Оттолкни небо

I got a feeling I just can't shake I got a feeling that just won't go away You've got it, just keep on pushing, and keep on pushing, and Push the sky away. *

Пауль

      Он не может вспомнить дорогу до дома Рихарда, во всяком случае, не в ярких подробностях — как будто в его памяти образовались дыры, как в старом лоскутном одеяле, в котором отсутствуют значительные отрезки предыдущих двадцати четырех часов. Он полагает, что это происходит главным образом потому, что большую часть последних двадцати четырех часов он провел, напиваясь до беспамятства, которое, как он надеялся, будет блаженным, но которое, к сожалению, таковым не стало.       Впрочем, его проблемы с памятью не так уж и важны — какая, к черту, разница, как он вообще сюда попал, главное, что он здесь, прямо перед дверью Рихарда, где-то посередине между все еще пьяным и уже похмельным состоянием, и, в довершение ко всему, промокший до костей от постоянного моросящего дождя на улице и холода. В чем он уверен, так это в том, что Рихард нужен ему прямо сейчас, и острота этой потребности настолько сильна, что едва не душит его. Даже в состоянии опьянения он все еще удивлен тем, как чудовищно сильно его желание увидеть Рихарда, быть с ним, чувствовать его. Трудно думать связно, не говоря уже о том, чтобы анализировать что-либо, но также трудно игнорировать тот факт, что даже когда он звонит в дверь, с трудом удерживаясь на ногах — черт, он ведь все еще под градусом — внутри него бурлит смесь из трех эмоций, и ни одна из них не является хорошей, и все они вызывают еще большую тягу к Рихарду.       Прошло уже несколько недель с тех пор, как этот человек вернулся в Восточный Берлин, но почему-то эмоции, вызванные его возвращением, все еще свежи и сыры, отказываясь отпускать Пауля. В основном это связано с ощущением, будто его бросили, смятение, обида и беспокойство смешались в одно целое, желание увидеть его, обладать им и быть обладаемым становилось все более навязчивым, чем дольше они оставались в разлуке. Он тоже злился, не понимая, почему отъезд Рихарда вызвал в нем такую глубокую злость, но все равно злился. Тогда Пауль запрещал себе даже думать об этом, подозревая, что в этом чувстве может быть гораздо больше, чем он предполагал, когда уговаривал Рихарда поцеловать его в вонючем туалете одного из клубов Восточного Берлина чуть меньше двух лет назад. Пауль все время спрашивал себя, какое, черт возьми, имеет значение, ушел Рихард или нет, к черту это щемящее чувство в желудке. Он мог бы найти кого-нибудь другого, чтобы почесать тот зуд, который время от времени, но настойчиво требовал мужского тела, сплетенного с его собственным — черт, это же просто физиология, не так ли? Желание трахаться и быть трахнутым, какая разница, кто это с ним делает, Рихард не мог быть единственным подходящим вариантом, верно? Было много других мужчин, и члены были всех форм и размеров, если это было то, что ему действительно было нужно от встреч с Рихардом, которые, к тому моменту, как он сбежал на Запад, становились все более частыми. И все же, каким-то образом, оказалось, что должно было существовать что-то общее только для них двоих, что сделало Пауля довольно равнодушным к другим мужчинам и другим членам, что, в свою очередь, сделало внезапное исчезновение Рихарда еще более трудным для него.       Вслед за этим осознанием пришло и другое, вызванное далеко не приятными воспоминаниями о совершенно других руках, не менее мужественных, чем у Рихарда, но гораздо менее нежных. Черт, совсем не нежных. Пауль не любит вспоминать об этом, но воспоминания все еще преследуют его, хотя, как он и сказал Рихарду, та злополучная ночь произошла по обоюдному согласию. Больше всего его мучил даже не физический дискомфорт, а психологический, чувство унижения и беспомощности от рук человека, которому на него было наплевать, в то время как Пауль отчаянно хотел в тот момент совершенно другой близости с совершенно другим человеком, гораздо более заботливым и ласковым. С тех пор он пытается изгнать весь этот несчастный случай из своей памяти и избавиться от его неприятного послевкусия, как в прямом смысле, поскольку ему до сих пор кажется, что он чувствует вкус горькой слизистой спермы в своем горле, так и в переносном, поскольку он хочет заменить неприятные воспоминания другими, связанными с одним человеком, который всегда знал, как сделать приятно. Чертовски приятно. Божественно. Он может не соглашаться с Рихардом в некоторых вопросах, и есть целый список вещей, которые Паулю не особенно нравятся в этом человеке, но что касается секса, Рихард, безусловно, знает, что делает, будучи самым страстным, нежным и чувствительным любовником, который когда-либо был у Пауля в его жизни.       Так что, стоя здесь, перед дверью Рихарда, он остро нуждается во всех тех вещах, которые Рихард умеет с ним делать, чтобы ему стало хорошо и он навсегда выкинул из головы проклятые воспоминания о той нежелательной ночи.       Но есть и еще одно обстоятельство, которое заставляет его прийти к Рихарду ради его общества или совета, или понимания, или, возможно, уверенности в том, что конец света не наступит, и это обстоятельство — неожиданные перспективы Пауля стать отцом. Неожиданные — это, пожалуй, не то слово, которое следовало бы употребить в данных обстоятельствах — в конце концов, именно этого и следовало ожидать, когда человек становится слишком неосторожным в постели. Пауль не знает, как он вообще относится к этой новости, он скорее потерян и растерян, чем что-либо еще, напуган тем, какой поворот неожиданно приняла его жизнь, и далеко не знает, как ему с этим справиться. Он подозревает, что есть единственный правильный способ справиться с этим, но это также способ, который он никогда не представлял для себя, во всяком случае, в обозримом будущем.       Все это сложилось в одно целое, и вот Пауль здесь, пьяный, с трудом держащийся на ногах и без устали звонящий в дверь Рихарда, ищущий убежища единственным известным ему способом, в компании единственного человека, который может дать ему его, ищущий общения, понимания, страсти, нежности, утешения и всего остального, что Рихард готов предложить ему. Бог свидетель, Пауль нуждается во всем этом прямо сейчас: он чувствует стыд, смешанный с сожалением, смешанный с болью, смешанный с желанием, смешанный со страхом, и тоску, такую сильную, что он почти задыхается.       Пауль практически врывается внутрь, как только дверь открывается, не имея ни малейшей мысли о том, что за ней может стоять кто-то другой, а не Рихард. Как выясняется, сегодня ему повезло: через мгновение он оказывается в объятиях своего давнего любовника, и ощущение этих объятий на талии так знакомо, что он не может сдержать стон, заглушая его во рту Рихарда, прежде чем тот успевает произнести хоть один звук. Как бы он не был пьян, Пауль все же умудряется протиснуться внутрь, вжимаясь в теплое податливое тело Рихарда. Это действительно похоже на блядское благословение, облегчение и утешение, которого он так жаждал, настолько, что он стонет в шею Рихарда, осыпая небрежными, отчаянными поцелуями кожу, запах которой ассоциируется у него с чем-то безопасным, почти домашним.       — Какого хера? — успевает произнести Рихард, прежде чем Пауль перемещает свои губы к его губам, заглушая все, что еще Рихард собирался сказать.       Его рот все еще полуоткрыт, и от удивления в том числе, поэтому Паулю не составляет труда просунуть язык внутрь, вкус Рихарда настолько знаком, что он дрожит от восторга, облегчения и желания. Его любовнику требуется пара ударов сердца, чтобы осознать, что только что произошло и продолжает происходить, и за это короткое время он позволяет Паулю пьяно впиваться в его губы, одновременно прижимаясь тазом к Рихарду, упираясь в его бедро, отчаянно пытаясь отгородиться от всех воспоминаний, тревог и страхов, которые мучили его последние пару дней. Он знает, что Рихард может помочь ему в этом, поэтому Пауль прилагает все усилия, чтобы показать своему партнеру, что именно ему нужно от него сегодня вечером. Некоторое время они целуются в темноте коридора, руки Рихарда наконец спускаются вниз и оказываются на заднице Пауля, поглаживая ее и помогая ему упереться в его бедро. Но прежде чем они успевают продолжить, Рихард отстраняется, и пока Пауль не набросился на него, его руки ложатся по обе стороны его головы, крепко удерживая его на месте. Длинные волосы падают ему на лоб, и Рихард сдувает пряди, его дыхание доносится до измазанного слюной рта Пауля и заставляет его снова отчаянно прильнуть к нему.       — Рихард, — шипит он в ужасе, когда его партнер не поддается.       Руки Рихарда спускаются к шее, теплые и невероятно нежные, большие пальцы проводят по челюсти.       — Пожалуйста, — повторяет Пауль, и это звучит жалко даже для него самого.       Черт возьми, он готов умолять, если потребуется. Сегодня он готов на все, лишь бы Рихард избавил его от этого проклятого смятения и боли. И Пауль знает, что он может это сделать, благодаря своему умелому рту и члену правильной формы и размера, чтобы он идеально попадал в простату каждый раз, когда они трахаются.       — Что случилось, а? — спрашивает Рихард, упрямый ублюдок.       — Ничего, блять, не случилось, я просто хочу тебя, — бормочет Пауль, но вместо очередной попытки завладеть его болтливым ртом, он опускает голову на плечо Рихарда. — Ты нужен мне, блять. Мне нужно, чтобы ты меня трахнул, — повторяет он и пьяно смеется, почему-то находя эту фразу чрезвычайно уморительной.       Черт, но он очень устал.       — Эй, ты пьян в стельку, приятель, — говорит Рихард со вздохом, звучащим одновременно немного раздраженно и немного смешливо.       — И что с того, что я пьян? — отвечает Пауль, но вдруг он действительно чувствует, что едва может держать глаза открытыми. Однако упрямая натура заставляет его предпринять еще одну полушутливую попытку соблазнения. — Пожалуйста, — бормочет он и прижимается к Рихарду чуть сильнее, в итоге слюни попадают ему на плечо.       — Что "пожалуйста"? — Рихард усмехается. — Отвести тебя в постель и дать тебе выспаться? Черт, ты весь промок. Какого хера ты делал?       — М-м-м, — бессвязно мычит Пауль, уже не зная, действительно ли ему больше всего нужен сон, а не секс.       Забавно, но когда он оказался здесь, в надежных объятиях Рихарда, ощущая столь желанное твердое присутствие его тела, оказывается, что он не так уж и заинтересован в том, чтобы все шло дальше, как он планировал вначале. Или он вообще ничего не планировал?       Рихард, очевидно, принимает его молчание за согласие и, раздраженно хмыкнув, подталкивает Пауля к кровати, бормоча себе под нос что-то о невыносимых тупицах и раннем часе. Пауль вполне миролюбиво соглашается с ним и засыпает еще до того, как его голова успевает коснуться подушки, но все еще чувствует руки Рихарда, притягивающие его в свои медвежьи объятия, к которым Пауль так привязался за время их знакомства и которых он так неожиданно отчаянно жаждал, пока Рихарда не было.       Когда он просыпается от потребности опустошить мочевой пузырь, в комнате по-прежнему царит кромешная тьма, и Пауль благодарен за это. Он не знает, станет ли Рихард выгонять его рано утром, и очень хочет, чтобы не стал, потому что ему нужно кое о чем с ним поговорить, хотя Рихард мало что может сделать для исправления ситуации. Тем не менее, он просто надеется на дружескую поддержку и... ну, на то, что Рихард способен вызвать в нем странное чувство дома, принадлежности, того, что все на своих местах. Пауль думает об этом, стряхивая с себя последние капли, значительно более трезвый и с зарождающейся головной болью в области висков. Помимо этого, появилась и постоянная тревога за свое — и теперь уже не только свое, что еще хуже — будущее.       Черт, значит, ему это все-таки не приснилось. К большому сожалению.       Как так произошло, что его жизнь приняла такой неожиданный оборот? И когда Рихард стал играть в ней столь важную роль, настолько значительную, что первое, что пришло в голову Паулю в тот момент, когда ему сообщили о перспективах стать отцом, была мысль, направленная не на кого иного, как на Рихарда — навязчивое желание сбежать и найти убежище в его объятиях.       Когда он снова оказывается в комнате, выясняется, что мужчина тоже не спит.       — Иди сюда, — сонно говорит он, приглашающе откинув одеяло.       Пауль дрожит, когда проскальзывает под него и попадает в надежные объятия Рихарда, дрожит как от разницы температур между воздухом в комнате, вызывающим мурашки на коже, и жаром абсолютно обнаженного тела Рихарда рядом с его таким же обнаженным телом, так и от предвкушения того, что должно произойти, острого и неодолимого. Черт возьми, он мечтал об этом с того самого момента, как Рихард внезапно исчез из его жизни, когда не было уверенности в том, действительно ли он добрался до Запада или, возможно, с ним покончили в процессе. Последнее предположение было особенно тягостным, поэтому ни Пауль, ни кто-либо из их общих друзей не хотели размышлять о такой возможности.       В данный момент, достаточно эффективно отгоняя тревожные мысли, теплые руки властно скользят по его бокам и животу, и Пауль не может сдержать стон удовольствия от того, что наконец-то оказался там, где ему больше всего хочется быть. Он извивается в объятиях Рихарда, пока не оказывается лицом к лицу с ним, его нога перекидывается через бедро Рихарда, чтобы зафиксировать его на месте, пальцы впиваются в подтянутые мышцы его плеч, а губы находят губы в удивительно медленном и нежном поцелуе. Пауль жадно прильнул к нему, прижимаясь к Рихарду всем телом, отвечая на неторопливые движения его рта, но не проявляя инициативы, отдаваясь воле Рихарда на бесчисленное количество времени, зная, что не совершит ошибки, нет, никогда не совершит ее с этим человеком. Он чувствует себя освобожденным, когда может сделать это, поддаться, позволить себе отпустить контроль и отправиться в путешествие по увлекательным наслаждениям, которые может предложить ему Рихард. Эта капитуляция все еще кажется новым опытом, даже несмотря на значительное количество времени, в течение которого они были вовлечены в этот роман, сенсационным каждый раз, когда они делают это.       