Разбитый хрусталь его сердца

Яркая лампа беспощадно прожигала лицо, которое и без того сгорало от жгучей боли в области скул. Уже запёкшаяся кровь на губе неприятно отдала горечью при легком облизывании. Напротив сидел мужчина в полицейской форме, серьезно рассматривая какие-то бумаги. Тяжелый выдох. Гробовую тишину разрезал стальной голос. Казалось, даже холодные наручники впились в кожу еще сильнее. А тело непроизвольно наклонилось вперёд, содрогнувшись. — Хан Джисон, вы собираетесь объяснить, что произошло? Почему вы сделали это? — услышав фразу, Хан нервно рассмеялся, закинув голову наверх; черт, да он настоящий псих. Когда он остановился, мышцы полностью расслабились, а изо рта вырвался легкий стон. — Ах, мистер полицейский, видите? — Джисон указывал взглядом на свое тело, которое было покрыто бесчисленными шрамами и ссадинами. — Все это сделал тот самый невинный мальчик. Хаха, чёрт, и почему я должен что-то говорить?.. Он издевался надо мной с двенадцати лет, так почему я должен был с этим мириться? Это слишком нелепо. — Подожди-ка, ты не говорил, что над тобой издевались. Можешь объясниться? — мужчина беспокойно сдвинул брови. Ах, как глупо. Наверняка он был новичком и крутился в этой сфере не так давно, раз всех жалел. Так уж и быть, Джисон поведает эту историю, наполненную болью, настоящей любовью и ненавистью.

