Червивое яблочко

      Серые стены и постовые башни Маркарта затерялись на фоне гор, а в ночи, украшенной лунным светом, сделались вовсе невидимыми. Не зная, что впереди есть город, можно было решить, что движешься к опасной горной гряде, кишащей дикими зверями, нечистью и фалмерами. Но на двемерском мосту горели жаровни, отмечающие дорогу, а искорки огней на сторожевых башнях напоминали путешественникам, что они приближаются к высоким каменным стенам древнего исполина. К безопасности.       Эола, подобная хищнику, рыщущему в ночи, двигалась торопливо и бесшумно. Ей пришлось покинуть оскверненное восставшими мертвецами святилище, и она была вынуждена выбрать путь в Маркарт. Служительница Намиры, облаченная в клепаную броню, прятала изувеченное лицо под глубоким кожаным капюшоном. Рана, полученная ещё в детстве, лишила её левого глаза и оставила на щеке уродливый шрам, который она то ли прятала, то ли наоборот выделяла багровыми полосами краски. Мужчины всегда смотрели на неё брезгливо, а женщины то ли с жалостью, то ли со злорадством, что их лица всё ещё прекрасны, не отмечены печатью вечного уродства. Но если на человеке, увидевшем её, были доспехи стражника, то она вызывала лишь подозрение.       Ей не нужны были лишние расспросы, и в ближайшее время она надеялась их избежать.       Служительница Намиры быстро миновала мост и оказалась на дороге, ведущей к городу.       Справа от неё замерла мельница, как страж посевов, которые ещё не убирали. Женщина шла мимо, прислушиваясь скорее по привычке, чем из необходимости – фермеры крепко спали.       На башнях были заметны слабые рыжие отсветы затухающих жаровен. Несмотря на конец лета, ночи в горах всегда холодные, а стражи наверняка задремали, прижавшись к спасительному огню. Вряд ли они внимательно наблюдают за дорогой, особенно за одинокими путниками, движущимися подобно призракам. Эола не хотела излишне рисковать, отошла в тень мельницы и прочла заклинание невидимости, чтобы точно проскользнуть до конюшен незамеченной.       Лошадей у города не было, стояла только она распряженная повозка, а животные дремали в стойлах под каменным навесом, в незапамятные времена созданном двемерами. Эола тихо усмехалась мысли, что люди умело приспособили целый древний город под свои нужды, зачастую даже не задумываясь, какие тайны сокрыты внутри этих стен.       Эола дошла до конюшни и ещё раз осмотрелась. За ней безмолвно наблюдали только ночь и величественные горы. В темноте она всегда чувствовала, что Госпожа защищает её, но и сама старалась вести себя осторожнее.       Будучи служительницей Намиры, она тоже хранила зловещую тайну, не менее значимую, чем весь этот город.       Эола постучалась в двемеритовую дверь постройки и отошла в сторону. В доме пронзительно залаяли собаки, разбуженные появлением незваной гостьи.       – Заткнитесь, тупицы! К ноге! – суровый хриплый голос Беннинга раздался слишком громко, даже громче чем собачий лай, и Эола невольно вздрогнула, боясь, что это может привлечь нежелательное внимание стражей.       Огонек на одной из башен слабо дернулся и потух. Женщина выдохнула от радости. Госпожа её не покинула!       Дверь открылась, и на порог вышел разбуженный Беннинг. Бретон держал в руке колун, а у его ног рычали большие две серые собаки.       – Кто здесь? – глухо спросил он.       – Беннинг, это я, – Эола подалась вперед, покров невидимости рассеялся, и черные брови конюха поползли на лоб.       – Ты что, с ума сошла?! – он схватил её за плечо и с силой затащил в дом. Собаки узнали её запах и завиляли куцыми хвостами.       – Какого даэдра ты сюда пришла? – Беннинг и сам рычал будто разбуженный пес. Говорил вполголоса, стиснув зубы. На его грубом заспанном лице отражалось недовольство.       – Выслушай. У меня не было выбора, – служительница не собиралась оправдываться перед ним, ведь сама Намира направила её к своим верным слугам! И если этот тупица такого понять не способен, возможно, ему не место в культе? Эола быстро умерила вспыхнувшую злость на бретона и решила объясниться.       – Драугры пробудились и к святилищу больше не пройти.       – Что? Драугры? – Беннинг побледнел и нахмурился. – Что могло потревожить их покой?       Эола откинула капюшон, открыв своё лицо. Конюх привык к её уродству и не отвернулся, не поморщился.       – Не знаю, что стало причиной, но святилище осквернено, мы больше не можем собираться там на трапезы.       – Понял, – мужчина кивнул и сглотнул, словно проголодался. – Нужно осторожно предупредить Лисбет и Хогни. Нас могут обнаружить! Эти жрецы Аркея или Дозорные Стендарра… – Беннинг сел за стол и посмотрел на пустую жестяную кружку.       – Я поговорю с нашими. Мне придется на какое-то время остаться в городе. Возможно, я придумаю, как очистить святилище, но… – Эола мало верила в это. – Вряд ли какой-нибудь местный наёмник согласится сунуться в кишащее драуграми подземелье за мои красивые глазки. В Скайриме стало слишком много легионеров, города для нас тоже небезопасны.       – Мы можем затаиться, как обычно…       – А сколько мы сможем прятаться от самих себя, Беннинг?       – Эола… Пока можешь остаться здесь, – мужчина выглядел растерянным.       – Нет, – служительница покачала головой. – Будет лучше, если никто не увидит нас вместе. Если нам повезет, то ещё случится пир во славу нашей Госпожи!       Беннинг решительно кивнул, поднялся и открыл Эоле дверь. Она накинула на голову капюшон и поспешила в город, как обычно придумывая себе новое имя, полуправдивую историю, какие-то оправдания для окружающих её людей. Она не могла постоянно быть собой в этом мире, но хорошо, что нашлись те, кто принимали её такой, какая она есть.       Служительница Намиры, как наверное и все сомнительные по меркам стражи личности, никогда не пользовалась воротами, чтобы войти в город. Тот, кто входит через ворота и попадает на рыночную площадь, всегда на виду. Как земляной червь, случайно оказавшийся под палящим солнцем. Это гибельно для создания, привыкшего жить в прохладной живительной тьме.       Эола миновала ступени, ведущие к воротам, подошла ближе к городской стене. Услышала шум воды, почувствовала холод, исходящий от реки, пронизывающей весь город. Здесь, у решетки, был ещё один вход, которым никогда не пользовались честные люди. Служительница бесстрашно вошла в ледяную воду, приблизилась к решетке, пригибаясь, и скоро нащупала ногой в темноте ступени, ведущие вверх. Меж толстых городских стен, двемеры устроили коридоры. По ним к башням обороняющимся войскам подавались снаряды и припасы, по ним воины сменяли друг друга. Теперь эти ходы выглядели заброшенными, заросшими бородатым мхом и чёрной плесенью, и всё же время от времени здесь прохаживались стражники с факелами, порой отлавливая разных подозрительных типов. К счастью, Эола быстро и бесшумно преодолела темный коридор и оказалась в Маркарте, на дороге, ведущей к шахтам.       Стражников нигде не было видно, невидимая длань Госпожи скрывала свою верную служительницу. Эола придумала, что представится новой работницей плавильни, если нарвется на стражу.       Она устремилась вниз, к Муравейнику, где обычно ночевала, если случалось приехать в Маркарт. Местные отребья были очень близки по духу Госпоже Намире, среди них Эола чувствовала себя спокойнее, чем в чистенькой таверне у всех на виду.       Сырость пронзала заросшие мхом и плесенью стены, за тусклой тяжелой дверью слышался надсадный кашель больных и умирающих людей. Каждый, кто работает в плавильнях, рано или поздно начинает болеть. Тяжелый напитанный ядовитым дымом воздух убивает рабочих, но для многих это единственный шанс хоть как-то прокормиться. Пусть даже ценой подобного выживания в итоге станут бессонные ночи от непрерывного кашля, жжение в груди, постоянная жажда и в итоге мучительная болезненная смерть.       