Тот первый парень, с которым Пауль переспал, был хорош, но не то, что нужно Паулю, а ему нужно было что-то, о чем он не имел понятия, пока впервые не увидел Рихарда. Это подтвердилось в ту первую ночь, которую они провели вместе, неуклюжую, беспорядочную и довольно неслаженную, но, тем не менее, такую приятную. В Рихарде была сила, которая сочеталась с нежностью, его ласковый характер с неумолимостью его личности, что в постели составляло комбинацию, которая снесла Паулю крышу, сделав его практически зависимым с самого первого раза. А потом он мог дать Паулю и физическую близость, желая удовлетворить его потребность в мужских объятиях.       Очень не вовремя в голове Пауля всплывает еще одно воспоминание, слишком свежее, чтобы его забыть, и являющееся одной из причин, по которой он пришел сюда в поисках Рихарда посреди ночи. Это прикосновение, лишенное всякой привязанности, руки, возможно, не целенаправленно желающие причинить боль, но не придающие этому значения. От яркости этого нежелательного образа у Пауля перехватывает дыхание, он задыхается, и Рихард тут же отстраняется, его глаза смотрят в его, темные и ищущие. Пауль притягивает его обратно к своим губам, ничего не говоря, ему нужно напомнить себе, что все иначе, нужно доказать себе, что все в порядке, и стереть те ненавистные воспоминания, которые продолжают преследовать его.       — Ты нужен мне, — пробормотал Пауль, едва дыша, положив руки на щеки Рихарда.       — Боже, Пауль, — выдыхает Рихард, так же тяжело дыша, и снова приникает к губам Пауля.       В этот момент нет столкновения зубов или борьбы за доминирование, нет жалящих губ, укусов и щипков, игривых или страстных. На этот раз есть только нежность, необъяснимая, но ощутимая, ее так много, мягкие губы и мягкий язык, каждое прикосновение — ласка, полная... Пауль не знает — не может мыслить достаточно связно, чтобы анализировать это — чем она полна, но он знает, что безнадежно зависим от нее, от этой ласки, которую Рихард способен дать. На этот раз они будут заниматься любовью, Пауль уверен, и это его вполне устраивает.       — Сделай все как следует, — бормочет он, так тихо, что Рихард не уверен, что правильно его расслышал, но надеется, что расслышал, потому что ему очень нужно, чтобы все снова было хорошо.       — Сделаю, малыш, — бормочет его любовник, и нелепое ласковое обращение направляется прямо к члену Пауля быстрее, чем что-либо другое, опасно приближая его к разрядке прямо сейчас.       Вот это новость, он никогда не знал, что ванильные словечки могут его возбудить, но, с другой стороны, с Рихардом вещи, о которых Пауль и подумать не мог, становятся для него жизненно важными. А может, дело не только в самом ласковом слове, может, в том, как оно было сказано, и в человеке, который его произнес. Рихард всегда дарит ему что-то другое, что-то новое, неизведанное, настолько сильное и глубокое, что Пауль не знает, как справиться с этими чувствами, но позволяет им захлестнуть его. Как и в случае с большими волнами, бороться с ними гораздо опаснее для жизни, чем плыть по течению, и не то чтобы Пауль особо хотел бороться. Зачем ему это, если все, что они делают в постели, так чертовски приятно? Анализировать это страшно, потому что, как подозревает Пауль, за всем этим стоит гораздо больше, чем он мог себе представить вначале, а он не хочет, чтобы его жизнь усложнялась. Она и так достаточно сложна, учитывая последние новости, которые он получил.       Это вызывает в нем новый всплеск отчаяния, и Пауль прижимается к своему любовнику, желая проникнуть внутрь него и раствориться там, вместив себя в знакомое тепло тела Рихарда. В полумраке комнаты, на видавшей лучшие времена кровати, он позволяет Рихарду медленно, шаг за шагом раздевать его, снимая все его эмоциональные защиты, подвергая его смеси стольких разнообразных ощущений, что Пауль одурманен их обилием и остротой. Они делают это медленно — вернее, Рихард делает это медленно, потому что именно он контролирует все сегодня, а Пауль — лишь его счастливый пассажир в этой поездке удовольствия, которого перевозят и развлекают. Он позволяет Рихарду сжать его руки над головой, тот лижет и целует его, спускаясь от виска по щекам и рту к горлу и груди, и кожа Пауля, покрытая слюной, тут же покрывается мурашками. Пауль толкается бедрами в поисках трения, желая ощутить жар плоти Рихарда рядом со своей и первые влажные капли, но тот отстраняет его, проводя мокрой ладонью по разгоряченной щеке Пауля.       — Придержи коней, — шепчет он. — Я сделаю так, что у тебя навсегда исчезнет всякая шальная мысль о том, чтобы искать кого-то еще.       Его тон достаточно беззаботен, но Пауль знает, что за ним скрывается. Рихард, должно быть, все еще очень зол на него за то, что он втянул себя в эту глупую историю, и еще больше за то, что Пауль утаил личность парня. Удивительно, насколько глубока реакция Рихарда на это, но также волнующе ощущать его собственничество, хотя при любых других обстоятельствах и, возможно, с другим человеком Пауль, скорее всего, был бы взбешен таким отношением.       — Мне нужен ты, Рихард, — искренне повторяет он, голос дрожит от желания и бог знает каких других эмоций.       Рихард, очевидно, что-то уловил в его тоне, потому что его рот снова оказывается на губах Пауля, на этот раз сопровождаемый горловым стоном, который заглушается поцелуем, а затем язык Рихарда погружается внутрь, с настойчивостью, которая неумолима, но странно нежна. Пауль всасывает его, желая, чтобы Рихард сделал то же самое с другой частью его тела, которая тоже просила внимания.       И, словно прочитав его мысли о том, что уже пора — эта постоянно присутствующая химия, позволяющая такое негласное общение между ними, которое бесценно не только в постели, но и во время совместной игры — Рихард делает именно то, что хочет Пауль. Скользя по его телу, едва касаясь ртом его кожи, рисуя блестящую от слюны дорожку на животе, Рихард позволяет своим губам наконец обхватить кончик напряженного члена Пауля, а его язык игриво проводит по головке. Пауль едва успевает вздохнуть от силы ощущений, когда рот исчезает, вместо него язык проводит линию вдоль нижней части его ствола, вниз к яйцам, влажный и дразнящий, а затем его заменяет рука Рихарда, которая продолжает неторопливо скользить по его эрекции. Мгновение спустя Пауль чувствует горячее дыхание на своих самых сокровенных местах, и он не может удержаться, чтобы не выгнуться навстречу искусному рту Рихарда, жаждая большего контакта и ощущений. Он слышит, как Рихард хрипит от удовольствия, одновременно раздвигая ноги Пауля руками, которые крепко держатся за заднюю поверхность бедер, заставляя его приподнять их и дать ему больший доступ.       Вряд ли можно сказать, что Пауль сейчас в здравом уме, учитывая то, что Рихард делает там, внизу, но он все еще достаточно сознателен, чтобы подчиниться тому, о чем его просят. Тихонько застонав, он подтягивает колени к груди, лицо внезапно запылало, и он спрятал его за предплечьем, не в силах смотреть на то, что делает с ним Рихард, боясь слишком быстро кончить, потому что если вылизывающий его Рихард — не самое сексуальное зрелище на земле, то такого вообще не существует.       