По прогнозам

      Новгородское снежное месиво за ночь стаяло, и под ногами теперь совсем не по-февральски хлюпает, брызгает во все стороны, добивая Женины зимние кроссы, полуубитые питерской солью. Домой только завтра, а сейчас — гиперважное задание. Женя сам вызвался: самое время подумать, проветриться. Список в заметках немаленький, до «Пятёрочки» извилистым маршрутом минут шесть-семь, в наушниках что-то малознакомое, но приятное. Да и пофиг. Женя окрылённый. Женя чувствует совсем-совсем свежий вкус победы, думает о сегодняшнем прокате, о двух чистых четверных — второй раз в жизни! — и улыбается, но отвлекается и наступает прямо в лужу. Пофиг.       — Погода кайф, да? Весна идёт, весне дорогу, — Марк откуда-то из глубины коридора подлетает к номеру, выхватывая полный, звеняще-шуршащий пакет прямо у Жени из рук.       — Ага, — Женя слышит сарказм, несдержанно прыскает и быстро кивает, растирая замёрзшие руки. В гостинице тепло и сухо, а за окном, кажется, начинается настоящий, уже не мокроснежный дождь. Руки долгие минуты не хотят согреваться под проточным почти-кипятком, щёки от ветра горят двумя морозными пунцовыми пятнами на бледном лице. Женя смотрит в зеркало и медленно расплывается в усталой улыбке. Заслужил. За дверью тишина: ни Ильи, ни Тёмы. Опаздывают.       — Сальхов, тулуп… Это было мощно, — Марк сидит на подоконнике, обеими руками вцепившись в край, болтая ногами и широко улыбаясь, и Женя слабо улыбается в ответ, подсаживаясь рядом. — У меня квады пока… э-э-э… никак. Короче, ты вообще крутой был сегодня. Нет, вчера мы, конечно, оба отожгли, но сегодня я лоханулся, это однозначно.       — А ты… — Женя запинается, вспоминая, как откатал Марк, косит взгляд куда-то в пол, краснея. Помнит только, что четвёртый по сумме. А прокат… Нет, не помнит. Сам откатал и ушёл. Точнее, Алексей Николаевич увёл. Успел лишь краем глаза первый лутц увидеть где-то вдалеке, а саму программу так и не разглядел. Да и не видел её ни разу: в этом сезоне без общих стартов.       — Дебильная бабочка на акселе, — Марк продолжает сам, и Женя понимающе кивает. — Сам виноват. После короткой меньше думать надо было.       — Обидно.       — Обидно, врать не буду, — Марк странно хихикает, и Женя не понимает почему. Деревяшка — второе серебро, только хуже. Тут не до смеха. — Меньше балла не хватило. Я просто рад, что выступил здесь, понимаешь?       Женя из вежливости кивает, мол, согласен, но не понимает. Его пятое на недавнем Первенстве — всё ещё заноза. Знает ведь, что может, и что раньше мог, вон, в декабре в Питере впервые оба квада на плюсы выехал. Марка же на Первенстве не было. Женя не знает почему: не то чтобы они прежде тесно общались за границами приветов и поздравлений. Надо узнать. Женя ищет слова-аргументы — как так, просто выступить? — и слова-утешения, но ничего не находит, вслушиваясь в мелкое тоскливое крапание.       Дома сейчас тоже дождь. Мама сказала.       — Стояли бы вместе, — Женя сбалтывает по глупости, не успев толком подумать.       — Чего? — Марк хмурится. Женя глазами бегает по номеру, выхватывая отдельные детали-стулья-шкаф, белые костяшки вжатых в край подоконника пальцев, но не общую, цельную картинку момента.       — На пьедестале сегодня, — поясняет Женя тут же. — Стояли бы вместе.       Лицо Марка проясняется, и он снова улыбается, как улыбался ещё мгновение назад. Женя выдыхает, полностью переводя взгляд с накрытого для мини-празднования столика прямо на Марка. Вот сморозил же. Затишье нарушает заливистый смех откуда-то из-за стены.       — Ещё постоим.              Женя не успевает ответить и моргает. Мысленно соглашается и думает о чём-то, но мысль тонет в распахнутой двери, шуме, Тёмкиных анекдотах, тает под ногами в тревожном, сверкающем золотом сне. Женя думает, что это правда.