***

Сеул 2012 год

Бесчисленные синяки разгораются новой болью при каждом ударе, что так беспощадно наносит компашка детей. Разносятся противные слова вместе с едким смехом. Хочется сбежать из этой реальности, окунуться в другую и пожить там, где все прекрасно, но, к сожалению, жизнь несправедлива, особенно к таким детям, как этот малыш. Хрупкое, худощавое тело сворачивается калачиком, пытаясь защищать жизненно важные точки. Действие мало помогает, но все же малейшая защита появляется. Сильный удар. Изо рта вылетает сгусток крови. Замечая это, мальчики перепугиваются и, нанося последний, решительный удар, быстро ретируются. Дабы не отхватить от учителей. А ребенок, лежащий на земле, так и остаётся один. Он задыхается от того удара, прокручивая в голове все то, что происходило сегодня. Сначала ругательства отца, потом издевки одноклассников, а теперь снова избиения. Устал ли он так жить? Определённо. А все из-за чего? Из-за того, что он хочет стать популярным музыкантом. Идеальная почва для издевательств со стороны детей. А отец… отец просто считает это не профессией, ведь лучше корячиться на заводе за копейки, чем пробиваться в этой индустрии через «постель». Возможно, так и есть. Но точно не в этом случае. Голова идёт кругом, жутко тошнит. Кажется, что он сейчас выплюет все органы и кости, оставшиеся в этом хрупком тельце. И, возможно, Джисон так бы и лежал, мучаясь в агонии, если бы не чья-то рука прямо у носа. Какой-то мальчик, вероятнее всего, ровесник. Он протягивает ладонь, помогая ему подняться. Джисон распахивает совсем заплаканные глаза — и разглядывает своего спасителя. На него сочувственно смотрит милый мальчик с кошачьими глазами. Хан медлит буквально с минуту: не снится ли это ему? Крепко схватываясь за чужую руку, он поднимается одним рывком. От такого резкого движения пред глазами появляются звездочки, а тело пронзает холодная, колющая боль. Хан быстро вытирает слёзы. Вопросительно смотрит на мальчика. — С тобой все нормально? — обеспокоенный голос неизвестного раздаётся эхом в ушах. Джисон же на этот вопрос лишь неуверенно качает головой. На самом деле этот подросток не выглядит, как какой-то добродетель, но он до жути красив. — Меня зовут Минхо. — голос больше не сочувствующий, а задорный. Его глаза наполняются солнечными лучиками, а уголки губ ползут вверх. Только сейчас Хан обращает внимание на волосы парня: они фиолетовые? Но ведь покраски запрещены в школе. — Хэй, ты меня слышишь? Почему так пялишься на меня? — А. Меня зовут Джисон. — тихонько чешет затылок. — Да так, просто задумался. Но ты новенький? Я тебя раньше здесь не видел. — Да-да-да, я приехал из Пусана, — он рассеянно смотрит в сторону. — Моему отцу предложили здесь работу, и все дела, — тут же опомнился: — а вообще, сейчас начнётся урок, так что лучше поторопиться. Мне в кабинет, а тебе к медикам. Но давай я схожу с тобой. — добрый взгляд озаряет кошачье лицо. Беря Джисона за руку, мальчик идёт ко входу в школу. — А теперь веди меня, я же не знаю, где у вас первая помощь. На эту выходку Хан лишь рассмеялся, да, это больно, но терпимо. Чуть покачивая сплетение рук, они двигаются к медикам, что наверняка «охотно» ждут Джисона. На самом деле эти женщины уже выучили его имя. За несколько месяцев он побывал в медпункте столько раз, что страшно представить. И всегда были похожие причины: то ссадины, то сломанная рука, то вообще сотрясение. Так что обычные синяки и кровь для теток — плевое дело. На эти травмы они обычно дают обезбол. Тихонько входя в белое, пропахшее спиртом помещение, Хан скромно кланяется, а тётки, пьющие чай, лишь угрюмо вздыхают. Судя по их лицам, можно утверждать, что они думают что-то вроде: «И вот он опять». Опуская на стол кружку, самая старая хрипло спрашивает: — Эх, и что же опять случилось? Хотя не отвечай, и сама вижу. Старушка неспеша подходит к нему и указывает сесть на кушетку. Чуть наклоняясь, она начинает осматривать его: всё тело покрывают синяки и порезы, губа — лопнувшая, руки — красные с уже легким оттенком фиолетового. Еше раз вздохнув, она подошла к аптечке, оттуда вынула несколько пластырей и аккуратно приклеила их на раны. И все, отправила на уроки. В это время Минхо стоит за дверью, тихонько покачивая головой. Какая же ужасная медицина. А какие безжалостные дети, просто отвратительно. Эх, как бы плохо это ни было, ничего не поделаешь. Из-за двери показывается Хан, весь заклеенный пластырями. Он направляется прямо по коридору, но все-таки спрашивает: — Ты в каком классе-то учишься? Может, мы вообще в разных. Парень, быстро опомнившись и взяв волю в кулак, выпалил на одном дыхании: — Меня зовут Ли Минхо, теперь я учусь в 6-6 классе, я приехал из Пуса. — не успевает он договорить, как Джисон тихо и довольно смущённо говорит: «Заткнись, я тебя уже понял». Тот тепло улыбается. Больше они не бросают ни слова. Напряжение немного нарастает, но тотчас же исчезает. Внутри Джисона что-то непонятно кипит; ему, безусловно, нравится Ли, но в груди почему-то щемит, как будто пытаясь предупредить об опасности. Но все эти сомнения комкаются, как лист бумаги, и выбрасываются в мусорное ведро. Хан списывает всё это на тяжелое утро, мол, били, вот и щёлкает что-то в голове. Аккуратно, почти невесомо постучавшись в дверь, Джисон распахивает её и мигом кланяется. Минхо поднимает взгляд, пока стоит в поклоне: перед ним — женщина лет сорока в строгом костюме и с яркими морщинами на лице. Кажется, она рассказывает какую-то тему по корейскому языку. Но ее смеют прервать. Их внезапное появление не остается незамеченным: почти сразу начинаются перешептывания, и если Хана узнали, то новенького — нет. Дети в предвкушении: кто он и почему опоздал? И тем не менее они молчат. А вот