Vis a Vis: El Mundo

Зулема пробиралась в свой номер как вор. Весь обратный путь она смотрела в зеркало заднего вида — не петляет ли за ней очередной шпион на непримечательном авто. За ней уже следил Рауль. Не хватало только страстного муженька Макарены. Или Гао Яня — он тоже был темной лошадкой. Подумав о последнем, Зулема цокнула язычком. «Нет, Янь не станет под меня копать. Мозгов не хватит, — думала Заир, кусая губы, на которых уже не осталось помады. — Вдобавок я для него обычная сутенерша. А вот для Альберто…» Альберто все еще мог выпрыгнуть из-за угла. Например, с пушкой. «Или с членом», — добавила Зулема и рассмеялась. Чжан Ци тоже не внушал доверия. От мысли, что она вскоре встретится с его ледяными глазами, становилось не по себе. А глаза непременно будут со льдом: Сальма Зариф, будучи золотой несушкой, так и не снесла заветного яйца. «Но ты тоже хорош, — думала Заир, разговаривая с невидимым боссом. — Прислал вместо себя паренька, у которого нет авторитета. И чем ты думал, дорогой мой?» Хотя логика у подобного «косяка» прощупывалась. Возможно, это совсем не косяк, а план с целью подставить дорогую Сальму… Но зачем? Чтобы уничтожить ее бизнес? Вытолкнуть из ниши? Не понравилось, что какая-то испаноязычная арабка заняла столь прибыльное место и стала требовать к себе уважения в азиатской стране? Зулема закатила восточные глаза. Нет, Чжан Ци был не так прост, как его протеже. Этот мужчина виделся ей лабиринтом, по которому можно бродить, пока не кончатся силы. Но бродить, к счастью, не хотелось. За столько лет знакомства она так его и не узнала. «Сутенерша», продолжая терзать распухшие губы, вспомнила о Шуньли — приятельнице, которая настойчиво напрашивалась к ней в постель. Азиатские девушки — из-за недостатка безумия — ее не возбуждали, но нравились своей покладистостью: выполняли все, что им скажешь. А еще они очень старались… Секретарша вполне могла что-то знать насчет планов Чжан Ци. Но для того, чтобы выяснить, известно ли ей что-нибудь или нет, нужно было дать Шуньли то, чего она хотела. Зулема качнула головой. Это будет проблематично. Она даже представить не могла сцену будущего секса с Шуньли, словно фантазия отправилась в долгожданный отпуск. И с каких пор секс ради выгоды стал для нее проблемой? «Если не можешь выбить необходимое пушкой, сними трусы», — сказала ей однажды Цыганочка. Зулема тогда еще посмеялась. Нет, она никогда до такого не опустится. Уж лучше пушкой, чем coño*. А потом были случаи, когда и coño шла в ход. Как, например, с Йерро. Если на кону свобода, то на алтарь бросается все. Зулема вспомнила свое признание перед Макареной. И кто ее за язык тянул? Зачем она это сказала? Чтобы что? Шокировать? Пожаловаться? Или — Заир закатила глаза и простонала — облегчить душу? Она столько лет носила это чувство в себе, что оно стало ее частью, как становится твоей частью сердце. Зулема осознала свою привязанность не в тот момент, когда вытащила Макарену из стиральной машины — это было намного позже. Жаркой темной ночью, когда ненавидишь не только душные стены, но и одеяло, которое кажется тебе еще одной бетонной плитой. Заир лежала на верхней кровати и наблюдала в последний раз, как ее «не подруга» спит — с открытым ртом. Сегодня они вновь поссорились. Уже в сотый раз за неделю. Ссора обычно происходила между обедом и ужином, поэтому Зулема величаво нарекла ее «полдником». Завтра Макарена должна была выйти на свободу. Заир попыталась представить свою тюремную жизнь без Блондиночки — долго вращала извилинами, но так и не смогла. Она перевернулась на спину и посмотрела в потолок, который был для нее единственным психологом. «Что не так, Зулема Заир?» — спросил бы он, если мог бы. Королева тюрьмы остро почувствовала одиночество: блестящей спицей оно вонзилось глубоко под ребра, да так