(Не)одноразовое знакомство

Серёжа засовывает последнюю оставшуюся вещь – зубную щетку – в рюкзак, когда поезд окончательно останавливается. За окном – зимняя сказка, расплывающаяся из-за тонкого слоя инея снаружи, а небо стремительно темнеет. Приложение погоды показывает минус восемь на улице, так что Пешков первым из прогретого вагона выходить не рвется, спешить сейчас некуда, тем более Ваня отчаянно строчит, что опаздывает, и вдогонку сто раз за это извиняется. Зато через пятнадцать минут кудрявого в более менее рассосавшейся толпе находит мгновенно: – Привет, ты же Серёжа? – и широко улыбается на чужой кивок, поправляя съехавшую от быстрой ходьбы шапку. Серёжа тоже высокого русого парня сразу узнал, – пойдем скорее, а то ты тут, оказывается, мёрзнешь в ожидании меня. Ваня оказывается гораздо, гораздо красивее, чем на фотографиях, и, кажется, перед Пешковым сейчас самый дорогой клад, который он только мог найти. Бессмертных за предплечье хватает, утягивая за собой, а шатен позволяет вести, ускоряя шаг, чтобы поспевать за длинноногим парнем. – Ну давай, рассказывай, ты к нам какими судьбами? Тут налево. Я мельком читал где-то, что ты фотограф, да? Автобусная остановка вон там. Популярный какой-то причём, почему сожительство выбрал, а не гостиницу снял? – с живым интересом тараторит Ваня, не ослабляя хватку. – Подожди, я не успеваю! Ты так торопишься, как будто я тут на час, а не на пару недель. – Извини, просто любопытный. Городок маленький, тут нечасто кого-то нового можно встретить, – немного извиняющимся тоном отвечает Бессмертных, – автобус через пять минут. Так расскажешь? – Может, дома всё? Я подустал... – Я сейчас хочу! – Ты сейчас как ребёнок канючишь, – посмеивается Серёжа. "Безумно смазливый ребёнок с потрясающими чертами лица", – добавляет, конечно же, про себя. – Ла-адно, дома так дома. Ваня – точно идеальная модель для позирования перед камерой Пешкова, и его суетливость ничуть не умаляет тех внешних данных, которыми одарила его природа.

***

Ванина квартира встречает парней ярким запахом корицы, кофе и хвои. Серёже кажется, что это тот самый запах новогоднего настроения, которого ему так не хватало в грязном декабре – пожалуй, сюда следует добавить щепотку лакрицы, и ощущение праздника найдёт себе место даже в равнодушном сердце Пешкова. – Вот и моя квартира, – Бессмертных немного смущённо заходит после Серёжи, закрывая за собой дверь, – может, и не очень большая, но отдельная комната для тебя есть. Извини, если я забыл что-то убрать, там могут кисточки валяться. – Ничего такого, не суетись, всё хорошо! – голос шатена заставляет Ваню застыть на месте и выдохнуть. – Ты прав. Извини. Я просто немного переживаю, давно уже не общался с кем-то вживую... – Всё нормально, тебе не за что извиняться. Куда мне вещи раскладывать? – Для тебя комната вон там, справа по коридору, напротив моей. – Хорошо, – Серёжа проходит дальше, оглядываясь по сторонам, – а почему ты живёшь один? Извини, если личное... – Просто от мамы хотел съехать, не напрягать её, а квартира от бабушки с дедушкой досталась, земля им пухом. Не похожа на советскую, да? – нервный смешок, – я отремонтировал, как смог, вроде неплохо получилось, – сдерживать некоторую дёрганность у Вани сейчас получается тоже неплохо. – Да, картины красивые... – Пешков с живым интересом разглядывает полотна, висящие на стенах, – это чьи? – Мои. Я художник. Зарабатываю больше по диджиталу, но традишка как часть процесса медитации. Или эмоции выплеснуть. Некоторые продаю, некоторые – слишком личные. Как эти, – Ванина речь замедляется, а взгляд становится более задумчивым, когда скользит по собственным рисункам, – ты проходи, раскладывайся. Щётку в стаканчик в ванной, если хочешь хранить её там, а не у себя. Постельное я постелил, оно свежее. – Хорошо, я тогда пойду разложусь?.. – Бессмертных ещё на пару секунд залипает на буйство красок сюрреалистичного пейзажа и рассеянно кивает. Шатен удивлённо удаляется, закрывая за собой дверь, и решает до утра по возможности не тревожить Ваню – вообще не хочется доставлять лишних неудобств человеку, к которому приехал с, как бы неприятно не было признавать, корыстными целями. Свет в Ваниной комнате всё ещё включён к половине первого, и из-за двери еле слышен скрип простого карандаша по бумаге. Всё рисует и рисует, до глубокой ночи? Наверное, это и называется призванием, как у Пешкова с фотографией.