учительница игнорировать эту ситуацию не собирается, она пребывает в замешательстве пару секунд, но после становится очень раздражённой, почти агрессивной. — Я, конечно, дико извиняюсь, но почему вы опоздали, ученики? — голос с каждым словом становится все громче и чётче. — Нет, я понимаю Хан Джисон, но от новенького я не ожидала… — Вы не так все поняли! — восклицает Хан. — Минхо помог мне, я... я упал, и он довел меня до медпункта. Он не виноват, это все я, я готов взять ответстве… — его перебивают. — Мы оба готовы понести наказание, всё же я тоже виноват. — чужие плечи неловко дергаются вверх, а лицо становится расслабленнее. — Эх, что же мне с вами делать? Ладно, садитесь, но не забудьте про наказание. — ворчит она. Урок проходит относительно спокойно, а Джисону есть с чем сравнивать. Как только эти двадцать минут проходят, весь класс мгновенно подбегает к Минхо. Дети расспрашивают: о нем, его семье, об увлечениях. Черт, это выводит Хана из себя. Стоп, а почему? Они же еще даже не дружат. Да и тому, видно, комфортнее с кучей лицемерной ребятни. Резко вставая, он хлопает учебником по парте и выходит в коридор. На трясущихся ногах бежит к туалету, а по щекам текут горячие слёзы. «Но почему..?» Не покидает голову вопрос. Неужто он привязался из-за такой мелочи? Как глупо. Забежав в туалет, Джисон заперся в кабинке и опустился на крышку санузла. Слёзы льются не прекращая, а руки дрожат. В голову лезут тысячи вопросов. Кажется, что еще немного — и он сойдет с ума, но… В туалет кто-то забегает. Хан быстро вытирает слёзы и шмыгает носом. За кабинкой слышится тот самый голос: — Джисон-и, ты здесь? Что-то произошло? Расскажи мне. — встревоженно спрашивает Минхо. Так хочется ответить нейтрально, нет, с ним не получится. Хан разрыдался еще сильнее, отворил дверь и впустил с распростёртыми объятиями. Ли сидит у него на коленях, гладит по голове, успокаивает. А он, в свою очередь, ведёт уже пятиминутную тираду о том, почему разревелся. И Джисон бы продолжал, но рука с головы исчезает и манит его в кабинет. Чертовые уроки — и перемены. Оставшиеся два занятия прошли нормально, не считая проверочного теста, о котором, конечно же, никого не предупредили. К ним никто не лез общаться и даже гнобить. Просто прекрасно. Как уроки закончились, он уже было собрался уходить. Но его остановили: — Вот только не говори, что ты забыл про наказание? — большие кошачьи глаза бесстыдно рассматривают парня напротив. Тот лишь неуклюже мнется с ноги на ногу, пытаясь что-то сказать, явно собираясь с силами. — Я как раз хотел сказать… Мне надо быть дома к четырем, либо меня опять изоб… — он резко запнулся, чтобы спрятать это слово. Кашлянул и продолжил: — либо меня опять наругают. Прости, но не мог бы ты убрать сегодня за меня? А я потом сделаю все что ты попросишь! — глаза — жалобные-жалобные. Минхо умиляется с этой картины. — Ладно, иди домой, я сам все сделаю. Хан пулей вылетает из кабинета и несётся к двери. Воздуха в лёгких не хватает. Еще немного — и он снова опоздает домой, где ему устроят «сладкую жизнь». Сломя голову он покинул школу. На улице бьет в лицо довольно холодный ветер, кажется, собирается дождь, подмечает Джисон. И бежит еще быстрее, чтобы не попасть под ливень. Хватило восьми минут, чтобы он подбежал к жилому разваливающемуся дому. Около подъезда опять сидят аджумы и о чем-то бурно спорят, скорее всего, о том, какой сорт помидоров лучше. В кармане он нащупывает ключи от подъезда в связке с квартирными. Аккуратно вынимает их и открывает серую дверь. В подъезде пахнет алкоголем и сигаретами, где-то играет громкая музыка, а откуда-то несет тухлятиной. Хан, поднявшись к лифту, нажал кнопку вызова. Железные двери открылись: внутри разлегся мужчина без сознания. «Господи, он опять…» Громко вздыхая, мальчик входит в лифт и маленькой ручкой жмет цифру «7». Лифт трогается, и первые три этажа проходят абсолютно спокойно, но потом просыпается этот мужик. Алкаш лезет к бедному Джисону, лапая за бедра и тихо простанывая: — Милашка моя, красотка, ты вернулась? Пойдем займемся чем-нибудь интересным? — и Хан бьет ногой ему в лицо. Мужчина мгновенно отпрянул. И смешно рыгнул. — Милая, ну ты чего, неужели я что-то не так сдел... Ик, — начал икать, черт, почему ему так везёт. Ужас какой-то. Так бы и продолжилось, но Джисон наконец приезжает на свой этаж. Он как можно скорее подрывается с места к квартире, та приоткрыта. Из нее тянется запах дешёвых сигарет и пива, не сильно отличающийся от подъездного. Открывая дверь, он видит привычную картину: на полу лежит отец в своей же блевотине, на нем сняты штаны, а боксеры спущены. И все это чудо видно в подъезде. Какое же золотце — его папаша. Раздраженный рык раздается эхом в коридоре, дверь захлопывается, а рюкзак оказывается на полу. Сейчас перед ним встала задача: отнести отца в комнату и уложить на диван, а самому попытаться заснуть. Еще один вдох-выдох. Руки схватывают тяжелое тело и волочат его в сторону гостиной. Пару раз отец стукнулся головой о порог, сквозь сон ругнувшись и послав сына к чертям собачьим. Как бы плохо Джи ни было, надо терпеть, несмотря ни на что. Это его пожизненный девиз. Когда папаша уже лежит на диване, Хан, разбирая рюкзак, решает прилечь. Как таковой кровати у него нет — только старый провонявший матрас. Немного поворочавшись, он нашел удобное положение. В голову лезут мысли, размышления и тот парень — кажется, Ли Минхо? Он до жути и содрогания коленок красив. Как будто сошел с обложки журнала или фильма про ребенка знаменитостей. Идеален. Кошачьи глазки завораживают, а улыбка, под которой прячется ровный ряд белоснежных зубов, заставляет Хана мечтательно приподнимать уголки губ. А самое главное то, что голову пронзают моменты с Минхо.

