Сантиметры субординации

      Знать чуть больше, чем остальные, — грустно и нелегко. Тайны давят на плечи, отдают горечью вины, холодят одиночеством губы и пальцы и мешают спать по ночам. Штирлиц не склонен к меланхолии, однако в марте сорок пятого — в дни, залитые солнцем, теплом и надеждой, — его сердце все чаще ноет от тоски.       Рано утром он стоит у кабинета Шелленберга с поднятой рукой и не может заставить себя постучать. Штирлиц знает, что шеф на месте: чем хуже идут дела, тем реже бригадефюрер ночует дома. Секретаря в приемной нет, дверь прикрыта неплотно. Он сжимает пальцы в кулак, опускает руку и инстинктивно делает шаг назад, но…        — Входите, Штирлиц!       Не рассчитав силы, он распахивает дверь излишне резко, отчего та с неподобающим грохотом бьется о стену. Но Шелленберг, кажется, даже не замечает шума — он сидит на подлокотнике кресла, медленно подносит к губам чашку с кофе и улыбается ему знакомой лукавой ухмылкой. Штирлиц забывает о своей оплошности, едва увидев шефа — его осунувшееся лицо, пожелтевшую кожу, темно-синие круги под глазами… Разведчика не было в Берлине всего пять дней. Он же все держал под контролем, какая еще катастрофа могла случиться в его отсутствие?        — Как вы узнали, что это я? — Штирлиц не может не улыбнуться в ответ, но не уверен, имеет ли право на любопытство.        — Я умею отличать ваши шаги, — признается Шелленберг и, заметив легкую растерянность подчиненного, машет рукой.        — Да и кто, кроме вас, придет ко мне с отчетом на рассвете, явно проведя всю прошлую ночь за рулем? Ну, как у нас дела?       От усталости и постоянного стресса глаза Шелленберга, прежде ярко-голубые, словно небо поздней весной, тускнеют и выцветают, напоминая тонкую, полупрозрачную корочку льда на озере в ноябре. Из головы напрочь вылетает все, что он готовился сказать ему, но, к счастью, привычный, отработанный годами ответ сам срывается с пересохших губ.        — Я все уладил.        — Я не сомневался.       Шелленберг тянется к кофейнику, вновь наполняет свою чашку и берет с подноса еще одну — для Штирлица. Больше ни слова — подробности проделанной работы подождут. Бригадефюрер не понаслышке знает, что такое ночи без сна за неотложными делами. И еще он знает, как высоко Штирлиц ценит хороший кофе. И один, только один кубик сахара.        — Ради этого стоило поторопиться обратно в Берлин.       Немного помедлив, разведчик достает из кармана две серые, чуть помятые коробочки и кладет их на край стола. Это лекарство для печени, которое он привозит шефу каждый раз, когда бывает в Швейцарии. Тот попросил лишь однажды, пару лет назад, но у Штирлица очень хорошая память.        — Что бы я без вас делал, дружище…       Шелленберг вздыхает и смотрит без улыбки, а глаза светятся таким искренним теплом, что тишина между ними становится неловкой. Он привык полагаться на Штирлица. Он уже не помнит, как иначе. Разведчик это знает, а потому в последние месяцы переступать порог его кабинета становится невероятно трудной задачей.       Я все уладил. С каждым днем в этой фразе прячется все больше чудовищной лжи и все меньше смысла.       У Штирлица леденеют руки, стоит подумать о том, что эта мелкая услуга, возможно, одна из последних, которые он в силах оказать Шелленбергу. У них почти не осталось времени. Глядя на календарь, он невольно спрашивает себя, успеет ли Вальтер пройти еще один курс лечения, прежде чем… Нет, нет, отставить панику. Он пытается согреть ладони о чашку, но фарфор еле теплый, и это ничуть не успокаивает.       Сделав последний глоток, Шелленберг хмурится и усталым жестом потирает лоб. Штирлиц не выдерживает:        — Бригадефюрер, у вас…        — …Тоже выдалась пара беспокойных дней. Гиммлера вызывали к фюреру, и он вернулся… Ну, скажем, не в настроении, — шеф неприязненно морщится. — Все в порядке, Штирлиц. Все хорошо. Давайте приступим к работе, а после я отпущу вас до вечера. Вам надо поспать.        — Но…        — Это приказ. Вы будете нужны мне завтра.       Он не верит, но не смеет ослушаться. Ни у кого в этом здании, в этом городе, в этой стране уже не может быть все хорошо. Должно быть, другой бы на его месте гордился и подгонял стрелки часов…       Однако самому Штирлицу нынешний март не приносит ничего, кроме потерь и боли. Никогда еще его долг и личные стремления не расходились настолько непозволительно, жестоко и безнадежно.       Внутри остро скребется тревога, если он надолго оставляет Шелленберга одного.       Его тянет быть рядом с ним.       Штирлиц задерживается у начальства до полудня. Диверсия Мюллера провалилась, однако шеф не сомневается, что гестапо уже замышляет новую пакость. Когда война с внешним врагом вот-вот будет проиграна, мелкие междоусобицы становятся вопросом выживания. Иногда детсадовские игры разведки и гестапо вызывают у Штирлица кривую улыбку и нервный смех, но чаще приводят его в гнев. Слишком взрослые последствия. Слишком настоящие — человеческие — жертвы.       Из вязкого водоворота мыслей его выдергивает изменившийся голос Шелленберга. Бригадефюрер гасит самодовольную улыбку и тихо, с пугающей обреченностью говорит:        — Стоит признать, наш маневр тоже не удался, Штирлиц. Переговоры сорваны, а времени все меньше. Нам нужен новый план.       С этого момента начинается совсем другой разговор. Штирлиц и Шелленберг сидят напротив, совсем рядом, чуть наклонившись друг к другу, будто заговорщики. Разведчики смотрят глаза в глаза и думают одинаково, и прекрасно знают это, так что им ни к чему озвучивать каждую мелькнувшую в голове мысль. Они работают вместе не один год, однако коллеги не перестают удивляться их странной связи, когда они всего лишь обменялись мимолетным взглядом, а секунду спустя один без особого труда, без единой запинки заканчивает фразу другого.       Штирлица пугает многое в его отношении к Шелленбергу, однако это непостижимое, почти абсурдное понимание кажется естественным, а временами даже нравится. От молчания наедине с Шелленбергом у него необъяснимо теплеет где-то под сердцем.       Бригадефюрер нервно ломает пальцы, и через пять минут этих самоистязаний Штирлиц уже не может думать ни о чем, кроме как о жгучем желании остановить его. Ему почему-то очень жаль эти белые, мягкие, холеные руки несостоявшегося музыканта. Хочется накрыть их своими, и нежно сжать, и согреть, и еле слышно шепнуть: «Ну зачем ты…? Я же здесь, я рядом, я вернулся. Мы что-нибудь придумаем…». Это смущает, однако он не отводит глаз — лишь откидывается на высокую спинку стула, чтобы сохранить хотя бы видимость субординации и последние крохи самообладания.       Штирлиц себя ненавидит.       В час дня Шелленберга ждет взбешенный Гиммлер. Штирлиц уже на пороге, и дверь перед ним раскрыта настежь, и стрелки часов подбираются к двенадцати, и нестерпимо хочется спать… И все же он медлит и задерживает дыхание, чувствуя, как внутри все сводит мучительной судорогой.        — Вам страшно, Штирлиц?       Нарушая элементарные правила вежливости — Мюллер бы такого точно не потерпел, — он не оборачивается к собеседнику, но лишь немного поворачивает голову. Пальцы пробегают по дверному косяку, машинально поглаживая резные пластины из красного дерева. Шелленберг терпеливо ждет ответ, а Штирлиц вдруг задумывается о том, как важно для шефа окружать себя красивыми вещами, где бы он ни находился.        — Да, — медленно кивает он. — Мне страшно. Но я не спал две ночи и плохо соображаю, а потому это не считается.       И он уходит, оставив дверь открытой. Раскатистый, довольный смех бригадефюрера доносится ему в спину еще шестнадцать широких шагов по коридору. Разведчик низко опускает голову, пряча улыбку от коллег, охранников и самого себя. В груди разливается приятная истома. Ему до странности нравится смешить Шелленберга.       