибкой; от него сбежали, оставив лишь записку с извинениями и просьбой никого не винить; в конце концов, ему разбили сердце. Бомгю знал, на что шёл, и понимал, что риск будет неоправданно велик, но ночью ему казалось, что уже просто нечему идти не так… Выходит, что ошибся. А права на ошибку у него не было. Бомгю в отчаянии сминает записку и выбрасывает куда попало. Слёзы не сдерживаются, и, глядя сквозь их мутную пелену, он тянется к телефону, чтобы хотя бы сообщение написать Субину, но тот даже не включается. Зарядка, как назло, пропадает; и если бы Бомгю знал, что уже полчаса до него пытается дозвониться причина его слёз в такой неподходящий для этого день нового года, он тотчас бы уже покупал в магазине новую. Потому что только добравшись до дома Субин понимает, какую он совершил непростительную глупость вместо того, чтобы просто поговорить. Он приводит себя в порядок, переодевается и хватает ждущий праздника подарок для Бомгю, а затем выбегает из квартиры и несётся снова в другой район города в надежде, что он ещё не проснулся, и параллельно пытается до него дозвониться раз сорок, но телефон безнадёжно выключен. А когда он всё же добирается до дома Бомгю, то застаёт его жутко заплаканным. Он стоит перед дверью, широко распахнув глаза с влажными ресницами, и в упор смотрит на Субина, который, не в силах видеть его в таком виде, торопливо шагает через порог и сгребает его в свои большие и крепкие объятия. — Прости меня, Ккью, — шепчет Субин, и у него самого вырываются несколько скупых слезинок, падая Бомгю на щёку обжигающими каплями. — Я такой дурак, что просто ушёл… — Да, ты редкостный дурак, — соглашается Бомгю и ворчит куда-то ему в грудь. — Но этот дурак всегда был мне нужен, как воздух. — Как и ты — этому дураку, — тихо смеётся Субин, слыша короткий смешок Бомгю. — Я до последнего надеялся, что мы ещё можем остаться друзьями и не наделать глупостей, но… Наверное, эта идея изначально была обречена на провал. — Особенно с того момента, как ты разрешил мне тебя поцеловать, — бурчит Бомгю, цепляясь пальцами за ткань чужой куртки. — Не нужно было этого делать, если ещё на что-то надеялся. Именно тогда я начал понимать, что люблю тебя совсем не как друга. — Мне очень жаль, — вздыхает Субин, наклоняется и подхватывает Бомгю на руки, заставляя его коротко взвизгнуть, а затем садится прямо с ним на коленях на пуфик у двери. — Но я не хотел, чтобы так вышло, потому что, к сожалению или к счастью, тоже осознал, что мои чувства к тебе далеко не дружеские. Бомгю поджимает губы, из последних сил сдерживая улыбку, но улыбается всё шире и в конце концов вовсю смеётся, наполняя коридор заливистым смехом, в котором ещё несколько часов назад ночью оставил своё сердце Субин. — Ну вот и что ты хохочешь? — с наигранной обидой спрашивает он, взъерошивая волосы на макушке Бомгю, а тот подставляется под его руку, как маленький щеночек. — Мы такие идиоты, господи, — сквозь смех отвечает Бомгю. — Меня, конечно, больно уколол твой уход, но я, наверное, тоже бы испугался. Не факт, конечно, что ушёл бы, — говорит он и смотрит с укором, — но страшно было бы — это факт. Субин молча протягивает ему мизинчик, как когда-то в детстве, когда они ссорились, и Бомгю сплетается с ним своим, умиляясь всплывшим в голове воспоминаниям. — И что-то всё же не меняется даже спустя двенадцать лет, — смеётся уже Субин. — Тогда давай продолжим традиции, — предлагает Бомгю, соскакивает с колен Субина и тянет его за собой. — Какие? — Как это какие? Встречать новый год вместе, конечно, — широко улыбается он, и Субин ярко улыбается ему в ответ. — Правда? — спрашивает он, ещё до конца не веря. — Я двенадцать лет каждый новый год встречал один, больше всего мечтая о том, чтобы снова встретить его с тобой, — вздыхает Бомгю. — Как ты думаешь? Субин улыбается ещё шире — своей обезоруживающей солнечной улыбкой, и на душе у Бомгю наконец становится легко и спокойно. — Улыбайся так чаще. У тебя самые чудесные ямочки. Субин смущённо опускает взгляд. Они оба, чёрт возьми, слишком безнадёжно влюблены. И, сидя ночью за полным закусок новогодним столом спустя двенадцать долгих лет разлуки, они снова держатся за руки и громко кричат поздравления, но с парой заметных отличий: с ними нет их семей, а сами они стали гораздо большим, чем просто лучшими друзьями, которыми были с самого детства. Часы бьют двенадцать. Они обмениваются подарками, и Субин дарит Бомгю большого и объёмного вышитого кролика, а от него получает серебристую цепочку с подвеской в виде маленького блестящего кролика с камнем его любимого голубого цвета и не может и двух слов связать от восторга. — Это не всё, кстати, — хихикает Бомгю и под удивлённый взгляд Субина достаёт из-под свитера точно такую же подвеску на цепочке, но кролик смотрит в противоположную сторону. — Я ещё в магазине думал о том, что для друзей такие подвески немножко перебор, особенно, если посмотреть на сердечко, которое получится, если их соединить, но теперь, кажется, всё в порядке. Прямо как в воду глядел, — смеётся Бомгю. Субин недолго думая надевает цепочку и обнимает его, шепча куда-то в плечо, что никогда его теперь не отпустит. — Тогда предлагаю тост, — улыбается Бомгю, поднимая свой бокал с шампанским. — За что пьём? — интересуется Субин, зная, что сейчас тот сто процентов выкинет что-то оригинальное или странное. — За метель, — пожимает плечами Бомгю. — Без неё мы бы даже не встретились. — За метель, — поддерживает Субин с улыбкой, и по кухне разносится тихий звон бокалов со счастливым смехом. Где-то на фоне играет старая неспешная новогодняя песня какого-то малоизвестного исполнителя. За окном продолжает падать снег, создавая проблемы городским коммунальным службам, но синоптики завтра их работников отнюдь не обрадуют. Потому что в Сеуле снова ожидаются осадки.