Тусклый свет факелов слабо освещал помещение, больше похожее на пещеру, чем на дом, но всё же здесь было чуть теплее, чем снаружи, а Эола сильно замерзла. В её сапогах хлюпала холодная вода, отчего пальцы ног онемели. Служительница Намиры прошла мимо вереницы дверей по обеим сторонам до последней, сорванной с петель. По пути она несколько раз перешагнула спящих на соломенных подстилках рабочих – тех, кому не повезло занять комнату, если так можно было назвать каменные норы без окон и вентиляции. Сильные угнетали слабых, выгоняли их спать на сыром полу. Здесь никто не следил за порядком, за спальное место платили только кровью и сталью. Кто не мог платить такой цены, был обречен умирать. Эола забралась за перекошенную створку двери и забилась в темную щель подобно мокрице. Там она сняла с ног сапоги, свернулась калачиком на прелом сене и прикрыла глаза.       «Помоги мне, Госпожа! Укрой от их глаз, от света!»       И ей стало тепло. Намира успокаивающе гладила её мягкой рукой, согревала. Пела колыбельную глубинной тьмы, которую мало кто из смертных был способен услышать.       Сквозь зыбкую дрёму до Эолы долетал непрекращающийся, надсадный до рвоты кашель рабочих, а в воспоминаниях звучали хриплые голоса драугров, от которых пришлось спасаться бегством.       Размеренная жизнь последователей Намиры уже оборвалась, и Эола осознавала всю неизбежность перемен, которые были несвойственны древней тьме.       Утром Эола, надвинув на лицо капюшон, сидела, прижавшись к городской стене, и протягивала руку, прося о подаянии. Рынок уже шумел, горожане брезгливо косились на нее. Проходивший мимо пьяница смачно харкнул в ладонь и загоготал.       Служительница Намиры вытерла её о юбку кожаного доспеха и продолжила сидеть в смутной надежде, что кто-нибудь кинет ей септим.       Несмотря на покровительство Госпожи Разложения, Эола оставалась смертной, и её желудок требовал хоть какой-то пищи. Пусть вкус хлеба, овощей или мяса животных несравним со священным пиршеством, но она должна была питаться, чтобы продолжать существовать. А на еду нужны деньги.       Эола могла бы украсть, но сейчас не могла подвергать себя даже малейшему риску.       Она видела за стойкой Хогни, перед ним был прилавок, заваленный кусками кровавого сочного мяса. В основном, оленина, козлятина, говяжьи вырезки. Эола почти наяву чувствовала вкус крови у себя во рту, постоянно сглатывала слюну, но не решалась подойти к мяснику сейчас и открыто попросить еды.       Более того, он уже заметил Эолу и узнал её, но продолжал громогласными криками завлекать покупателей к своему прилавку. Иногда кто-то подходил – Эола поняла, что это слуги из богатых домов. Бедно одетая женщина купила небольшой кусок мяса и брезгливо посмотрела на Хогни. Эола точно знала, что не напрасно люди боятся мясника, пусть даже и не способны найти объяснение своему страху.       Когда Хогни идет за мясом к оркам в крепости, то частенько в это же самое время на дорогах пропадают невезучие путники.       Рынок шумел, люди галдели, продавцы перекрикивали друг друга, а Хогни улыбался покупателям так приветливо, что Эоле, поглядывающей на него, становилось смешно. Она помнила другую его улыбку, кровавую. Помнила, как этот обычный с виду норд, вгрызался в сочную плоть жертвы, и как алый сок жизни стекал по его подбородку. Его взгляд до сих пор сохранился в её памяти, в теле что-то отзывалось приятными воспоминаниями о том священном пиршестве, по спине пробегали мурашки. Неужели этому больше не суждено случиться?       – Открыть ворота! – вдруг прозвучала команда с башни, и огромные двемеритовые створки с натужным скрипом пришли в движение.       Эола приподняла голову, чтобы увидеть, как в город входит отряд легионеров, возглавляемых капитаном в сверкающих стальных латах. Они вошли ровным строем – пехотинцы, лучники и пара магов – и последовали за командиром по тянущимся вверх дорогам, отчего строй несколько растянулся.       Их прибытие насторожило женщину, и она отвернулась, погрузившись в размышления. Вот ещё одно зримое подтверждение, что легионеров становится всё больше. Всё чаще она видела на дорогах такие же отряды, несущие знамена с красным драконом. Они занимают заброшенные форты, зачищают дороги от изгоев и пещеры от нечисти. Убивают бандитов и иногда сопровождают торговцев и знатных господ. Представляют угрозу для спокойной и привычной жизни Эолы. Культу нужно убежище, в отдалении от людей и добыча, хотя бы несколько раз в год, иначе Госпожа не будет столь благосклонна к своим последователям.       