сильно, что пришлось закрыть глаза. Что-то уходило, исчезало, рвалось… Она даже не попрощалась. Макарена искала ее, перебирая знакомые лица, как старые фотографии, но вскоре поняла: Зулема Заир решила не являться на «проводы». «Да пошла ты», — прошептала Феррейро образу бывшей «подруги». Если бы ей тогда сказали, что они будут жить в фургончике, спать в одной постели, а потом влюбятся друг в друга без памяти, она бы не поверила. Никто бы не поверил. Как только Макарена покинула камеру, она покинула жизнь Зулемы. Заир вычеркнула Блонди — легким росчерком лезвия по штукатурке. С того дня королева тюрьмы закрылась в себе: ни с кем особо не разговаривала, пропадала в библиотеке, изредка консультировалась с адвокатом. Казалось, она перестала быть собой. Впервые не хотела сбежать. По крайней мере, никто не был замечен с ней в очередном сговоре. Окружающие только пожимали плечами: то ли Фатима всему виной, то ли Феррейро. Или старуха с ума сошла? — Что с тобой? — не понимала Цыганочка, рассматривая задумчивое лицо арабской царицы. — Ты будешь смеяться… — Заир качнула головой, и губы дернулись в легком подобии улыбки. — Я хочу заключить с копами сделку. — Ты?! — Сарай приоткрыла рот. — Да ты дуришь меня! — Знаешь, что я поняла? — Зулема погладила пальцами подбородок. — Я слишком долго здесь сижу. Это глупость. Да, я глупо выгляжу. Все уже вышли. Некоторые, как, например, Кудряшка твоя, даже вернуться успели. — Ха, сравнила! — Варгас хлопнула себя по бедрам. — Ты же королева тюрьмы. У тебя здесь самые тяжкие преступления. Поэтому тебя и боятся. — Я хочу выйти, Сарай. — Сбежать? — Нет, именно выйти. Откинуться согласно закону. — Звучит как фантастика. — Цыганочка пожала плечами. — Я знаю. — Царица медленно кивнула. — И как ты это провернешь? — Сдам кое-кого. — Заир опустила взгляд на свои руки. — Мне нужна лояльность судьи. — И это говоришь мне ты?! — Сарай не верила собственным ушам. — Еще скажи, что ты на работу устроишься, будешь, как все смертные, пахать с утра до вечера… — Кто знает… — Заир сунула ноготь в зубы. — Я поняла! — Цыганочка наставила на подругу указательный палец. — У тебя депрессия. Сначала Фатима, потом… — Нет у меня депрессии. Я просто устала от этой дыры. — Царица перевела задумчивый взгляд на окно, где синело небо, и вздохнула. — Ты знаешь, что Макарена устроилась в ландромат? — спросила Сарай между делом, но Зулема к ней не повернулась. Казалось, будто она вообще не слушает. — Я еще посмеялась… Стиральные машины ее не отпускают. — Цыганочка нахмурилась. — Или тебе все равно? — Расскажи лучше про Эстрелью. — Заир наконец-то посмотрела подруге в глаза. — То есть мне Блонди больше не упоминать? — в лоб спросила Варгас, и глаза Зулемы сверкнули зеленым огнем. — Скажи сразу. Я же не знаю, что у вас произошло. Макарена тоже молчит. — Ваше время подошло к концу, — сообщила надзирательница, постучав по часам на руке. Сарай взяла Зулему за руки. — Я всегда буду на твоей стороне. Поняла? — Я не знаю никакой Макарены, — сообщила Заир и, хлопнув Цыганочку по щеке, вышла из-за стола, оставив подругу в полном недоумении. Сняв белье, Зулема погрузилась в горячую ванну, и вода полилась на пол. Заир провела мокрыми руками по лицу. Надо было набраться сил и признать, что ничего не будет по-прежнему. Она, променяв Сальму на Зулему, круто так накосячила. Сделала то, чего уже нельзя было исправить — впустила в сердце другого человека. И не кого-то там, а Макарену Феррейро, чей образ давно лежал на личном кладбище. Она позволила себе — высокомерно думая, что это пустяк, ничего серьезного, просто приятные эмоции, просто потрахаться в конце концов. Она даже поняла, почему Макарена накинулась на нее с кулаками. Мака чувствовала то же самое. Зулема вспомнила их секс в на заднем сиденье машины и улыбнулась. Собрать