*

Пред глазами все плыло, и он чувствовал себя — хуже некуда. Рука Минхо перед его носом появилась внезапно, заставив его на какое-то время оцепенеть. А разглядывая своего спасителя, Джисон смахивал слезы и не верил в действительность происходящего. Кошачьи глаза были сочувствующими. Хан, крепко схватившись за чужую руку, поднялся одним рывком. … Прикосновение не выходит из головы; Джисон не гадает, а просто знает. Знает, что ещё не скоро забудет, как крепко его держала чужая ладошка. … Когда Джисон вышел из медпункта, увидел покачивающего головой Минхо. Они вместе пошли по коридору, не обронив более ни слова. Он чувствовал чуть странное напряжение в теле, находясь рядом с новым знакомым. Но не обращал внимания: оно, едва появляясь, уходило на спад. Ли определённо ему нравился, и Хан как мог тушил в себе это чувство.

… В туалет кто-то забежал, Хан быстро вытер слезы и шмыгнул носом. За кабинкой послышался тот самый детский голос: — Джисони, ты здесь? Что-то произошло? Расскажи мне.. Он слышал беспокойство в его словах. Не было причин верить в неискренность мальчика, Хан хотел бы доверять ему и доверял. Так хотелось ответить нейтрально, нет, с ним не получается. Вмиг он разрыдался еще сильнее, отворил дверь и впустил, раскинув руки. Джисон плакал и что-то бубнил о том, почему рыдает, едва ли придавая значение тому, как осторожно Ли гладил по голове, устраиваясь на его коленях. …

*

Воспоминания смешиваются, превращаясь во вкусный коктейль, который хочется пить залпом. Даже не вдавшись во все оттенки и тонкости вкуса, — просто проглотить и почувствовать сладкое послевкусие. Пока в голове мешаются все размышления, мозг постепенно отключается, и Хан проваливается в сон, в глубокий и приятный сон.