***

– Серёж, просыпайся... – парня на следующий день будит ласковый голос и горячая ладонь на голом плече, но чужие касания нисколько не придают резкости его движениям, – уже час дня, ты так себе весь режим нарушишь! – А ты во сколько встаешь, ранняя пташка? – бурчит Серёжа, нехотя переворачиваясь на спину и разлепляя глаза. – Часов в восемь, – а вот удивление от Ваниных слов будит эффективнее. – Ужасно! Что ты делаешь в такую рань? – привстает на локоть, а другой рукой протирает глаза, отчего силуэт Бессмертных становится менее размытым. – То же, что и ты – днём. Не люблю пересыпать, у меня голова от этого болит и приходится пить таблетки, – слова отзываются у Серёжи привычной утренней мигренью. – Дашь мне? Таблетку, – и неловкий смех от собственного глупого уточнения, как будто Ваня мог понять его слова иначе. В любом случае, это вызывает улыбку и у парня, сидящего на краю матраса. – Конечно, я сейчас, – Ваня снова начинает суетиться: вскакивает с кровати, вылетает из комнаты, прибегает обратно и протягивает найз, проворачивая это за какую-то жалкую минуту. – Нет нужды быть таким обходительным, Вань, я просто сожитель на полмесяца, поживём и разъедемся. Спасибо, – Пешков выдавливает из блистера таблетку и закидывает в рот, проглатывая насухую. – Блин, надо было ещё воды- – Ваня! Не стоит быть таким заботливым, правда, – "Ваня, не заставляй меня чувствовать себя особенным, я могу прикипеть и начать что-то чувствовать, правда". У Серёжи каждое знакомство – одноразовое, эмоции с человеком разделил, смял опыт и выкинул в мусорную корзину для обоих, всю жизнь так было. – Извини, вот такой уж я. А показать тебе город? – Было бы отлично, я хотел пофоткать красивые места, – маленькая ложь, – но их сначала осмотреть надо, а ты тут лучше всё знаешь. – Тогда ты приходи в себя, а я сделаю поесть и посмотрю расписание автобусов. Серёжа уже даже не протестует на Ванино "сделаю поесть" – видимо, правда просто такой человек, и Пешков постарается это принять, не надумывая себе лишнего и не строя очередной карточный домик, который разрушается от лёгкого сквозняка. И на дневной прогулке по холодному городу у него, кажется, даже получается, когда Бессмертных снова печётся о чужом комфорте: – Серёж, у тебя руки совсем замёрзли! – Ничего, сам виноват, что варежки не взял. Переживу, – хмыкает шатен, кутаясь в куртку, как будто это поможет. – Нет, так не годится! Возьми мои, – Ваня поспешно стягивает варежки с рук, протягивая их Серёже, – мне даже жарко. – Не стоит, правда, – Серёжа вновь пытается отнекиваться, но Бессмертных настаивает, так что приходится надеть Ванины, после смущённо улыбаясь, – спасибо, Вань. Они идут дальше, и теперь пальцы краснеют у русого, что Пешков почти сразу подмечает вслух. Решают идти каждому по варежке, чередуя руки, когда вторая совсем уже замёрзнет. Зима здесь действительно лютая – не то, что в Краснодарском крае. Мерзлявый Ваня всё равно дрожит, как осиновый лист, хотя вида пытается не подавать. Серёжа уверенно берёт Бессмертных за руку, не одетую в варежку. Тот боязливо кидает взгляд на Пешкова, но не ловит ответный – будто ничего такого не произошло. Для Серёжи – да. Для Серёжи – одноразовое знакомство и установка не считать, что из этого может вылиться что-то большее, в голове. Для Вани... Для Вани, скучающего по чужим прикосновениям, – что-то больше, чем кожа к коже. – У тебя же тоже руки замёрзли, ты просто не хочешь об этом говорить. Так теплее, правда ведь? Русый молча переплетает подрагивающие пальцы, вжимаясь ладонью в чужую, и испуганно сутулится, как будто его сейчас за это ударят. Нет, конечно же не ударят, а только сильнее в ответ сожмут, ободряюще улыбаясь. Ободряюще-формально-пусто, как надеется Пешков, но улыбка получается искренне-дружелюбной и совсем не пустой. Ванины руки больше не мёрзнут.