Но как собрать весь культ вместе и отправить сражаться? Вряд ли кто-то из них является опытным воином, а украдкой зарезать ничего не подозревающего странника это не то же самое, что биться с восставшими мертвецами.       Эола просила милостыню до самого вечера, ей подали всего шесть септимов, и она решила приберечь их на будущее.       Хогни убирал обрезки мяса с полупустого прилавка – за день у него почти все раскупили. Эола наблюдала за ним, но продолжала притворяться попрошайкой. Ждала, пока все разойдутся, и вдруг в её ладонь положили септим.       Положили, а не бросили.       Она почувствовала прикосновение бархатной кожи к своей грубой грязной руке и удивленно подняла взгляд. На неё смотрела бледная, удивительно красивая девушка с серо-голубыми глазами и пышными русыми волосами, выбивающимися из-под капюшона. Она была одета в легкую броню Легиона, какую обычно носили боевые маги.       От её красоты Эоле стало до омерзения страшно. В этой бретонке было что-то по-эльфийски благородное, возвышенное, и вместе с тем, ужасное.       Женщина задержала на ней взгляд дольше, чем на ком-либо из бросавших ей монеты сегодня.       Девушка посмотрела на её изуродованное лицо, нахмурила брови и молча ушла. Но при этом она не выразила ни сочувствия, ни презрения. Эоле показалось, что она её изучила, запомнила, с каким-то расчетливо ледяным интересом, ведомым только ей одной.       Незнакомка из Легиона неспешно прошла по опустевшему рынку, ненадолго остановилась у прилавка с украшениями и удалилась вверх по одной из лестниц. Неужели она спускалась сюда только затем, чтобы подать нищенке монетку?       Эола встряхнула головой. Нет, это какой-то бред. Но эта девчонка её напугала. От неё исходил не обжигающий свет, как от жрецов Аркея, а тьма такая, что в ней можно было запросто захлебнуться и утонуть.       Женщина встала и медленно побрела в сторону Хогни, время от времени поглядывая на лестницу, по которой ушла незнакомка. Мясник искоса посмотрел на Эолу, еле заметно кивнул ей и быстрым шагом удалился в лавку Лисбет, что находилась напротив его прилавка. Служительница некоторое время выжидала, прежде чем войти.       Лисбет, красивая высокая нордка, в добротной одежде, стояла напротив Хогни и вела с ним обыкновенную светскую беседу о торговле. Они были не одни. За прилавком, помимо хозяйки, её помощник пересчитывал прибыль и делал пометки в конторской книге.       Эола всегда удивлялась Лисбет, особенно тому, как эта привлекательная и красноречивая торговка оказалась последовательницей Намиры. Но за обманчивой внешностью крылось расчетливое чудовище, больше всего на свете обожающее вкус мужской печени.       – О, покупатель! – торговка посмотрела на лестницу у входа и увидела Эолу. Её выражение лица ничуть не переменилось. – Мы уже закрываемся, если хотите, что-то купить – поторопитесь!       Лисбет всегда делала вид, что они не знакомы. Как обычно, играла идеальную роль скорбящей вдовы и хозяйки магазина и никогда тесно не общалась с Беннингом, избегала его.       Хогни повернулся, и его лицо перекосилось от напускного презрения.       – Это нищенка, она весь день просила деньги у прохожих, ничего она не купит! – со злобной насмешкой прокаркал он. Эола знала, что так надо, и даже мысленно поблагодарила его за это унижение, ничуть не оскорбившись.       – Мне бы только немного еды, – сказала она, подходя к прилавку. Лисбет обернулась через плечо и посмотрела на своего помощника, который что-то записывал в конторскую книгу.       – Ты можешь идти, – сказала она, вытаскивая из-под стойки кошель с септимами.       – Я ещё не закончил подсчет, – ответил помощник, не поднимая глаз, и снова обмакнул перо в чернильницу.       – Я сама закончу всё, ступай. Ты хорошо поработал.       Тот нехотя отошел от стойки, а Хогни положил перед Лисбет кусок мяса, завернутого в ткань.       – Вот, это тебе, как заказывала. Я пойду, – сказал норд и, получив оплату, удалился, вслед за ним ушел и помощник Лисбет. Эола осталась с ней наедине, чувствуя, как от запаха крови желудок сдавливает спазмом.       – Это… оно? – спросила служительница.       – Нет, – буркнула Лисбет. – Это говядина.       – У тебя есть?..       – Что ты тут делаешь? – лицо торговки выразило недовольство.       – Я бы не пришла к тебе просто из праздного интереса. Драугры осквернили святилище, мы больше не сможем там собираться. Так, у тебя что-то есть?       Новость не обрадовала Лисбет, её губы скривились, но скорее от просьбы Эолы.       – Нет, ничего. А даже если бы и было, я бы тебе не отдала, – резко бросила хозяйка лавки. – Священная трапеза помогает укрепить нашу связь с Госпожой, а ты говоришь, что больше её не будет?       – Придется что-то делать здесь, в городе, – предложила Эола.       – Знала бы ты, как не вовремя пришла, – Лисбет взяла кровавый сверток с мясом и пошла на кухню, в помещениях за торговым залом. – В городе имперцы, мечтающие выкачать из недр все серебро, Талмор сует нос в каждую щель, а недавно приехал Дозорный Стендарра и всех расспрашивает о заброшенном доме. Кто-то сообщил этим фанатикам аэдра, что там собираются культисты.       – Какие? – Эола последовала за Лисбет.       – Если бы я знала!.. – фыркнула она и, развернув мясо, взяла нож. Отделила небольшой кусок и дала Эоле, которая тут же съела его сырым.       Лисбет равнодушно протянула ей кухонную тряпку, чтобы вытереть лицо.       – Пока живешь здесь, будь добра, следи за собой. Хотя, если собираешься и дальше прикидываться нищенкой, то продолжай в том же духе. Но сделай так, чтобы на твоем лице никто не видел крови. Примут за вампира – сразу убьют.       – Я знаю, – Эола наспех вытерлась, её раздражало, что Лисбет напоминает ей об очевидных вещах. – Мы должны придумать что-то…       – Убивать горожан открыто – нельзя. А таскать по городу части тел и подавно. Нас мигом раскроют, – Лисбет поигрывала с окровавленным ножом, вертя его в руке. – Это не несчастный случай на дороге. Убийство в городе, особенно таком, как Маркарт, всегда значимое событие. Стража тут же начнет расследование…       – Здесь же есть Зал Мертвых…       – Конечно, есть. В Подкаменной крепости, перед носом у ярла, Талмора, Легиона и ещё даэдра знает кого!       – Я попробую разузнать, как туда пробраться, – освещенная мертвечина, пропитанная бальзамическими маслами, конечно, не лучший вариант для трапезы, но Эола пока не видела иных вариантов.       – Сделай так, чтобы тебя никто не видел, – Лисбет показала острием ножа в лицо Эолы, едва не задев её нос, и обрисовала контуры изуродованной левой половины. – Ты слишком запоминающаяся.       Служительница Намиры кисло улыбнулась.       – А мне часто говорили, что у меня милая мордашка…       Лисбет звонко засмеялась и вонзила нож в разделочную доску.       – Я все сделаю. Схожу завтра… помолиться Аркею, разведаю обстановку… Только придется быть крайне осторожными. Не забывай, город это не твоя уединенная пещера. Тут приходится жить по другим законам.       – Можешь не напоминать, почему я ушла от людей...       Лисбет протянула Эоле ломоть хлеба.       – Вот. Это тебе на завтрак. Больше не приходи сюда. Я сама подам тебе милостыню.       – Хорошо, – служительница Намиры приняла хлеб, но прежде чем уйти поинтересовалась у Лисбет. – А что здесь делает Легион?       – Увозят бунтовщиков на суд и казнь по приказу Талмора. Здесь же до сих пор открыт Храм Талоса, поэтому отряды имперцев постоянно приходят и уходят, забирая заключенных. Ну и, само собой, Империя держит под контролем шахты. Армии нужно чем-то платить.       – Так она из конвоя… – догадалась Эола, вспомнив незнакомку. И снова ощутила, как по её спине пробежали мурашки.       – Кто она? – Лисбет заинтересованно приподняла бровь. Напрасно Эола произнесла это вслух.       – Неважно. Прощай, – служительница вышла из лавки, надвинула капюшон на лоб и поспешила в Муравейник. Уже стемнело, но чувство покоя, которое всегда даровала ей темнота, рассеялось. Впервые за долгое время, служительница Госпожи Разложения ощущала страх. Сама себе она вдруг показалась тем самым червем, которого равнодушный фермер выкопал из почвы и оставил медленно погибать под палящим солнцем.