Со своей почти навязчивой дотошностью Рихард серьезно подходит к задаче, и через некоторое время в голове Пауля не остается никаких мыслей о проблемах, страхах, еще не родившихся детях, жестоких партнерах на одну ночь или долгой разлуке. Мыслей нет вообще, кроме одного-единственного откровения, пульсирующего в нем с яркостью неоновой рекламы на Бродвее — он готов на все, чтобы Рихард делал это с ним постоянно. Все остальное — это жгучее желание, потребность в разрядке, настолько сильная, что он превращается в стонущую, умоляющую, дрожащую кучу плоти и костей.       Рихард прекращает свои ласки как раз тогда, когда Пауль начинает бесстыдно скулить, прося его трахнуть его наконец, потому что он совершенно не может больше этого выносить. На короткое время его губы снова оказываются на губах Пауля, и тот прижимается к своему любовнику изо всех сил, без слов давая ему понять, что именно он чувствует по отношению ко всему этому, свою благодарность, желание, нежность и ту необъяснимую смесь чувств, которые возникают каждый раз, когда он ощущает на себе взгляд Рихарда, чувств, которые вообще привели его сюда посреди ночи. Он понятия не имеет, правильно ли Рихард их интерпретирует, но его собственная реакция столь же остра, тело поверх тела Пауля, тесно прижавшись друг к другу, руки обхватывают плечи Пауля, рот метается по всему лицу в небрежных, влажных, страстных поцелуях, пока не оказывается прямо напротив уха Пауля, влажный и мягкий язык дразнит сережку, горячее дыхание заставляет Пауля дрожать и скулить еще больше.       — Ты хочешь, чтобы я...? — прошептал Рихард, голос напряжен, как будто он тоже находится на грани, и это вполне вероятно.       Тем не менее, Пауль ценит этот едва сформулированный вопрос. Последняя ночь, которую они провели вместе, своего рода грубая попытка помириться после долгого отсутствия Рихарда, быстрая и неуклюжая, и последующая вспышка гнева Пауля на него, не была особенно правильной, как бы Паулю ни хотелось в это верить. И все же он по-прежнему нуждается во всем этом, поскольку, похоже, Рихард — единственный, кто может все исправить, избавить от тревоги и вернуть удовольствие.       — Очень хочу, — отвечает Пауль, так же дрожа, и раздвигает ноги еще шире, давая Рихарду свое разрешение.       Вместо связного ответа Рихард только стонет, а мгновение спустя неуклюже сползает с кровати и направляется к комоду в другом углу комнаты во всей своей голой красе. Это дает Паулю возможность отдышаться и немного прийти в себя, что очень хорошо, потому что он уже был так близок к оргазму, что одно прикосновение Рихарда могло привести его в состояние, когда точка невозврата уже была бы пройдена. Пауль не хочет этого, он хочет, чтобы эта ночь вообще никогда не заканчивалась, хочет, чтобы они вдвоем остались здесь, в постели Рихарда, навсегда, в тепле и безопасности его объятий, защищенные от всего, что происходит в окружающем мире, и, черт, кажется, происходит слишком много, чтобы ему это нравилось.       Рихард вернулся к нему через несколько мгновений, и прежде чем он устроился на удобном месте между все еще раздвинутыми ногами Пауля, тот мельком взглянул на него: темнота и скудный свет, падающий через незашторенное окно, превращают его и без того восхитительно сложенное тело в мраморное совершенство, подтянутое и подвижное, мышцы играют визуальную симфонию, когда он двигается.       — Боже правый, — шепчет Пауль, отчаянно желая его, желая прикоснуться к нему, почувствовать его, попробовать его на вкус, владеть им, сейчас, в этот самый момент, всем им, всем только для себя одного.       — Я и не знал, что ты нужен мне так сильно, — выдыхает Рихард, и в следующую секунду такой же выдох вырывается из горла Пауля, потому что, наконец, он чувствует то, что жаждал почувствовать за последнюю неделю, то, чего жаждал все эти долгие одинокие месяцы до этого, то, чего жаждал в ту ночь, когда его избивал тот охранник, в ту ночь особенно.       Несмотря на их совместное желание, Рихард на этот раз не торопится, медленно и плавно проникая внутрь, давая Паулю достаточно времени, чтобы привыкнуть, и не прекращая поминутно поглаживать рукой член Пауля, теперь уже блестящий от его предэкулянта и смазки. Пауль с трудом держит глаза открытыми, не разрывая зрительного контакта с Рихардом, и это снова кажется абсолютно сюрреалистичным, сам воздух между ними наэлектризован, трещит от нерастраченного напряжения, которое копилось слишком долго, все время, пока они были врозь и не могли быть друг с другом так, как оба этого хотели.       Где-то на задворках сознания Пауль задается вопросом, пораженный и завороженный, какую именно связь они сейчас создают, делая все это, отдаваясь друг другу; что это за связь, которая заставляет их жаждать этого так навязчиво, и что они будут делать с этим в будущем, смогут ли они вообще что-то с этим сделать. Но потом все связные мысли обрываются, когда член Рихарда наконец-то касается нужного места, заставляя искры вспыхивать крошечным фейерверком перед глазами Пауля, и тогда, наконец, он закрывает их, не в силах больше выдерживать наслаждение.       Медленно, до самого конца, движения Рихарда точны и ритмичны, растягивая сладкую агонию, пока Пауль не может больше терпеть, когда ее становится действительно слишком много, так много, что это почти похоже на мучение; почти, но не совсем, лучшее мучение, которому он когда-либо подвергался. В конце концов, он тянет Рихарда на себя, неуклюже из-за их положения, поднимает голову, чтобы встретиться с губами Рихарда на полпути, чувствуя, как руки любовника пробираются под его плечи, чтобы удержать его на месте, продолжая трахать его, медленно, глубоко, держа ритм так чертовски хорошо, что Пауль едва может дышать, мокрый от пота и бьющийся в объятиях Рихарда.       — Рихард, — шипит он, почти задыхаясь от произносимых звуков, но все еще повторяя его имя как бесконечный рефрен, как молитву, ладонями обхватывая щеки Рихарда, его губы, полуоткрытые, на губах Рихарда. Он нежно, но неустанно покачивается на пути к своей разрядке. — Пожалуйста.       — Мой, — отвечает Рихард, так же порывисто. — Ты мой, Пауль.       Его голос звучит хрипло, но сила желания в нем настолько ощутима, что это дает Паулю легкий толчок к блеску нарастающего оргазма.       Когда он, наконец, кончает, сжимаясь вокруг Рихарда, извергаясь между их животами, он делает это с именем Рихарда на губах, со своими губами на его губах, с его членом в своей заднице, и это захлебывающееся "мой", кажется, проникает глубоко в его сердце и остается там, делая его теплым и нежным, заставляя его жаждать Рихарда тем, что кажется его самой сокровенной сущностью. Он сильно кончает и увлекает Рихарда за собой в блаженство их взаимной разрядки.       Они лежат, вцепившись в друг друга, какое-то время, пока одна из рук Пауля не онемеет, и он вынужден будет немного сменить положение, чтобы дать крови вернуться к пальцам. Они перекатываются по кровати, по смятым простыням и всему тому беспорядку, который они создали, поту, сперме и прочему, все еще держась друг за друга, пока Пауль не оказывается сверху на Рихарде, прижавшись лицом к груди и животу Рихарда и уткнувшись горячим и потным лицом в шею своего любовника. Он чувствует, как губы Рихарда немного неуклюже приближаются к уголку его глаза, а руки на мгновение крепче обхватывают его за талию.       — Ты лучший любовник, который у меня когда-либо был, — тихо прошептал Пауль, не в силах сдержать это нелепое чувство. Как бы смешно это ни звучало, но это правда, поэтому он не жалеет, что произнес это вслух.       Когда в ответ он слышит лишь тихий, горловой стон, похожий скорее на боль, чем на удовольствие, ему приходится сделать над собой усилие и бросить на Рихарда озадаченный взгляд, задаваясь вопросом, не перешел ли он какую-то черту. Но как только его вопросительный взгляд встречается со взглядом Рихарда, тот просто притягивает его обратно к своим губам, и этот поцелуй — все, что нужно Паулю, полный едва сдерживаемой страсти вместе с той поразительной нежностью, которая пронизывала все, что они делали сегодня вечером.       — Это был лучший секс в моей жизни, — шепчет Рихард. — Как и каждый с тобой.       Хриплый голос и прикосновение его губ к губам Пауля, когда он говорит, и сила его объятий, и жар его тела, его сбивчивое дыхание, каждая мелочь, все это делает что-то запретное с Паулем. Это трепетно, непонятно и, черт возьми, так хорошо, что он не хочет просыпаться от этого сна.       — Пауль, — зовет Рихард, когда тот, не выдержав вихря эмоций, просто молча утыкается лицом в вздымающуюся грудь Рихарда.       — А? — мычит он.       — Что все это было? — спрашивает его любовник, лениво проводя пальцами по его растрепанным влажным волосам.       — Это был лучший секс в твоей жизни, — хмыкает Пауль, намеренно уходя от темы.       Ему действительно нужен был Рихард, чтобы заставить его забыть о том проклятом инциденте, но разговор об этом — не совсем то, чего он добивался.       — Ты знаешь, о чем я, — вздыхает Рихард, но, к счастью, его голос звучит примирительно и не так уж сильно напряжен. — Так и не скажешь мне имя того парня?       — Блять, Рихард, я же говорил тебе... — начинает Пауль, и теперь уже он раздражается в мгновение ока, но ему не дают закончить, потому что он оказывается заткнут губами Рихарда.       — Хорошо, хорошо, прости меня, ладно? — шепчет он, подчеркивая каждое слово поцелуем, удивляя Пауля и, возможно, даже себя самого своим терпением. — Прости. Больше не буду поднимать эту тему.       — Мне просто не нужно, чтобы ты ходил вокруг и откручивал людям головы. И не говори мне, что этого не случится, я знаю, что случится, — проворчал Пауль.       — Ну да, потому что я не хочу, чтобы какой-то жалкий засранец причинял вред тому, кого я называю своим другом.       — Твой друг — идиот, — вздыхает Пауль. — Я знал, чем рискую, делая такие вещи.       — Возможно, но в таком случае ты мой идиот, и ничей больше, — тихо отвечает Рихард, повторяя свои собственные слова, сказанные некоторое время назад, и его руки по-хозяйски обхватывают плечи Пауля. Это тоже что-то делает с Паулем, душевно и физически. — Не хочу, чтобы ты пострадал. Не позволю никому так с тобой обращаться.       В ответ на это Пауль только смотрит на Рихарда, в основном потому, что не может придумать, что ответить, ведь то, что он только что сказал, звучит опасно и очень близко к признанию в любви. И все же единственная эмоция, которую оно вызывает у Пауля, это не страх, нет, с Рихардом это никогда не страх. Это восхищение настолько глубокое, что все, что он может сделать, это оглянуться на него сквозь рассеивающийся мрак угасающей ночи, посмотреть на него и удивиться тому, как быстро они до этого дошли, удивиться тому, насколько иначе он чувствует себя с Рихардом в отличие от той несчастной подружки, которую он обрюхатил, насколько правильнее чувствовать себя с Рихардом, лежать с ним, говорить с ним, чем с кем-либо другим, с кем он когда-либо был. Он с трудом сглатывает, не в силах отвести взгляд от глаз своего друга и любовника, и поднимает ладонь, чтобы провести пальцами по четко очерченной скуле, почти благоговейно.       Он думает, что понимает, что именно происходит, но не может понять, в его ли силах что-либо с этим сделать и нужно ли вообще что-то делать. Кажется, все, что ему остается — это плыть по течению, позволить этому неожиданному роману, такому напряженному и одновременно приятному, идти своим чередом. Потому что он, конечно, не хочет ничего с этим делать. Он хочет только одного: ощущать близость и наслаждаться странным взаимопониманием, которое они нашли, ощущать теплое тело Рихарда рядом с собой, кожу на коже, и надежную хватку его рук. В такие моменты, тихие или страстные, они вдвоем скрываются от посторонних глаз, и неважно, что они делают за пределами спальни, соглашаются или не соглашаются в некоторых вещах, пока есть этот маленький пузырек спокойствия в суете их жизни.       — На самом деле есть еще кое-что, — наконец говорит Пауль, очень тихо, и опускает глаза.       — Что именно? — спрашивает Рихард так же тихо, хмурясь, но Пауль улавливает подозрение в его голосе, как будто тот ждет, что Пауль расскажет ему еще одну историю о своих неудачных сексуальных приключениях в сомнительных берлинских барах. Однако на этот раз, к счастью — или к сожалению, он еще не решил — дело не в этом.       — Моя девушка забеременела от меня, — вздыхает он, чувствуя себя совершенно несчастным, даже несмотря на еще свежее послевкусие их секса. Оно быстро угасает, когда реальность возвращается к нему.       Рихард хмурится еще больше, но теперь к этому добавляется его растерянный взгляд.       — Ну, поздравляю, я полагаю? — говорит он. — Или не надо, а?       Пауль вздыхает и на мгновение закрывает глаза.       — Я не знаю, — хмурится он. — Я... Это просто...       — Ты не знаешь, как это произошло, да? — Рихард ухмыляется.       — В этом нет ничего смешного, Рихард, — вздыхает Пауль. — Не могу сказать, что я на седьмом небе от счастья из-за этой новости, но, похоже, теперь уже ни черта не важно, чего я хотел и что мне нужно. Дерьмо...       Услышав это, Рихард тоже вздыхает, в голосе его снова звучат и веселье, и недовольство, а после перекатывается на матрасе так, что Пауль прижимается к нему.       — А твое второе имя случайно не Беда? — пробормотал он. — Меня не было несколько месяцев, а в итоге ты втягиваешь свою тощую задницу в неприятные приключения в каком-то захудалом клубе и обрюхачиваешь девчонку, на которую тебе, судя по всему, наплевать.       — Ну, теперь мне придется нести ответственность, — пробормотал Пауль, вдыхая аромат кожи Рихарда, так глубоко, словно он мог заглушить все его печали. — Хотя не могу представить себя в роли отца.       — Теперь уже поздно себя корить, тебе не кажется? — мягко спрашивает Рихард, и его раздражает, что он звучит так разумно. С каких это пор он стал разумным? — У тебя все получится, — говорит он.       — Откуда ты, блять, знаешь? Это же не как завести собаку или что-то в этом роде.       — Ты собираешься на ней жениться? — спрашивает Рихард.       — Не думаю. Придется остаться ради ребенка.       — Ну, тогда это не звучит слишком трагично. А дети - это круто.       — Откуда ты можешь знать, у тебя же их нет, — отвечает Пауль, немного раздраженный тем, что Рихард так легкомысленно воспринял эту новость. Но опять же, это не он попал в такую передрягу.       — У тебя тоже пока нет, так что ты тоже не можешь знать, — указывает он на макушку Пауля. — У Тилля есть, и, похоже, у него все в порядке. Будем надеяться, что твой пойдет в маму.       — Почему это? — спросил Пауль, слегка вздрогнув.       — Потому что если вас будет двое, и один из будет малышом, то мы все обречены, — тихо смеется Рихард.       — Придурок.       Пауль игриво тычет пальцами между ребер Рихарда, но и он не может сдержать искреннюю усмешку.       И это еще одна причина, по которой Пауль был вынужден искать никого иного, кроме как этого человека, посреди ночи, промокший под дождем, грязный и несчастный. Это правда, Рихард — тот, кто способен быть огромной занозой в заднице, его упрямые взгляды на некоторые вещи и его иногда проявляющееся свинство — но он также тот, кто способен сделать все намного лучше, просто находясь рядом. А еще — то, как он заставляет Пауля чувствовать себя, когда обнимает его, или трахает его, или когда все это делает с ним Пауль, или когда он говорит что-то смешное, или просто ухмыляется Паулю своей слегка кривой ухмылкой, которая по какой-то причине выглядит застенчивой большую часть времени, хотя застенчивость — это совсем не то слово, которое следует использовать с Рихардом. И вот так, мгновенно, мир вокруг словно становится ярче, а проблемы, которые еще недавно казались тягостными, чудесным образом разрешаются сами собой.       — Прилипчивый ублюдок, — ласково отвечает Рихард, притягивая Пауля еще ближе.       — Я тебя ударю, если ты скажешь, что тебе это не нравится, — удовлетворенно бормочет Пауль и, в противоположность тому, что он только что сказал, слегка трется о бедро Рихарда, его вялый член находит уютное местечко в складке паха Рихарда.       — И это моя благодарность за то, что я сказал, что не хочу, чтобы он пострадал, — сетует Рихард, ничуть не расстроившись. — Это дает тебе право причинять мне боль, когда тебе, черт возьми, заблагорассудится?       Это заставляет Пауля поднять голову ровно настолько, чтобы посмотреть на Рихарда сквозь почти рассеявшуюся темноту. Через четверть часа наступит рассвет. Он молча изучает Рихарда, ищет на его лице непонятно что, внезапно вспоминая то тихое "Я никогда не причиню тебе вреда", прошептанное в темноте ночи неделю или около того назад, странная искренность в голосе Рихарда заставляет что-то сжаться в животе Пауля. Это было не желание, точно нет. Пауль снова проводит большим пальцем по щеке Рихарда, слегка огрубевшей от щетины, а затем качает головой в ответ на предыдущий вопрос Рихарда.       — Давай махнем куда-нибудь на выходные? — мягко спросил он, все еще несколько завороженный ласковым взглядом Рихарда. — Остзее или что-то в этом роде?       Рихард фыркает и закатывает глаза.       — Сейчас середина декабря, Пауль. Ты хочешь отморозить себе яйца там, на побережье? Думаешь, ты совершил подвиг деторождения и теперь в них больше нет нужды, да? Если так, то у меня есть возражения.       Пауль не может сдержаться; он громко смеется, уронив голову обратно на грудь Рихарда.       — Теперь я никогда не услышу конца этого, да?       — Конца чего?       — Конца шуток на эту тему?       — До тех пор, пока ты смеешься над этим, — говорит Рихард, и в его голосе слышна улыбка. — Я скучал по тебе там, на Западе, — неожиданно добавляет он, голос становится таким мягким. — Там не было никаких умников, которые делают мою жизнь невыносимой своими непрошеными советами.       — М-м-м, — хмыкает Пауль. — Ты скучал только по моим ценным советам и все?       Он знает, что делает, он бессовестно флиртует с Рихардом, провоцируя его сказать это, выразить словами то, что он чувствует, но, возможно, это нормально. В конце концов, именно он начал эти отношения. Они никогда не говорили об этом, но он подозревает, что Рихард вряд ли сам сделал бы первый шаг, так что, возможно, нет ничего страшного в том, чтобы продолжать провоцировать его, флиртовать или еще что-то, пока это заставляет их обоих улыбаться.       — Я много по чему скучал, — тихо говорит Рихард, одновременно толкая Пауля на спину, к его глубокому удовольствию. — Я бы не отказался показать тебе все.

***

Рихард

      — Эй, соня? — зовет Рихард, наклоняясь над Паулем, который лежит, растянувшись на животе, его тело лишь частично прикрыто одеялом. — Ты собираешься спать весь день?       В ответ его любовник гудит что-то нечленораздельное, видимо, еще не совсем проснувшись, чтобы быть в состоянии либо обработать услышанное, либо достаточно четко сформулировать то, что он хочет сказать. Но в то же время он не слишком сонный, чтобы незаметно не переместиться на матрасе, прижавшись затылком к бедру Рихарда, заставив последнего ухмыльнуться.       — Ты похож на жалкого бродячего кота, поселившегося в моей постели, — бормочет он, не уверенный ни в Пауле, ни в себе, и позволяет своей ладони погладить спящего мужчину от шеи вниз по лопаткам и через спину к бледной заднице, упругой на ощупь и греховно соблазнительной.       Пауль снова хмыкает, на этот раз в знак одобрения, и Рихард зачарованно повторяет действия, проделывая обратный путь, в конце путешествия зарываясь пальцами в растрепанные волосы Пауля. Волосы выбились из хвоста, ободок где-то потерялся, поэтому Рихард взъерошивает их, массируя затылок. Пауль реагирует на это любопытствующим звуком, а затем прижимает голову к руке Рихарда, действительно напоминая кошку, требующую ласки.       — Кофе готов, ходячая катастрофа, — говорит Рихард с легкой улыбкой, поглаживая большим пальцем висок Пауля.       В своей голове он удивляется, как получилось, что Пауль обвел его вокруг пальца так быстро и так крепко, настолько, что вот он, берет этого наглого дурака, пьяного и промокшего, в свою постель посреди ночи, успокаивает его, пока тот окончательно не вырубается, пытаясь, видимо, во сне задушить Рихарда, а теперь практически приносит ему завтрак в постель, и все это с глупой улыбкой на лице. Впрочем, все это не так уж плохо, так что Рихард не думает об этом.       — Аспирин тоже есть, — добавляет он. — Подумал, что тебе надо, учитывая, как ты был пьян, когда ворвался прошлой ночью.       — Ага, — наконец, Пауль произносит наиболее связную фразу с тех пор, как Рихард пришел его разбудить.       Затем он вслепую тянется назад, его рука неуклюже задевает плечо Рихарда, когда он предпринимает не слишком успешную попытку притянуть его к себе.       — Иди сюда, — наконец вздыхает он.       Рихард не может не сделать то, о чем его просят, сонный голос Пауля звучит слишком убедительно, чтобы ослушаться, и, предсказуемо, он оказывается в объятиях теплого извивающегося тела, его губы на губах Пауля, податливых и вялых, но несомненно жаждущих, их языки танцуют вместе медленный танец. Рихард отстраняется, когда чувствует возбуждение в паху, ему хочется остаться здесь с Паулем на весь день, но у него назначена встреча. Он еще не опоздал, но может опоздать, если они продолжат.       — От тебя пахнет так, будто тебе очень нужен душ, — усмехается Рихард, неохотно отодвигаясь назад.       — Ой, отъебись, — хмыкает Пауль и морщит нос, и Рихард, не удержавшись, целует его. Это должно быть противозаконно — выглядеть так нелепо очаровательно в то утро, когда, по праву, маленький сопляк должен корчиться от похмелья.       Мгновение спустя Пауль открывает глаза, чтобы наконец-то окинуть Рихарда прищуренным взглядом. К счастью, пока что он, похоже, лишен вчерашней тревоги.       — Привет, красавчик, — пробормотал он с мягкой улыбкой на губах, переместив руку, чтобы взъерошить волосы на затылке Рихарда. — Вернись на минутку, — говорит он и снова притягивает Рихарда к себе, в крепкие, но без всякого подтекста объятия, просто прижимая его к своей груди.       — Эй, так не пойдет, — со вздохом говорит Рихард и через некоторое время отодвигается назад. — Ну же.       — Ты уходишь? — Пауль бормочет, его губы влажные на губах Рихарда, отказываясь отодвинуться хоть на дюйм.       Он не сопротивляется, хотя руки Рихарда тянут его за плечи, все еще надежно обхватывая его.       — Еще нет, — коротко качает головой Рихард и снова целует эти неукротимые губы. — Ну же, — повторяет он, теперь уже сидя, но все еще обнимая Пауля. — Я позабочусь об остальном. Тебе нужен душ, я же сказал.       С некоторым неохотным протестом Пауль подчиняется и позволяет Рихарду поднять его на ноги, а тот ведет его в ванную, обхватив руками теплое от сна тело.       Дело не в том, что Рихард боится, что тот может споткнуться, упасть или просто улизнуть обратно в постель, если он его отпустит; причина, по которой он не может оторвать руки от Пауля, в том, что это кажется ему непосильным. Он скучал по нему, находясь вдали от Берлина, и это правда, что одной из его первых мыслей по возвращении сюда было желание увидеть его снова, не только потому, что секс был хорош, но и потому, что Пауль каким-то образом сумел влезть под его кожу, став другом, а также любовником и иногда коллегой по группе. Тем не менее, накал водоворота эмоций, который внезапно засасывает его, просто обескураживает. Он не просто хотел видеть Пауля, черт возьми, он жаждал его присутствия, и холодность вместе с разбитой губой, которой он был награжден при их встрече, причинили удивительно глубокую боль. Тилль мог быть прав, а мог и не быть, предполагая, что здесь замешаны какие-то более серьезные чувства, во всяком случае, с его стороны, но одно можно сказать точно — каким-то образом этот невыносимый маленький кусок дерьма прирос к нему.       Еще один сюрприз преподнесло неожиданное откровение Пауля о его неудачном сексуальном похождении, и снова Рихарда больше всего смутила острота боли, а приступ ревности едва не душил каждый раз, когда он представлял себе чужие руки на Пауле, не говоря уже о руках, причиняющих вред. Рихард все еще зол на них всех, на Пауля за то, что он делал такие глупые вещи и был так чертовски неосторожен, и еще больше на этого ублюдка, кем бы он ни был, за то, что он посмел обидеть Пауля, и как бы Пауль ни упрямился, утверждая, что это не так уж сильно его ранило, Рихард знает лучше — он прочитал, насколько сильно это его ранило, по языку тела Пауля.       И вот теперь, пока он провожает мужчину в ванную, единственное, чего он отчаянно хочет — это предъявить претензии. Он знает, что это абсурд, что никаких претензий быть не может, они просто спят друг с другом и вольны делать все, что им заблагорассудится в оставшееся время, но все же ему хочется, чтобы Пауль принадлежал только ему. Женщины Пауля его совершенно не беспокоят, но что касается других мужчин... Возможно, он слишком навязчив, но что поделаешь, если идиот умудряется находить проблемы там, где их быть не должно. И кроме того, Рихард искренне хочет, чтобы у Пауля и дальше все было хорошо, потому что да, они стали друзьями, как бы невероятно это ни было при их несовпадающих личностях. Кроме того, трудно не хотеть этого после того, что он испытал прошлой ночью: руки Пауля на его щеках, тянущие его к своим губам, умоляющие его в исступленном приступе нахлынувшего оргазма. Вряд ли у него была более счастливая ночь, чем эта, более интимная в том смысле, который Рихард еще не осознал. Поэтому он не возражает против этого медленного, возможно, слишком нежного начала их утренней близости, он любит отдавать столько же, сколько и брать, и, похоже, Пауль сейчас очень нуждается в том, чтобы ему дали что-то особенное.       В ванной, за хлипкой занавеской, он делает все возможное, чтобы разбудить мужчину самым лучшим из известных ему способов. Под теплыми струями, стекающими из душевой лейки над ними, Рихард прижимает Пауля к стене, дополняя льющиеся потоки воды поцелуями.       Теперь, когда Стена разрушена, в страну начали завозить новые товары с запада, и Рихард получает особое удовольствие, втирая импортный шампунь в осветленные волосы Пауля, взбивая пену и распределяя ее скользкой пленкой по всему его стройному телу, его рот почти не отрывается от рта Пауля. Как и накануне вечером, все происходит в медленном темпе, что позволяет им как следует насладиться томностью утра. На задворках сознания Рихарда мелькает мысль о том, что он, скорее всего, опоздает, но он решает, что с этим можно смириться. А вот без чего он точно не сможет жить, так это без поцелуев Пауля, чувственных и очень нежных.       Рихард чувствует, как Пауль улыбается в их поцелуе, и почему-то это одна из самых приятных вещей, которые он когда-либо испытывал в любовных отношениях — возможность воочию ощутить радость другого человека через улыбку, прижатую к его собственным губам. В случае Пауля эта улыбка также не что иное, как очарование, и какая-то часть Рихарда, которую он не особенно любит признавать, понимает на чисто разумном уровне, как Паулю вообще удается бесплатно пробираться в клубы и бары, или почему тот парень из службы безопасности вел себя с ним так, или почему девушки снова и снова бросают на него восхищенные взгляды. Его улыбка, когда она сопровождается определенным индивидуальным подходом — а Пауль, безусловно, умеет это делать — мало кого может оставить равнодушным.       Рихард, конечно, не из их числа, поэтому ощущение этой фирменной ухмылки на собственных губах производит на него физическое и эмоциональное воздействие, которое он едва в состоянии выдержать, не говоря уже о том, чтобы правильно понять. Вместо этого он прислоняет свое тело к телу Пауля, надежно прижимая последнего к стене, и насаживается на его эрегированный член, тихонько поскуливая ему в рот от удовольствия, от близости и чистого восторга, вызванного тем, что они делают.       Ощущение падения в животе заставляет его колени задрожать, и он цепляется за Пауля изо всех сил, обнимая его и держась за него, в следующий момент рука Пауля обхватывает его член, нежно, но крепко, полтора года практики и сила пальцев гитариста вместе взятых делают прикосновение таким идеально правильным, что Рихард стонет в полураскрытые губы Пауля, вода струится в его открытый рот и смешивается со слюной. В ответ Рихард скользит рукой вниз, по спине Пауля, по твердым, выступающим костям позвоночника и бедер, пока не достигает того, к чему Рихард жаждет прикоснуться больше всего, и на этот раз настает очередь Пауля задыхаться. Они начинают двигаться в унисон, идеально подстраиваясь под темп друг друга, и в голове Рихарда проносится дикая мысль, что именно поэтому им так хорошо вместе во время игры, что именно эта связь способствует той химии, которую они, кажется, разделяют на сцене, когда импровизируют. А потом это кажется таким нелепым, что он смеется, приглушая звук о щеку Пауля.       — Что смешного? — спрашивает Пауль, его голос уже напряжен, в нем слышится одышка.       