***

– Сегодня гулять пойдём? – Бессмертных присаживается (бухается) на стул напротив, ставя локти на стол и подпирая кулаками щёки. – Не-а, я лучше отсижусь денёк. Не ожидал, что у вас такая холодрыга, – Серёжа отпивает какао, морщится и кидает в чашку кубик рафинированного сахара. – Я заметил, что ты не ожидал. У меня только одна пара варежек, может, купишь себе? Ещё есть перчатки, но они тонкие. – Мне не сложно потратить эти несчастные пятьсот рублей, но очень сложно заставить себя выйти на улицу и что-то искать в незнакомом городе... – Тогда пока остановимся на перчатках и купим потом. Можешь своими делами заняться, а я порисую пойду. Если надо что-то – обращайся, – и встаёт так же резко, как сел. Пешков правда не хочет хозяина квартиры тревожить, но самостоятельно разобраться в том, как работает кофеварка, у него совсем не получается, а какао вкусовые рецепторы воспринимать не собираются. Он, конечно, пытается, но, боясь сломать и от греха подальше, стучится в Ванину комнату, после чего из-за двери раздаётся глухое "заходи". – Вань, тут кофева- Ой, ты, вроде, очень занят, я и подождать могу, мне не срочно... – Ты не отвлекаешь, я могу рисовать, слушать и говорить одновременно, – Бессмертных от холста не отрывается, замешивая в палитре, судя по всему, гуашь и делая искусные мазки по бумаге. – А, хорошо. Я пытался сделать кофе, а он там пищит, и пар валит. – Заливаешь воду сверху, потом закручиваешь до щелчка, сыпешь кофе в ячейку, жмёшь на кнопочку справа и всё. А, ну и кружку не забудь подставить, – бежевая с розовым оттенком краска ложится поверх тонких линий простым карандашом, не затрагивая контуры носа и губ. – Спасибо... А можно я потом посмотрю, как ты творишь? – Ваня напрягается на мгновение, вжимая голову в плечи, и почти сразу расслабляется. – Да, конечно можно. Это не особо интересно, но если ты хочешь... – Я хочу! Искусство всегда интересно! Я тоже думал, что моя ретушь – монотонное и скучное занятие, но потом понял, что наблюдать за процессом создания чего-то прекрасного – это восторг, – и удаляется из комнаты с довольной улыбкой, чтобы через пять минут вернуться с чашкой горячего приторного напитка. На пол садится, скрещивая под собой ноги, и наклоняет голову вбок, чтобы лучше рассмотреть незаконченный портрет. Ваня такой суетливый, когда дело касается людей, но такой задумчивый, когда дело касается творчества – этот контраст притягивает и заинтересовывает Серёжу не на шутку, хочется Бессмертных как пазл собрать по кусочкам, чтобы целостную картину получить, чтобы понять. Парень рисует молча, и тишину прерывают лишь редкие хлюпы, когда Пешков отпивает кофе. Спокойно. Как же его радует, что сегодня они никуда не пошли. Как же его радует быть с Ваней абсолютно наедине.