себя в кучу и сесть за руль стоило ей огромного труда: ноги были ватными, тело отказывалось отвечать на запросы сознания, а в голове то и дело вспыхивали фейерверки. Макарена — убежденная гетеросексуалка — превзошла себя настолько, что в конце — самой Зулеме Заир — пришлось молить о пощаде. Если бы не жесткий цейтнот, можно было, конечно, еще покувыркаться, но надо было возвращаться в гостиницу, где ждали восстановительные процедуры. Маникюр, педикюр, косметологический уход и, конечно, массаж. Сальма любила весь этот женский бред. Зулема же терпеть не могла. И как ее еще не разорвало от противоречий? Заир протянула руку и взяла со столика телефон. Хотелось написать Макарене что-то такое, от чего она улыбнется. Она на сто процентов была уверена, что Мака будет прыгать от радости весь день, даже если это будет обычный смайлик. Для влюбленного человека всякая тупость — радость. Например, гладить человека по лицу, когда он лежит у тебя на коленях. Зулема вспомнила вспышку нежности, которую ощутила при прикосновении ледяных пальцев к горячим щекам, и поджала губы. «Привет. У меня есть парочка свободных часов перед встречей с боссом», — написала Сальма в диалоге с Шуньли и заблокировала экран.

***

Макарена закрывала глаза и вновь видела счастливое лицо Зулемы, которое встретить можно было… почти никогда. Женщина, живущая в постоянном напряжении от потенциальной опасности, была счастлива с ней, курочкой Макареной Феррейро. И Макарена была счастлива от этого еще больше — как ребенок, наконец-то получивший то, о чем мечтал. Оказывается, она об этом мечтала. — Я хочу поцеловать тебя. Так, как это делают влюбленные. — И как это делают влюбленные? Сколько времени прошло с тех пор, когда она узнала из рассказа Альберто о загадочной Сальме? С того момента, когда она увидела ее — на самом деле Зулему, а никакую не Сальму — на совместном с ним фото? Эта секунда изменила всё — внутри и вокруг. Изменила целую жизнь. Можно сказать, судьбу. Тело без остановки трясло, как под электрическим током. Макарена даже вино на себя пролила, потому что не слушались руки. Всю ночь курочка Феррейро провела за листанием фотографий Сальмы Зариф и попытками найти о ней во всемирной Сети хоть что-то. Знала ли она, дрожащая от страха, что все повернется на сто восемьдесят градусов и вскоре она будет трястись уже по другому поводу — от удовольствия? Их обеих швырнуло из омута ненависти в омут любви, но одно можно было сказать с уверенностью — в том и другом было много страсти: сначала ты хочешь эту женщину убить, а потом трахнуть. Макарена, тонущая под теплыми струями душа, неслась по волнам памяти, как если бы пересматривала фильм. Смотрела уже вторую часть, когда одна из главных героинь восстает, как птица феникс, из пепла и весь зал кричит: «О-о-о!» Взгляд цепляется за светлую голову в толпе темных азиатов, и сердце резко падает вниз — и где-то там, в ногах, теряется. Это она. Да, это она. У Зулемы нет и не может быть близнеца. Вот так выяснилось, что Заир действительно бессмертна — как и говорила. Тело накрывает холодная влажная волна, и Мака хватается за спинку стула, чтобы не упасть туда же, куда рухнуло ее сердце. Как же она рада, она так рада видеть ее — здесь, улыбающуюся и живую. Кошмары скрываются за горизонтом, высыхают слезы, и последний страх — что ее ждет катастрофа — исчезает, словно дым. Она бросается к ней, обнимает живое и теплое тело, уговаривая себя не плакать. Но глаза напротив практически не реагируют, словно это правда другая женщина. Только некоторые жесты выдают в ней королеву тюрьмы. — Я знаю все, что мне скажет Зулема. Там ничего нового. — Ничего ты не знаешь, Блонди. Ставишь из себя умудренную опытом женщину, а ты просто курочка… — То же я могу сказать и о тебе, Зулема. Ты тоже курочка. Мака скрещивает пальцы на