Однако, не дожидаясь ответа, он проводит большим пальцем по нижней стороне члена Рихарда до его щели, и смех Рихарда мгновенно превращается в захлебывающийся стон удовольствия. Рихард только качает головой, прижимаясь лбом ко лбу Пауля, и снова целует его, повторяя ритм движений своих рук и рук Пауля своим языком, проталкивая его в податливый рот любовника. Тот хмыкает в знак одобрения, толкаясь в руку Рихарда, его пальцы в волосах не позволяют ему отодвинуться, удерживая их губы сомкнутыми вместе. Он кончает через несколько толчков, продолжая стонать в рот Рихарда, звуки приглушенные, но отчаянные, отдаются в губах Рихарда, и он прижимается сильнее, желая присвоить себе даже эти вибрации, пока последние капли спермы Пауля не выплескиваются из набухшей плоти, которую он держит в руке с таким благоговением, словно это какая-то священная реликвия.       Рука Пауля прекращает свои манипуляции с его членом, пока он содрогается от приятных мук оргазма, но, как только они заканчиваются, он удивляет Рихарда, плавно опускаясь на колени перед ним, пальцы впиваются в его бедра для поддержки. Открывшееся перед ним зрелище заставляет Рихарда задержать дыхание, и без того неровное. Обесцвеченные волосы Пауля местами прилипли к голове, а местами беспорядочно торчат, что в сочетании с его совершенно сумасшедшим, тяжелым взглядом придает ему слегка безумный, но, тем не менее, абсолютно ослепительный вид. Его лицо все мокрое, а губы, красноватые и пухлые от долгого поцелуя, блестят в воде, губы, которые уже раскрываются, собираясь принять Рихарда в свой гостеприимный бархатистый жар. Рука Пауля, держащая его налившийся член, тверда и уверенна, другая ласкает его яйца, нежно и со знанием дела, и когда первое прикосновение языка Пауля касается щели Рихарда, он уже не может держать глаза открытыми.       Упираясь одной рукой в стену, а пальцами другой в волосы Пауля, он не может удержаться от того, чтобы не погрузиться в манящую мягкость рта, который жадно всасывает его. Это не занимает много времени, к сожалению, потому что он был бы рад заниматься этим часами, если бы только мог, но когда он кончает, он заставляет себя открыть глаза, чтобы встретиться со взглядом Пауля, потемневшим от вожделения и напряженным. Он не может понять всего, что в нем есть, слишком много чувств плещется в этой темноте, но он уверен, что в них есть желание, и это толкает его в бездну, знание того, что Пауль так сильно хочет его, знание того, что он жаждет взять все, что Рихард дает ему, до последней капли.       — О, дерьмо, — бормочет он на выдохе, вздрагивая, и вот оно, мгновенное напряжение и последующее облегчение, удовольствие и прилив эмоций, настолько сильных, что он едва может удержаться на ногах.       Однако ему это удается: он поднимает Пауля, как только тот более или менее перевел дыхание, и крепко обнимает его за плечи. Мгновение спустя Пауль обнимает его в ответ, и он прижимается к нему изо всех сил, губы Пауля касаются его плеча, касаются, но не целуют, а просто ласкают с открытым ртом, что, кажется, попадает прямо в сердце Рихарда.       Они проводят так долгое время, обнимаясь под горячими струями воды, ничего не говоря и не двигая ни одной конечностью. Сердце Пауля стучит ровно о грудь Рихарда, постепенно замедляясь до своего обычного ритма, и это одно из самых восхитительных ощущений, которые Рихард когда-либо испытывал: регулярный стук в такой близости, крепкое давление ладоней Пауля на его спине, пальцы, раскинутые по его коже, и слегка колючее прикосновение подбородка к его плечу, дополненное теплой мягкостью его губ. Когда даже послевкусие их оргазма почти полностью угасло, Рихард издал удовлетворенный вздох, крепко поцеловал Пауля в висок и протянул руку, чтобы выключить воду. Руки Пауля тут же крепко сжимают его, не позволяя отстраниться. От этого в груди Рихарда расцветает что-то теплое, чувство удовлетворенности и принадлежности заставляет его снова и снова слабеть в коленях. Он слабо ухмыляется и берет полотенце со стенной вешалки, оборачивает его вокруг плеч Пауля, который, похоже, не собирается его отпускать в ближайшее время, и насухо вытирает его волосы и плечи, не в силах удержаться от поцелуя этого манящего, искушающего рта. Пауль отвечает ему охотно, но так же вяло, на его губах играет довольная улыбка.       — Все будет хорошо, — шепчет Рихард ему на ухо и, к своему облегчению, чувствует, как Пауль едва заметно кивает в ответ. — Только, пожалуйста, перестань впутывать себя в неприятности, ладно?       — Я никогда не хотел неприятностей, — отвечает Пауль, так же тихо, но в замкнутом пространстве маленькой ванной и при выключенной воде достаточно громко, чтобы Рихард смог уловить искренность в его голосе.       Рихард лишь молча притягивает его ближе.       — Спасибо за... — Пауль замирает на мгновение. — За это.       — Я рад, что ты пришел ко мне, знаешь... — Рихард говорит так тихо, что это практически шепот, и он имеет в виду именно это.       — Не уверен, что есть кто-то еще, к кому я мог бы пойти, — бормочет Пауль, и тихая убежденность в его голосе заставляет Рихарда крепко зажмурить глаза, потому что это уже слишком, удовольствие настолько острое, что граничит с мучением, создавая нечто, что вызывает абсолютную зависимость и просто невозможно ни преодолеть, ни сопротивляться этому.       Они стоят так некоторое время, закрывшись в тесной влажной ванной комнате, и когда Рихард делает попытку отойти, он осознает, что просто не может, пока не может, как будто существует какая-то сила притяжения, которая немедленно притягивает его обратно к Паулю. В итоге он снова прижимается лбом ко лбу мужчины, носы соприкасаются, и он чувствует, как большой палец Пауля проводит по его почти полностью зажившей губе, свидетельствующей о порой слишком вспыльчивом характере этого человека.       — Прости меня за это, — бормочет он, за чем следует щелчок в его горле.       — Почему ты это сделал? — спрашивает Рихард, прекрасно помня, что сказал ему Тилль, зная, что объяснение было достаточно разумным, но все равно желая услышать, что скажет Пауль. — Я подумал, что ты будешь рад меня видеть.       — Я чертовски скучал по тебе все время, пока тебя не было, — говорит Пауль с отрешенным видом. — Никто даже не знал, жив ли ты, поэтому мы перестали об этом думать, решив, что ты никогда не вернешься. А потом появился ты, ворвался в этот бар, как будто тебе принадлежал весь этот гребаный мир, и, клянусь, я хотел задушить тебя своими руками за... — Пауль прервался, пожав плечами. — За то, что ты вот так исчез.       — Я вернулся, — говорит Рихард и в подтверждение целует Пауля в щеку.       — Ага.       — Никуда не собираюсь уходить, — продолжает он, не понимая, какого черта он это говорит.       В ответ Пауль только тихонько ухмыляется.       — Я тоже скучал по тебе, — выдыхает Рихард, чувствуя, что должен был бы сказать что-то еще, но вдруг оказывается, что он не в состоянии произнести ни слова.       Поэтому он просто крепко целует Пауля в губы. Возможно, нет необходимости вообще что-то говорить, когда их тела могут говорить яснее и красноречивее слов, язык прикосновений и ласк способен выразить более глубоко все, что они чувствуют.