***

Бессмертных с таким энтузиазмом рассказывает всякие городские истории, что Серёжа даже не слышит, а слушает. О том, как в прошлом году эта огромная ёлка на городской площади загорелась, и её всем городком тушить пришлось, или о том, в каком году и кем было построено вон то аккуратное здание. Ваня заразительно громко смеётся, показывая пальцем на забавно вогнутый плакат с чьим-то лицом, который искажает физиономию, как в кривом зеркале; он по-детски пинает липкий плотный снежок на тропинке в парке и ругается, когда тот остается на носке и не хочет прокатиться по заснеженному асфальту или разлететься на маленькие кусочки. Они гуляют до позднего вечера, но для Серёжи максимум час пролетел, и плевать, что перчатки, по словам Бессмертных, тонкие. Они гуляют до позднего вечера, и Серёжа почти забывает, что он, вообще-то, фотографировать прекрасные городские пейзажи собирался. Снеговик, одетый в тряпочки, с большими чёрными глазами-пуговицами и оранжевой детской флейтой вместо морковки – конечно, необычно и своеобразно-красиво, но немного смазанный улыбающийся Ваня рядом, нечаянно попавший в кадр – вот оно, настоящее искусство. Его лицо даже размытым выглядит аккуратно и идеально, он был создан для того, чтобы отпечатываться на фотографиях. Пешков делает ещё несколько снимков, но теперь уже целенаправленно снимает русого, хоть и делает вид, что это не так – Ваня красиво смеется, задирая голову; Ваня красиво поправляет волосы, запутавшиеся перед глазами из-за шапки; Ваня красиво хлопает по карманам в поисках ключей во время внезапного маленького приступа тревожности и красиво облегчённо выдыхает, когда нащупывает их в левом. Ваня – драгоценная модель.

***

Со временем Серёжа начинает привыкать к промозглой погоде, к шипящей кофеварке, к лёгкому бардаку во всей квартире, а главное – начинает привыкать к Ване. К Ване, который всегда придёт на помощь. К Ване, который от мимолётных касаний дёргается, но сам ластится при возможности. К Ване, который рисует ночью и всё равно просыпается в восемь утра каждый долбанный день. Если бы Бессмертных пришёл к нему в студию – пофоткались бы и забыли, но жить с ним практически плечом к плечу... Серёже сложно. Правило не-влюбляйся-в-моделей он давно красной печатью утвердил в своём сознании, но никто не предлагал ему заодно придумать правило не-влюбляйся-в-милых-сожителей. А этим точно нужно было заняться, потому что хотеть взять Ванины ладони в свои, когда видишь, как у того потрясывает руки – то ли от нервов, то ли от ещё чего – это не одноразовое знакомство.