шее и получает затрещину, от которой темнеет в глазах. Зулема смотрит с ненавистью. Если бы ей дали пистолет, она бы без сомнений убила. Макарена очень хорошо знала этот взгляд. С такими глазами Заир пускала человеку пулю в лоб или вонзала в него нож. В горле встает ком из слез — от обиды. От несправедливости. От нелюбви. От того, что все так, а не иначе. Они не заключили мир. Не рассказали друг другу всю свою жизнь, прожитую без. Ничего не изменилось. — Ты же сказала, что покажешь мне Маку, которой я когда-то восхищалась. — Я говорила о другом. — Что мне сделать, чтобы ты согласилась? Зулема улыбается с хитрым прищуром, но это не кошка — это змея. Макарене страшно, но она боится не новоиспеченной Сальмы, а самой себя. Дома ждет любимый муж, а к ней прижимаются женские бедра в танце. Искусительница проводит пальцами по ее телу, и Макарена останавливает дыхание, чтобы не простонать с дрожью. Ладно, это катастрофа. Змея врывается в ее мысли, в ее грудь, во все ее существо. Голову накрывает разноцветное покрывало из воспоминаний, когда им было так хорошо, что никто не был нужен. Как они делили тепло постели, хохотали до слез и были нежны друг с другом в обычной жизни. Не все было так плохо, как хотелось думать — чтобы просто выжить. — Ты хочешь, чтобы я с ума сошла. — В этом есть доля правды. Палец скользит по коже, и горячая щека прижимается к горячей щеке. Мака слышит тяжелое, сбивчивое дыхание и облизывает пересохшие губы. Сил на борьбу нет — она признает, что проиграла. Проиграла в тот момент, когда увидела это чертово фото с улыбающимися лицами. Томление, скрутившее в узел все ее нутро, невыносимо. Пусть она поцелует ее, хотя бы поцелует, а не оставляет вот так, на произвол судьбы — слабую перед старым-новым искушением. В действительности она хочет не только поцелуя, от которого закружится голова, как на какой-нибудь карусели, но как об этом просить? Встать на колени? Мака обнимает Зулему за шею и не сдерживает пьяных слез. Должна же эта мягкая, как облако, женщина помнить — все, что между ними было в прошлой жизни? Помнит ли облако о брошенном когда-то дожде? — Ты хочешь меня, а я тебя. Все просто. — Как ты меня достала! Все летит с огромной скоростью под откос, а перед глазами вспыхивают яркие разноцветные огни. Ей так хорошо, что даже плохо. И она явно не была к этому готова: ни морально, ни физически. Это как попасть под горячий душ после долгой зимовки. Да простят ее все святые… Возможно, причина в том, что они занимаются сексом в машине, а может, и в том, что это секс с женщиной. С женщиной, с которой они еще вчера хотели убить друг друга. Такая изысканная ирония, что уже смешно. Но желание соединиться с этой женщиной в одном потоке настолько навязчиво, что Макарена сжимает влажную шею изо всех сил и Зулема шепчет, что ей нечем дышать. Секс на основе ненависти — не такая уж плохая идея. — Ты разбила мне сердце, Мака… Ты разбила это ебаное сердце, и я никогда тебе этого не прощу. И ничего тебе не поможет. Ни признания твои, ни оленьи глаза, ни объятия… Ты предала меня. Зулема рыдает, и Мака в очередном тупике. Она не железная и тоже чувствует вину за то, что сделала и не сделала. Но не поздно ли извиняться за то, что предал человека, который, как выяснилось, был самым дорогим в твоей жизни? Зулема отталкивает, бьет по плечам и лицу, а Макарена пытается поймать ее и заключить в крепкие объятья. Она никогда не видела ее такой. Эта женщина никогда не рыдает и никогда не признается в том, что у нее на душе. Неужели Зулема изменилась? Или настолько сильна боль между ними, что уже нет сил молчать? — Ты так и не ответила, любила ли ты меня. А я думаю, что любила. Я была твоей слабостью, Зулема, сразу после дочери. И я, прячась в твоем сердце, уничтожила тебя. Я, Зулема, а не кто-то из тех мужиков с