***

Он просыпается от плохого запаха и холода. Окно открыто нараспашку, а рядом лежит отец, опять грязный и мерзкий. Да сколько уже можно, ну в самом деле? Он отводит взгляд на настенные часы: 02:57. Хорошо, он немного поспал. Укутавшись с головой в одеяло, Джисон подошел к форточке и закрыл ее одним движением. Нос режет этот запах, но замерзать насмерть не хочется. Из двух зол Хан, так сказать, выбирает меньшее. Хан ложится на матрас, а голову снова заполняют мысли о Минхо, в груди что-то медленно сжимается, но тут же разжимается. Слушая свой организм, он лежит еще с минут пять и опять засыпает. Сон — более или менее спокойный, если так можно сказать. Отец просыпается посреди ночи, начинает шумно ходить и что-то бубнить под нос. Как старый дед, ей богу...

***

Яркое солнце слепит глаза, и они нехотя раскрываются. Джисон быстро зажмуривается, пытаясь прятаться от этого противного света. Надо идти в школу. Быстро метнув взгляд на часы, он понял, что может не успеть: семь утра. Вскакивая, Хан бежит в туалет, где его ждёт отец, склонившийся над унитазом. «Так, главное, чтобы он спал» — но его молитвам было не суждено сбыться: мужчина просыпается и, пьяно поднимаясь, бьет его по щеке. Пощёчины стали почти традицией. Если бы отец работал так же, как бьет других, то они стали бы миллионерами. К сожалению, это лишь детские мечты. Горькая слеза падает на холодный кафель в ванной, Хан стоит, сгибаясь и держась руками за раковину, он не понимает: почему именно он? Не кто-то другой, а он. Шмыгая, он вытирает слезы и выдавливает пасту на старую щетку. Она уже просрочена. Затем Джисон идет одеваться в школу. Форма мятая и грязная, на хорошую стирку денег нет. Но ему не впервой. Штаны подчёркивают худые бедра, а рубашка висит на костлявом теле. Жалкое зрелище. Подхватив не разложенный со вчера рюкзак, он вышел из квартиры, от которой тянуло отвратительным запахом чего-то протухшего. Мальчик спускается по разваливающимся лестницам, почти бежит, до уроков двадцать минут, а идти около пятнадцати, но надо еще дойти до класса. Так что он, когда вышел из подъезда, рванул на учебу. Он бежит не останавливаясь, лёгкий ветер раздувает волосы и наспех застегнутую рубашку. Портфель смешно подпрыгивает в такт бегу, Джисон выглядит как «типичный» школьник, который бежит к друзьям за гаражи, чтобы покурить. К великому несчастью, друзей у него не было, если не брать в счет Минхо. А друзья ли они вообще? Хан так не думает, старший просто заступился за него, а он уже считает этого красавчика другом. Слишком наивно. Лучше просто выбросить все эти мысли из головы, тогда он прибежит к школе быстрее.