***

Тридцать первое число наступает слишком быстро – Серёжа моргнуть не успевает, как холодильник уже оказывается забитым салатами, фруктами и вином. Для Пешкова алкоголь не является неотъемлемой частью праздника, а Ваня, кажется, собирается сегодня быть навеселе. – Серёж, может, выпьем немного? – красное полусладкое, плещущееся за чёрным стеклом, Пешкова не особо привлекает. – Не, спасибо, но я не пью. – Хорошо, тогда у тебя на выбор вода и кола. – Настоящая кола? – Серёжа приподнимает брови в приятном удивлении, но Ваня сразу отсекает его радость. – Кулкола. У нас тут нормальную давно не продают. – Воду. Я буду воду, – быстро отвечает Пешков, вызывая у русого смешок. В его глубинке, чтобы найти что-то импортное, тем более в наше время, надо жопу порвать, не меньше. – Хорошо. А мы потом пойдём смотреть на салют? – Если ты хочешь – конечно, почему бы и нет. – Я хочу! Тут они редко, но метко – и недалеко совсем. Несколько бокалов плещутся в Ване, а несколько непонятных и противоречивых чувств – в Серёже, когда на экране телефона без десяти полночь, и русый выскакивает в коридор, наскоро одеваясь и тараторя "сейчас начнётся, пойдём!". Салюты взрывают чёрное небо цветными вспышками за минуту до вступления городка в новый год, и Бессмертных не может оторвать восторженного взгляда, стоя к Серёже спиной и опираясь на перила. Шатену кажется – вот он, тот шанс, когда можно сделать потрясающие фотографии в свою коллекцию. Исподтишка – подло, низко, но ведь никто, кроме Серёжи, их и не увидит, да? Вспышка и щелчок затвора растворяются в празднике, так что Ваня даже не замечает, что его пару раз запечатлели на память. Он лишь широко бездумно улыбается, радуясь пышному буйству красок и шуму, пока Пешков тихо убирает полароид обратно в рюкзак. Салют вроде заканчивается, но на небе разливается тонкий след от тусклой вспышки, который парни не сразу замечают. Но, когда Серёжа понимает, что это не пиротехника, а небесное тело, то сразу хватает Ваню за руку, привлекая внимание. – Вань, звезда падает! – Ого, и правда! Загадывай желание скорее! – Бессмертных щурится от крупных снежинок, летящих в лицо, и широко улыбается, – если на Новый год загадать желание, пока смотришь на падающую звезду – оно обязательно сбудется! Пешков скептически смотрит на парня, но уже через секунду заражается чужой детской наивностью и переводит взгляд на звезду. Надо загадать что-то стоящее. Что-то важное. Что-то сокровенное. В голове прокручивается несколько раз, а после оба зажмуриваются, сосредотачиваясь на желании. Серёжа открывает глаза первым, и лицо Бессмертных почти нос к носу и его подрагивающие белёсые ресницы – выше всяких сил. Поддаваясь минутной слабости, стремительно тянется к Ване и мажет по его губам своими, сразу испуганно отстраняясь. В голове – никаких оправданий, будто вместо мозга остались лишь кучка рыхлого снега и пузырьки шампанского, к которому он не притрагивался. Когда Бессмертных проводит пальцами по линии его челюсти, слегка притягивая за подбородок, и тоже целует – в голове взрывается салют, даже ярче того, которым они любовались пять минут назад. Шатен неловко цепляется за Ванину куртку, медленно сминая его губы в ответ, и подрагивает то ли от холода, то ли от того, что сердце бешено колотится. Ваня в поцелуй улыбается полупьяно, скользит ладонью по Серёжиным кудрям, зарываясь пальцами в волосы, и кажется, что на улице совсем не минус пятнадцать, а кожа покраснела совсем не от мороза. Снежинки хаотично кружатся вокруг, оседают на куртках и тают на тёплой коже слезами, пока Ваня целует-целует-целует, не отрываясь. Не хочется, только не сейчас, это же не по-настоящему, они в зимней сказке, это не должно заканчиваться! Но оторваться приходится, когда пальцы начинают костенеть от холода и появляется острая необходимость надеть варежки. Пешков пытается отдышаться и не смотреть на русого. Зачем он вообще полез? А зачем Ваня? – Кажется, ты мне нравишься, – Бессмертных судорожно выдыхает ответ на немой вопрос, убирая руки в карманы, чтобы быстрее согреться. – Вань, я уезжаю днём, – звучит как категоричное "нет", хотя это совсем не подразумевалось. Серёжа бы с удовольствием сказал, что Ваня ему, кажется, тоже, но если признать это вслух, то можно сломаться. – Я знаю. Просто подумал, что я должен тебе сказать. Вот и всё. Не надо было говорить. От этого никому не легче. И от глупого поцелуя – тоже. Они больше никогда не встретятся, ведь падающие звёзды не исполняют желаний – это всего лишь сказки для наивных детей, не более. – Я замёрз, а ещё надо бы поспать перед поездом. Пойдём?.. – боязливо предлагает шатен и краем глаза видит, как Бессмертных кивает и делает шаг в сторону их своего дома. У Серёжи так и не получается заснуть этой ночью. Ваня не просто красивая картинка. Ваня чуткий, заботливый, а ещё ужасно хорошо целуется. Серёжа не хочет, чтобы Бессмертных был лишь человеком со снимков. Он хочет ближе, жарче, хочет залезть под кожу и разглядеть его сердце – точно ли оно бьётся так же быстро, как собственное? Чёрт, Серёжа всё равно ломается.