пушками. — Я возьму этот чертов пистолет и убью тебя. Они на полу. Мака, охваченная ненавистью, вонзает в жертву свои пальцы, а Зулема, с мокрым от слез лицом, отвечает поцелуем, умоляя не делать это так грубо. В голове взрывается вулкан и стреляет в небо огненными струями. Тот случай, когда ненависть становится тобой — и побеждает. — Почему ты так жестока со мной, Мака? Неужели ты не видишь, что меня не надо пытать? Что я уже слаба рядом с тобой? Зулема вытирает слезы и, сгибая колени, прячет в них лицо. Макарена смотрит на дрожащие руки — так смотрит на них убийца. Тело начинает бить мелкая дрожь. Ее охватывает чувство, что все, что случилось, случилось не с ней, что это сделала не она, а какая-то другая женщина. Другая Макарена, про которую она совсем забыла. Та, которая убила четверых и бровью не повела. Та, которая закрывала глаза на чужие страдания. Это какой-то ужасный сон, и нужно срочно проснуться. Мака переводит взгляд на пистолет. Если и пристрелить кого-нибудь, то только Макарену. В последний момент она вспоминает о Лео. И как так получилось, что у его матери раздвоение личности? Одна кудахчет, заботится, готовит оладьи, а другая пушкой размахивает и пытает людей! — Неужели я влюбилась в тебя? Если я ни о чем больше думать не могу… Если даже эти документы кажутся мне пустыми бумажками… Это полное безумие. Это как провалиться в бездну, Зулема. Не окончательно, а просто лететь в темноту без возможности за что-либо схватиться. Стоило тебе появиться, и ты заполнила собой всю мою жизнь. Мою голову, мои эмоции. Что это? Сердце колотится так, что готово выскочить из груди. Мака не понимает, что с ней, пока не произносит данные слова. Неужели она правда влюбилась? В человека, который не раз рушил ее жизнь и захотел разрушить снова? В женщину с самыми злыми глазами? Только вот в глазах больше нет злости — Зулема смотрит устало и даже с жалостью. И да, она ее смутила. Даже Маке неловко все это говорить — вот так, в лоб. Но не ждать же следующей жизни! А вдруг эта женщина решит снова исчезнуть? Но… Разве можно так быстро потерять голову? Это вообще реально? — Знаешь, чего я больше всего хочу? — Я где-то это слышала… — Останься со мной. Мака готова отдать все, что имеет, лишь бы Зулема осталась с ней. Это так смешно, если признаться, особенно себе. В голове нет никого, кроме Нее. В теле нет ничего, кроме желания быть с Ней. И Зулема словно знает это: она откровенно смеется и даже не скрывает этого. Восточные глаза так и говорят, что Макарена Феррейро свихнулась и это, видимо, не лечится. Мака молча кричит от беспомощности: нет, сегодня ничего не будет, Она не останется. Но Макарене так нравится безумие, поглотившее ее, что она готова танцевать и петь — от ощущения полноты жизни. Давно она не чувствовала такое — детское, сумасбродное, брызгающее фейерверками — счастье. Мака перебирает мысленную фотопленку с Альберто и не находит там ничего, что могло потягаться с этим. Наверное, первый взгляд на Лео. Да, она так же ликовала, когда увидела это милое, будто обиженное на весь мир личико. Рядом с сыном Мака готова брать целые крепости. Сможет ли она брать крепости рядом с Зулемой? — С ума сойти! Я прошу у тебя любви… У тебя! У той, которая разрушила мою жизнь ради собственной прихоти! Как я могу любить тебя, такую? — Знаешь, в чем самая большая ирония? И странность? Я тоже тебя люблю, Макарена. Макарена не верит собственным ушам. Что, Зулема Заир? Ты любишь меня? Ты? Любишь? Меня? Это сон? Может, за окном уже показались четыре всадника апокалипсиса? — Что мне надо сказать? — Что любишь меня. — Я тебя ненавижу. Феррейро закрыла лицо руками. Она была так счастлива, так в этот момент влюблена, что даже не заметила, как температура воды резко скакнула вниз (и Цыганочка крикнула на весь дом что-то крайне неприличное).