***

Компашка парней забегает в туалет, блокируя дверь шваброй, они распахивают все двери кабинок в попытке кого-то найти. Явно раздраженные и агрессивно настроенные. Самый высокий тихонько смеётся: он нашел свою цель. За распахнутой дверью сидит мальчик, который пытается спрятаться за унитазом, но это не помогает. Его силком выпихивают к раковине и бьют об нее, от этого удара лопается губа и начинает кружиться голова. Но при виде крови дети не перестают, они лишь кидают мальчика на пол и начинают активно пинать; главарь садится верхом и отчаянно бьет по лицу, оттягивает рубашку и кидает его опять на пол. Им надоедает просто бить бедного. Слишком скучно. Резко встав с избитого тела, главарь поволочил младшего к изначальному месту его нахождения. В кабинке его хватают за волосы и окунают в туалет. Ребенок пытается вздохнуть, но лицо в воде — он может и умереть, если те не одумаются. А они не перестанут делать это по своей воле. Его оттягивают вверх — наконец воздух; он жадно вдыхает кислород — и снова опускают в толчок. Хочется блевать от отвращения и запаха, его всего скручивает, а органы превращаются в мясное рагу. Вода несмываемого унитаза обволакивает избитое лицо, раны щиплет, а в нос бьет чья-то моча. Темные волосы стали сырыми и вонючими. На лице перестали существовать эмоции. Равнодушие. Хочется сказать им, что они чертовы придурки, но он не может. Его окунают снова и снова. На помощь никто не придёт: во-первых, закрыта дверь, а во-вторых, это детки богатых родителей, которым переходить дорогу — это как подписать смертный приговор. Парень перестает пытаться вздохнуть, от этих жалких попыток нет никакого смысла, лишь грязная вода заполняет его рот. Глаза спокойно закрываются. Возможно, он сейчас потеряет сознание. Плевать, уже плевать. Мозг даже не переваривает звуки из вне. Лишь гулкий стук отдаленно проносится в сознании. Кто-то пытается выломить дверь, хотя кому это надо? Пессимизм в голове стал зашкаливать, и надежда давно испарилась. Мальчика резко вынимают из противной воды, сознание чуть проясняется, но не полностью. Глаза потихоньку открываются. Боль от грязной воды не ощущается на глазном яблоке — лишь неприятное пощипывание. Зрение приходит далеко не сразу, и, как только это случается, он замечает свою классную руководительницу. Всю перепуганную и дрожащую. Женщина бросается к маленькому телу, одновременно крича убегающим детям. Джисону и так становится ясно: через некоторое время эту добродушную женщину уволят. Она посмела помешать детям поиграться с беспомощным ребёнком. В груди должно появиться сожаление, но его нет. Она сама виновата, что помогла ему. Хана несут на дрожащих, тощих руках к медикам через все эти длинные коридоры, которые и не думают заканчиваться. В глазах темнеет, и они закрываются. Он уже не помнит, когда проснулся в белом помещении, где раскрыты окна на полную, в котором ему подносят нашатырь к носу. Резко подскакивая, Хан бьётся о чью-то руку. Это пожилая женщина, на лице которой застыло явное недовольство. Она начинает что-то бубнить себе под нос, недовольно ворчит. Но Джи ее не слышит, голова забита лишь одним: «Почему именно я?» Наверное, это был первый раз, когда его избили. Жаль, не последний.

***

Настоящее время

Мужчина пытался сдерживать слезы. Ему было будто больно и в какой-то степени жалко. «Отчего же маленькие дети подвергаются таким вещам?» На протяжении всего времени он не прекращая пялился на молодого парня, которому, кажется, было лишь в радость всё это рассказывать. С лица Хана не слезала противная полуусмешка, он периодически теребил копну непослушных волос, пытаясь заправить их за ухо. Он рассказывал медленно и во всех подробностях, затрагивая даже свои собственные чувства в те моменты. Взгляд его почти не падал на мужчину, он просто пялился в одну точку на облезлой стене. Хоть он и говорил об одном, мысли были заняты абсолютно другим. Вопросы, нещадно щемящие где-то глубоко внутри. Хотелось их вытряхнуть из себя сильным толчком, разбросав по территории всего участка, сбежать из этой реальности в какую-то другую, где все живут в мире и покое. Всему этому он лишь улыбался, и, хоть на губах сверкала противная улыбка, глаза были наполнены безразличием. Образ настоящего психопата. Но являлся ли он таковым?..