Отражение в зеркале автомобиля смотрит холодно, неодобрительно. Это дальше, чем грань провала. Это — недетские игры с огнем.       Испытывать удовольствие на войне — неуместно. Испытывать нежность к врагу — недопустимо. Тем более сейчас… Сейчас, когда так близок конец.       Сгорбившись на жестком сидении, облокотившись на руль, Штирлиц едет на минимальной скорости, смотрит на горизонт и задумчиво покусывает губы.       Такие вопросы — непредсказуемые, личные и совершенно не к месту, — уже год звучат в конце каждого разговора с Шелленбергом.       Вы знаете, что значит ваше имя?       Вы любите собак?       Вы ревнивы, Штирлиц?       О чем ваши сны?       Штирлиц, вы помните нашу первую встречу? Скажите, что вы подумали обо мне сразу после знакомства?       Шелленберг небрежно бросает их ему в спину, словно ядовитые дротики. Сначала внезапный интерес бригадефюрера приводил разведчика в замешательство и казался хитроумной игрой против него. Штирлиц не знал, как ответить, отделывался какой-то бессмыслицей и поскорее уходил, потерянный и смущенный. В их новую встречу он украдкой искал в голубых глазах тень глупого веселья или снисходительной насмешки, но они, напротив, сверкали дружелюбием. Казалось, шефа искренне расстраивала его отчужденность, однако он и не думал сдаваться.       Шелленберг задавал ему новые, все более странные, почти интимные вопросы и сам же порой отвечал на них первым, провоцируя на откровенность собственной прямотой.       Двенадцать месяцев спустя, привыкнув, Штирлиц предвкушает их словесные дуэли ничуть не меньше, чем утреннюю чашку кофе с сигаретой или пару страниц интересной книги перед сном, и нарочно задерживается у двери, как бы ни поджимало время. На самом деле встречи с Вальтером нужны ему намного сильнее, чем эспрессо и чужие мемуары.       Но страшнее всего то, что, отвечая на его вопросы, разведчик по непонятной причине не может врать.       По ночам ему снятся черно-белые кошмары, которые никогда не повторяются. Но среди них все чаще мелькает один и тот же, цветной, ослепительно живой и яркий, — о Шелленберге. О том, что каждый его вопрос — не больше, чем издевка и ловушка. Будто он лишь заговаривает зубы и втирается в доверие, терпеливо выжидая, когда жертва, наконец, сама выдаст свои секреты.       Первый заключается в том, что собственное имя для Штирлица — пустой, горький, бессмысленный звук.       Их незримая связь крепнет, проникая под кожу и вгрызаясь в сердце еще одним шрамом, и Штирлиц паникует, оступается, не может собраться и едва не попадает в жадные лапы Мюллера. Тот так и кружит вокруг него хищной птицей, точит острые когти, пикирует все чаще, но разведчику почти не страшно. Потому что какая, в сущности, разница, кто он, если исход войны им обоим уже известен? Генриху просто нужно сорвать на ком-то отчаяние и злобу.       Но Шелленберг каждый раз появляется из ниоткуда, буквально врываясь в кабинет Мюллера, и встает между ними. Без страха, почти с изяществом нападает на хищника, кладет на лопатки завуалированным, но метким оскорблением и чуть ли не за руку уводит Штирлица к себе в кабинет. В такие моменты разведчику кажется, будто бригадефюрер вот-вот не выдержит и покажет группенфюреру язык.        — В отличие от вас, Штирлиц, я очень, очень ревнив.       Бывают дни, когда чей-то противный голос внутри нашептывает, будто Вальтер все знает. Разведчик теряется и творит страшные глупости, разрываясь между страхом и безрассудством. Он хочет спрятать свою тайну, раздавить ее в сильных ладонях, развеять по ветру и напрочь забыть о ней, словно ничего и не было. А порой его так и тянет подставиться, небрежно и нарочно, чтобы Шелленберг узнал о нем все, узнал, что значит его настоящее имя. И сам приказал ему убираться прочь. Или нет… Отчего-то Штирлиц уверен, что бригадефюрер не станет его убивать.       