***

Азиатка застегнула последнюю пуговицу блузки и обернулась на Сальму. Та, прикрыв грудь одеялом, курила и пускала в потолок белые кольца. — Что-то изменилось, — печально произнесла Шуньли и опустила глаза. — Только я не понимаю, что именно. — Ты о чем? — не понимала Зариф. Она прищурилась, рассматривая задумчивое лицо девушки. Симпатичное — не поспоришь. — Ты как будто другая. Но это смешно… — Девушка дернула плечом. — Ты — это ты. Наверное, я выдумываю. Просто в последнее время… — Шуньли, подожди, — прервала ее Сальма и, взяв с собой подушку, легла на противоположную сторону кровати. Азиатка пробежала взглядом по обнаженному телу. — Что ты хочешь сказать? Я по-другому себя веду? Или что? — Не знаю. Это на уровне интуиции. Я всегда к ней прислушиваюсь. — Я не просто так тебя позвала. Может, ты это чувствуешь? — Зариф затянулась сигаретой. — Секс — это предлог. Не хочу тебе врать. — Разве я тебе не нравлюсь? — Шуньли распахнула узкие глаза. — Конечно, ты мне нравишься. Я не сплю с теми, кто мне противен, — сообщила Сальма и задумалась, есть ли в этих словах ложь. — Я хотела сделать тебе деловое предложение. И мы должны были обсудить его с глазу на глаз. Где, как не в постели? — Хочешь, чтобы я копала под Чжан Ци? — догадалась гостья и поморщилась. — Это так подло, Сальма. Он и твой босс тоже. — Он мой босс на время, но суть не в этом… — Зариф сделала последнюю затяжку и сунула окурок в пепельницу, стоявшую на полу. — И я не хочу под него копать по одной простой причине — я с ним не соревнуюсь. Мы не конкуренты. У нас совершенно разные ниши, ты понимаешь. Но… — Она закусила губу, раздумывая. — Я не понимаю, что с ним происходит. Не знаю, чего ждать от него. Поэтому хотела предложить тебе сотрудничать со мной. Чтобы ты, если вдруг услышала что-то от него, что может мне навредить, сразу передала мне. Ты же не хочешь, чтобы он мне навредил? — С чего ему тебе вредить? — Шуньли заглянула Сальме в глаза. Глаза эти сощурились. — Все мои слова не имеют под собой основы. Это обычные предположения. Я просто боюсь, Шуньли. — Разве ты можешь бояться? — Сама удивляюсь, — выдохнула Зариф и протянула руку. — Иди ко мне. — Мне надо идти. — Азиатка прижала руку к своей горячей щеке. — Я так скучала по тебе, Сальма. И я не хочу, чтобы тебе кто-то вредил. Я хочу, чтобы тебе всегда было хорошо. — Значит, ты в деле? — Сальма облизнулась, как довольная кошка. — Ты со мной? Я буду тебе много платить. Мы будем партнерами. — Деньги мне не нужны. — А что тебе нужно? — Мне нужна ты. — Шуньли стала целовать ее руку, двигаясь к плечу. — Это возможно? — Хорошо, — кивнула Зариф после небольшой паузы и закрыла глаза. Врать было тяжело. Или она не врала? — Ты удивительная, — пролепетала девушка с улыбкой. — Никто с тобой не сравнится. — Я знаю, — согласилась с ней Зариф и щелкнула по маленькому носу. — Значит, увидимся у босса? — Увидимся. — Ты не опоздаешь? — Азиатка вскочила, взглянув на часы. — У меня все готово. Осталось только собраться. — Пожалуйста, не опаздывай. Не хочу, чтобы босс злился на тебя. — Хорошо, дорогая, — выдавила из себя Сальма и проводила Шуньли взглядом. Та взяла крохотную сумочку и стала надевать туфли. Зариф на автомате оценила стройную