***

На платформе возле поезда теплее, чем когда Пешков приезжал, но ощущается холоднее на двадцать градусов. Кровь не течёт по венам, а тянется через всё тело багровыми тонкими льдинами, затрудняя движение, – остаётся только топтаться на месте, хоть как-то пытаясь согреться. Но времени мало, и шатену нужно сделать этот шаг навстречу – последний, прощальный, ставящий точку. Нужно остаться в Ваниной памяти, даже если никогда больше не встретятся. Хочется отпечататься в его жизни так же, как он отпечатался в Серёжиной. – Вань, это тебе, – Серёжа отводит взгляд с чужой куртки на асфальт и протягивает Бессмертных две белые карточки. Ваня осторожно берёт их в руки, переворачивая, и приоткрывает рот в восхищении. – Вау, полароид? – и детская радость в оливковых глазах, – на фоне фейерверка... Боже, это так красиво! – Конечно красиво, это же ты на фотографиях. Снимки даже в теории не могли бы получиться некрасивыми, – Пешков всё ещё не может заставить себя поймать зрительный контакт – кажется, если сейчас даже мельком посмотрит на Ванину невинно-смущённую улыбку, то уехать уже не сможет. – У меня тоже кое-что есть для тебя, – русый суматошно лезет в рюкзак, вытягивая из него тонкий скетчбук. Громкий звонкий голос проводницы оповещает провожающих, что поезд отправляется через три минуты. Всего три минуты, за которые уже точно ничего нельзя успеть. – Прощай, Вань, – Пешков старается держаться невозмутимо, но голос всё же звучит печальным. Шатен живёт далеко, и для Вани он – просто временный сожитель с мимолетной привилегией. Это действительно горькое "прощай", а не "до свидания". – Прощай, Серёж, – Ваня нервно кусает обветренные губы и теперь тоже старается смотреть куда угодно, но не Серёже в глаза, – спасибо за компанию. Это был мой лучший Новый год. Хочется дать себе отрезвительную пощёчину, чтобы не заплакать, смотря вслед уезжающему поезду. Крупные снежинки оседают на куртке, под найками хрустит снег, а морозный воздух холодит щёки. Интересно, если бы Ваня заплакал, его слезы превратились бы в ледышку? А если бы Серёжа заплакал, стал бы его горячий чай солоноватым? Скетчбук подрагивает в руках, пока Пешков пытается найти в себе решимость открыть его. Там что-то стоящее. Что-то важное. Что-то сокровенное. Это точно. Там Серёжины портреты на каждом развороте – в свитере с надписью на французском; где он широко улыбается, щурясь; набросок его же, спящего, уткнувшегося лицом в подушку; с растрёпанными кудрями и с волосами, собранными в маленький неаккуратный хвостик; горбинка на носу при повороте в профиль. Пешков не плачет, он ревёт. Так, что брови неестественно ломаются, так, что рёбра трещат, так, что парень ладонь в кулак сжимает до побелевших костяшек. Переслащенный чай из вагона-ресторана кажется омерзительно горьким, но даже от его вкуса тошнит не так сильно, как от переполняющих чувств. Только в комок сжаться и повернуться лицом к стенке, прижимая к груди скетчбук. И сильнее губы кусать, вспоминая, что фотоплёнка Ваниными фотографиями забита.

Если в Новый год загадать желание, смотря на падающую звезду – оно обязательно сбудется, если не выходит за рамки возможного.

Тем более, "я хочу встретиться с ним вновь", загаданное обоими, мирозданию вполне под силу исполнить.