Ему пора уходить: работа в Германии окончена, новые задания ждут выполнения и не терпят отлагательств. Центр подготовил пути отхода, однако проходят дни, а он и не думает спешить.       Однажды утром, подъезжая к работе, Штирлиц замечает на противоположной стороне улицы знакомый серый «Хорьх». Обычно Шелленберг ездит с шофером, однако сегодня решил сам сесть за руль. Штандартенфюрер вновь заводит мотор, не до конца понимая, что именно вынуждает его ехать за шефом. Он один, в машине больше никого нет. Штирлиц не прячется. Вальтер не пытается оторваться.       Вскоре они выезжают из Берлина, бригадефюрер держит курс на юго-восток. Сорок минут спустя он уверенно тормозит и съезжает на обочину, за которой — густой старый лес. Шелленберг выходит из машины и, не скрываясь, несколько минут пристально смотрит на Штирлица. Тот не сразу решается ответить. На таком расстоянии глаза Вальтера кажутся черными, и штандартенфюрера до костей пробирает озноб.       Когда их взгляды встречаются, приходит пугающе четкое понимание, что свою личную войну разведчик только что проиграл.       Шелленберг скрывается в лесу, Штирлиц, не колеблясь, рывком распахивает дверь автомобиля и следует за ним. Что-то должно произойти сегодня. Его душат предчувствия одно хуже другого.       Ковер прошлогодних листьев шуршит, сухие ветки с треском ломаются у него под ногами. Он идет за Вальтером; тот ускоряет шаг и больше ни разу не оборачивается. Длинное пальто — гражданское, без знаков СС, — пачкается в весенней грязи.       Штирлиц узнает это место, когда деревья внезапно кончаются и перед ними расстилается бледно-голубая гладь озера. Шелленберг подходит к самой воде, он остается позади. Кружившей голову смелости как не бывало.        — Здесь может быть небезопасно, бригадефюрер.        — Не больше, чем в городе.       Берлин охвачен пожарами от непрерывных налетов. Русские уже близко. В душе разведчика — боль и смута, а в лесу сладко пахнет дикими нарциссами. Удивительная штука — жизнь.        — Подойдите, Штирлиц. Когда я не вижу вас, мне становится одиноко.       Что бы ни было дальше, сейчас они рядом, а вокруг — ни души, и ему совсем не хочется умирать.        — Раньше мы часто приезжали сюда, помните? Когда было не так много работы, когда светило солнце, когда мы верили, что все делаем правильно и победа — всего лишь вопрос времени. А теперь даже здесь слышны взрывы и летит пепел.       Штирлиц поднимает взгляд к небу и не говорит ни слова. Синоптики обещали, что будет ясно, но вместо нежной синевы над ними стелятся непроглядные клубы дыма, а пепельный снегопад обжигает щеки. Да, конечно, он помнит.        — Ради этой проклятой войны мы забыли обо всем, — печально констатирует Шелленберг.        — Ради нее мы забыли самих себя, — повторяет разведчик, невольно задумавшись, что было бы с ними, не случись всех этих ужасов.       Они бы так и не встретились в этой жизни.       Может, ему вовсе не о чем жалеть?        — Вы мне снились сегодня. Мы ехали на вашей машине — кажется, в Швейцарию, — и разговаривали. Помню, я смеялся.        — Что же смешного я сказал?        — Что все уладили, — Шелленберг зябко передернул плечами и улыбнулся самыми уголками губ.       Когда все закончится, он даже не сможет защитить его.       Они курят одну сигарету: Штирлиц забыл свои в машине, а Шелленбергу в очередной раз запретили употреблять никотин врачи. Он пообещал, что бросит, как только докурит последнюю пачку.       Они курят одну сигарету, передавая ее друг другу после короткой затяжки. Макс чувствует терпкий привкус губ Вальтера и краснеет, как мальчишка.        — Что думаете делать, когда вернемся в Берлин?       В его глазах плещется нескрываемый страх, а голубые, напротив, смотрят с удивительным смирением.        — Только не говорите, будто вы не чувствуете в воздухе ту же агонию, что и я. Взгляните на горизонт: для нас все кончено.        — Простите, не скажу.        — Вы говорили, Мюллер хотел завербовать вас к себе? Почему отказались?        — А что будете делать вы?        — Ну, может, мне осталось не так долго, чтобы волноваться о будущем?       Они говорят вопросами, потому что оба смертельно боятся ответов, неважно, своих или чужих. На безымянном пальце Шелленберга — кольцо с крупным камнем, в котором спрятан цианид. Но он может и не потребоваться, ведь таблетки из серой коробочки уже почти не помогают. Боль Вальтера тоже зародилась в душе, но теперь стремительно и неумолимо захватывает каждую клеточку тела.        — Глупости, шеф, — онемевшими губами шепчет Штирлиц.       Шелленберг молча качает головой, наклоняется и тушит сигарету о плоский камень, лежащий у ног.        — Должно быть, с моей стороны это глупо и непростительно сентиментально, однако… Я выбрал вас, Штирлиц. А я никогда не сомневаюсь в своем выборе. Но если для вас будет лучше уйти, я не стану мешать.       Они все еще говорят о войне?       Штирлиц злится, чувствуя, как вместе со стенами немецкой столицы осыпаются руины его мира. Он совсем близок к победе, ради которой не раздумывая пожертвовал всем — семьей, домом, нормальной жизнью. Казалось бы, вот она — только протяни руку. Но с каждой секундой, что приближает ее, с каждым ударом, с каждой крошкой горячего пепла — он все дальше от Шелленберга. От Вальтера. Для него это слишком, до боли, до ярости, важно.       Вопреки обыкновению, тишина натягивается между ними звенящей от напряжения струной. Штирлиц и Шелленберг стоят рядом, плечом к плечу, смотрят на спокойное озеро и горящий Берлин и больше не знают мыслей друг друга. А потому несмело, совсем едва, соприкасаются костяшками и самыми кончиками замерзших пальцев. Они отвоевывают сантиметр за сантиметром у субординации, нравственности, долга и смерти.        — О чем думаешь?       Изумленный, Штирлиц сжимает его ладонь и хочет взглянуть в лицо, но Шелленберг прячет глаза. Они никогда не переходили на «ты», хотя их общение давным-давно вышло за рамки работы. Бригадефюрер поддевает носком ботинка камешек и подталкивает его в воду. Он мелкий, но в ушах разведчика еще долго звучит этот скорбный плеск. Штирлиц не сводит глаз с бледного профиля шефа и чувствует, как на шее затягивается удавка.       Он думает о том, что вернулся из Берна только из-за него.        — Терпеть не могу зиму, — немного подумав, Вальтер отвечает сам. — Не переношу холод. Однако в этом году я бы предпочел, чтобы весна и вовсе не наступала.       Запоздалая весна сорок пятого положит конец войне, убьет Гитлера, освободит узников и навеки разделит Штирлица и Шелленберга.       Коротко вздохнув, бригадефюрер выпускает его руку, разворачивается и идет обратно к лесу. У разведчика перехватывает дыхание.        — Похоже, я думаю о безумии, — голос срывается, и он едва шепчет, но Шелленберг, конечно, все слышит.       Слышит и не останавливается. Сухие листья шуршат оглушительно и не оставляют выбора — только надежду.        — А точнее? — требовательный тон летит Штирлицу в спину и насквозь пронзает грудь, будто пуля.       Сбежать в Швейцарию, оборвать все концы, отказаться от прошлого. Потеряться, умереть для всего мира. И все это — ради того, чтобы у нового имени, которое он выберет себе сам, наконец, появился смысл.        — О тебе.       В этой жизни он любит лишь стариков и детей. Стариков и детей. Стариков, детей, Эрвина, Кэт, фрау Заурих и… Вальтера. Любит так, как и помыслить страшно.        — Я вытащу нас. Ты мне веришь?       Черное марево над ними сгущается, и Штирлиц уже не видит ни города, ни неба, ни даже горизонта. Шороха листьев не слышно. Сердце пропускает удар.        — Знаешь, я всегда любил… Это место.       Штирлиц оборачивается. Вальтер улыбается.       Бомбы взрываются. Пепел сыплется.