фигуру гостьи. Неужели ее, зрелую женщину, привлекают такие юные экземпляры? Она вспомнила о Рауле, который был младшее лет на… двадцать? Страшно было думать. Они обменялись улыбками, и азиатка тихо вышла, оставив после себя шлейф сладкого аромата. Сальма упала лицом в подушку, которая пахла тем же. Если бы она отдалась импульсу, который стучал из самой темной глубины ее души, она бы, наверное, разрыдалась. Но Сальма не давала себе воли. Через полтора часа ее ожидала встреча с Чжан Ци, который вел очень странную игру. Ну ничего, теперь у нее есть своя мышка в этом закрытом на сто засовов замке. И этому можно порадоваться. Можно, но почему-то не получалось. Настроение было, мягко сказать, поганое. Если раньше она бы сделала подобное и сразу же забыла, как какую-то рутину, то сейчас… Взлохмаченная голова поднялась и снова опустилась на подушку, только уже со всей дури. На тумбочке завибрировал телефон. Сальма сначала решила, что это любвеобильная Мака, но нет, объявилась Цыганочка. «Прости, Зуле. Я была пьяна», — писала подружка. Зариф закатила глаза. «Все нормально», — ответила она в своей краткой манере, надеясь, что это конец их беседы, но Сарай не унималась: «Ты же не скажешь Маке и Пауле?» «Нет», — последовал очередной лаконичный ответ. «Я ведь только поцеловала тебя?» — спросила Цыганочка, и переводчица сдвинула брови. Становилось все интереснее. «А что еще могло быть?» — спросила Зариф в недоумении. Варгас долго что-то печатала, и Сальма уже стала одеваться на встречу, как на экране высветилось «Спрашиваю на всякий случай. Вдруг я хотела тебя трахнуть?». — Madre mia*, — прошептала Зариф и провела ладонью по лицу. Сарай убивала ее. «Секс между подругами все портит», — написала Сальма и бросила телефон на постель. «Согласна», — ответила Цыганочка и успокоилась (наверное?). По крайней мере, она перестала ей строчить одно сообщение в секунду. Зариф застегнула белоснежный бюстгальтер и, поддавшись чувствам, снова взяла телефон. Открыла диалог с Макареной, где они обменивались дурацкими смайликами. «И что ей написать? — раздумывала переводчица, кусая губы. — Что я мразь и сволочь? Она и так это знает…» «Привет. Есть новости?» — напечатала она и нажала на «Отправить». Мака ответила сразу же: «Привет. Хотела тебе написать, но забегалась и забыла. Я сегодня встречалась с адвокатом. Мы подали заявление на развод». «Что ж, поздравляю, — ответила Сальма с улыбкой. — Ты практически свободная женщина. Сможешь выйти замуж за другого». «Может быть, за другую?» — ответила ей Макарена, закончив предложение игривым смайлом. Зариф прикрыла лицо рукой. Она даже потеряла счет времени — так долго сидела в одной позе, прислушиваясь к стуку своего сердца. Из анабиоза ее вывело следующее послание от Феррейро: «На самом деле нам нужно увидеться. Хотелось бы обсудить с тобой новый план действий… Ты свободна сегодня после встречи? Есть хороший ресторан». «Я поздно освобожусь, но да, давай», — с тяжелым сердцем ответила Зариф и снова зависла. Макарена не заставила себя ждать. «Отлично. Тогда я чуть позже пришлю адрес, — писала она. — Я так счастлива! Это надо отметить. И я очень по тебе скучаю». Сальма сжала телефон так сильно, что хрустнул пластиковый чехол.