she's not perfect, you're just idealizing her.

      Словно цветущий подснежник среди жаркого июля – настолько невозможной была Аддамс. Каждый раз, обрабатывая зебрастые запястья, девушка напоминала себе о том, что сама согласилась на эту игру. Энид вкрай оглохла, если столько раз умудрилась пропустить мимо ушей фразы о том, какая ее соседка тяжелая.       Синклер было все равно, ей хотелось дойти до вершины Эвереста пешком и с босыми ногами, чтобы такая недоступная Уэнсдей была ее. Забраться на гору было тяжело, о, сколько же сил волчица приложила, чтобы по субботам получать букет черных тюльпанов! Писательница холодная и колкая, умеет убить лишь парой фраз и Энид, после того, как находила в себе силы, собрать себя по кусочкам заново, считала это лишь изюминкой, чертой характера.       Все их отношения были игрой, что с каждым этапом втягивала все сильнее, заставляя забыться в ней и уйти от реальности. Сначала было легко настолько, что эйфория ударила в голову. Расплывчатое чувство на груди окрыляло, заставляя взлетать на неизведанные высоты. Сама Уэнсдей Аддамс сказала «люблю», вместо того, чтобы отстраниться вновь еще на пару сотен метров!       Оборотница считала ее идеальной буквально во всем, так что беспрекословно слушала свою девушку, если та считала нужным критиковать ее или давать советы. Иногда слова кусались, но Синклер совершенно не выглядела, как человек, которого это заботит. Они гуляли в парке по утрам, днем садились обедать за один столик, вечером прогоняли марафон фильмов на кровати одной из девушек.       Что ж, она и правда пестрила счастьем, каждый раз танцуя перед брюнеткой, смеясь с ее остроумных шуток или просто любуясь аккуратными чертами лица. Энид не заметила, как начала пестрить счастьем только, когда дело касалось Уэнсдей. Друзья протестовали, пытались растормошить прежде яркую оборотницу, но та, будто заболевшая, отвечала что-то в Аддамской манере, разворачиваясь и начиная взглядом искать возлюбленную.       «Она не идеальная, просто ты ее идеализируешь» – вот так закончилась дружба со всеми приятелями девушки, но Синклер была не одна – у нее была Она. Уэнсдей упивалась одержимостью блондинки, чувствуя вседозволенность по отношению к волчице, она позволяла себе многое. Все начиналось и правда безобидно, когда Аддамс повздорила с Йоко, а оборотница стала защищать ее с пеной у рта. Было забавно наблюдать, как лишние люди, которых Энид часто называла товарищами, быстро отсеивались, оставляя девушку один на один со своим кошмаром – Синклер звала ее своей девушкой.       В какой-то момент, волчица уже не помнит точно, цветы в вазе стали вянуть, а от новых букетов и слуху не было. Уэнсдей бережет природу. Саркастические шутки превратились в откровенную издевку, а советы в хамство. Уэнсдей просто знает, как лучше. У Аддамс язык способен лезвия точить, наверное, поэтому они такие острые.       Энид слилась с ней, становясь точной копией. Лишь замотав запястья плотным бинтом, Синклер смотрела на себя в зеркало и замечала то, с какой скоростью превращается в мертвячку. Кожа бледнела от недостатка солнца, круги под глазами стали характеристикой дефицита сна, а вечные надрезы по всему периметру тела означали лишь то, что Уэнсдей по прежнему идеальна, просто дурочке Энид нужно стать лучше, чтобы больше не быть жертвой постоянного абьюза. Не дотягивает пока что.       Из раза в раз хочется плюнуть в собственное отражение, дать себе хорошую пощечину и крикнуть: «Очнись! В кого ты превращаешься?». О, ее ведь предупреждали, еще, когда Аддамс впервые стала проявлять собственничество, запрещая своей девушке носить настолько откровенные юбки. «Ревнует, наверное, сильно любит», аргументировала каждый раз блондинка, позволяя себе утонуть в приятности собственных мыслей. Какая же дура, просто идиотка! Слепая и безмозглая, что носит декоративный ошейник, подаренный со словами: «Моему милому щеночку».       И каждый раз, обмазываясь мазью, обещает себе, что покончит с этим – соберет свои вещи, просто уйдет, вернет старый круг общения, заживет… И каждый раз тает, когда нежные руки обвивают талию сзади, а голос, что отдает хрипотцой шепчет: «Моя милая девочка, ты ведь обещала больше не делать себе больно». Что ж, пусть Уэнсдей не переживает, по сравнению с ней, глубокие надрезы это не более укуса комара.       Иногда в Аддамс просыпалась совесть, заставляя ставить игру на паузу. Она кричала «Уходи! Ты достойна лучшего!», но это ранило даже сильнее, чем комментарии о мозговых способностях девушки. Обычно, в те моменты оборотница унижалась еще сильнее, кидалась в ноги, просила не прогонять, остаться, ведь Синклер уже приросла к мрачной фигуре своей соседки настолько, что без писательницы станет всего-лишь блеклой тенью. Это развязывало руки еще сильнее.       Уэнсдей замечает, что губы с блеском больше не поджимаются от очередной колкости, а худощавая фигура с каждым днем стухает. Блондинке пришлось пожертвовать собственным светом, чтобы стать стеной, которая не сломается от очередного падения качелей. Признаться, Аддамс даже гордится, что сделала ее достаточно сильной, чтобы слезы больше не струились по щекам. Правда, писательница не учла, что бордовых капель в ванной стало появляться все больше, ведь прежняя доза кровопускания уже не помогала.       – Я видела, как ты говорила с Аяксом на перемене, – силуэт виолончелистки появился на балконе, – о чем?       Это была середина декабря, на улице был мороз собачий, а Синклер продолжала стоять всего лишь в майке, смотря в абсолютную пустоту и размышляя над тем, в каком гнилом положении она сейчас. Хрупкие плечи дернулись, когда та услышала строгий голос рядом. Ладошки, несмотря на минус, вспотели за считанные секунды и девушка перевела взгляд на другую. Уэнсдей накинула плед на узкие плечи, проводя по ним руками, а у волчицы уже все с ног на голову перевернулось, будто это их первое свидание.       – Ни о чем, – перемянувшись с ноги на ногу ответила девушка.       – Детка, ты что, врешь мне? – вскинув брови, Аддамс произнесла это так, словно переложила на спину волчицы тонну вины.       – Он хотел, чтобы я вернулась в компанию…       – И что ты ответила? – пухлые губы поджались, а темные глаза полностью очернели, начиная прожигать душу собеседницы.       – Я сказала, что подумаю, – на тон тише ответила Энид.       – Подумаешь, значит, – понимающе закачала головой брюнетка, – ясно, – писательница быстро покинула балкон.       Уэнсдей не понимала, это была действительно игра или она по настоящему так отравляюще любит. Ее любовь красивая на взлете, когда ураган негатива наконец утихает и она позволяет Синклер быть счастливой, будто награждая ее за то, что девушка преодолела очередное испытание. Аддамс знала, что поступает плохо, когда заставляет хрупкое тело биться в истерике, знала, что специально не уходит, чтобы продолжать чувствовать власть над сознанием другого человека, знала, что, если загробная жизнь существует, то за все те гадости, что она сделала по отношению к Энид, будет вечность кипеть в котле дьявола.       Люди не меняются – так оправдывала себя писательница. Она была уверена, что без чужой помощи, волчице никогда не выбраться из ада, в который девушка попала из-за количества света в своем сердце. Но теперь, когда Синклер вновь вернется в прежнюю жизнь, у нее появится намного больше шансов сбежать от Уэнсдей и это ее, черт возьми, пугало. Ну уж нет, она не должна этого допустить!       – Я приняла решение, – на горизонте появилась дрожащая фигура и Аддамс готова поспорить, что дело не в морозе.       – Я слушаю, – брюнетка вскочила со своего темного ложа, преодолевая дистанцию, между обеими.       – Думаю, мне все же стоит отказаться, – писательница увидела море тоски в голубых глазах, – это расстроит тебя.       Уэнсдей смотрела на собственное отражение в чужом взгляде еще какое-то время, а после прижалась своим лбом к чужому, беря девушку за плечи.       – Энид, я люблю тебя.       – Да, и я тебя! – сейчас бы волчица завиляла хвостиком, на что Аддамс лишь грустно улыбнулась, отстраняясь и возвращая глазной контакт.       – Тебе стоит вернуться к ним, – Синклер хотела возразить, но другая продолжила, – я неисправима.       – Нет… – тише произнесла оборотница, чувствуя, как ком застрял между гланд, – не начинай этот разговор снова, прошу…       – Ты даже видеть меня не захочешь, когда выберешься из собственных грез.       – Но я не хочу не хотеть тебя видеть! – ей было больно. Где-то на подкорках, Энид знала, что Аддамс права, нужно как можно быстрее удирать из этой ловушки, пока дается шанс, но мягкое сердце считает, что способно разорваться, если она не будет чувствовать на себе родные губы хотя бы день.       – Мне тоже будет больно отпустить тебя, – честно призналась девушка, сопровождая эту фразу вздохом.       – Ну так не отпускай! В чем причина?! – сорвалась на крик блондинка.       – Я слишком плохая для такой хорошей тебя.       – Мне нужно измениться? – спросила Синклер, а другая лишь засмеялась, осознав критичность ситуации. Она заигралась.       – Я попрошу, чтобы мне нашли другую комнату, – спокойно ответила брюнетка, начиная доставать тетради с полки.       – Я не смогу жить без тебя, – будто что-то сдавило горло, призналась Энид.       – Ты права, вначале не сможешь, – девушка махнула Вещи, чтобы тот разбирал остальное барахло, а сама подошла к волчице, снимая с нее подаренный ошейник, – а потом начнешь по настоящему жить, станешь действительно счастливой девушкой, вновь полюбишь, в конце концов!       – Не бросай меня, – Синклер кинулась в объятия, скуля и прижимая виолончелистку к себе, как в последний раз. Впрочем. так оно и было.       – Я не бросаю, моя милая, я тебя отпускаю, – зарывшись в чужую ключицу, прошептала Аддамс.       Сейчас был шанс поцеловать любимые губы, заняться примирительным сексом, а после вернуться в рутину их отношений, но Уэнсдей больше не может позволить себе такую роскошь в виде улыбки своей девушки. К тому же, Энид больше не ее партнерша. Аддамс уйдет, на этот раз закрыв за собой дверь, а Синклер еще долгое время будет переживать собственную драму, пока не научится дышать без брюнетки. Она вернется в компанию своих друзей, вновь будет пестрить светом, заражая счастьем всех окружающих. Уэнсдей верит, нет, она знает, что оборотница обязательно справится. Когда-нибудь и сама писательница наведет порядок в своей голове, нарвет самых ярких цветов и вернется в старую комнату, в надежде, что хоть каплю от ее грехов возможно отбелить, а пока она лишь наблюдает со стороны, как чужие плечи крепнут, щеки приобретают румянец и улыбка освещает всех прохожих своей искренностью.