Клеймо

В зерцале напротив он видит не себя — ненависть. Он был младше и одет проще. Его уши не украшали дорогие серьги, а скулы не были такими острыми. Его синие очи искрились предвкушением жизни. Он был ребёнком ещё совсем. Красота эта его — клеймо, на лице палачом суровым выжженное. И каждый, кто на него смотрит, это клеймо замечает. мужеложец клеветник предатель душегуб Ему бы запустить персты в кудри чёрные, да выдергать все, волос за волоском, чтобы не видеть этого. мужеложец. Бороду отрастить бы да губы красные в кровь разбить. царский полюбовник. Убить всех собак, которые языками чешут за его спиной, самолично в огонь адовый отправить каждого из них, да не перебьёшь всю Русь. Не вырвешь злые языки и у тех, кого царь за близких людей почитает. Не сбежать от участи этой. Не спасти головушку свою буйную да батюшкину без красоты этой. — Так, стало быть, и в летнике не пляшешь? — с надеждой спрашивает Серебряный, заприметив в нём человека. Стало быть, пляшу, да не твоё это собачье дело. Не всё ли равно тебе на этот летник поганый, коли я помог тебе с татарами управиться? Не всё равно. Это видно по взгляду, из сочувствующего в мгновение ока превращающегося в озлобленный. Был бы он холопом каким, никто бы и внимания не обратил на это, почитали бы за службу честную да за преданность пёсью. Посмеялись бы да забыли, чего взять с холопа можно. Боярин бы до такого не опустился, да и боярина простили б. Глаза закрыли, мало ли на Руси мужеложцев, клеветников, убийц? Не насильник он какой ведь. Но не закроют очи на него, цацки дорогие на пиры надевающего да в меха кутающегося. Не на него, кравчим царским ставшим в свои юные годы за службу честную. Завидуют, презирают, слухи пускают. А и пусть, не нужна Басманову ничья жалость. Не нужны молитвы за его грешную душу, не нужна и любовь, сердцу чуждая. Он хочет и дальше в летник рядиться да царю на ухо об измене шептать. Хочет и дальше быть уверен в том, что завтра для него и для батюшки, продавшего его, наступит. И пусть все будут видеть на лице его презренное клеймо красоты. И пусть все и дальше обделяют вниманием подвиги его ратные. И пусть тот юноша с глубокими синими глазами из зеркала никогда не посмотрит на него без ненависти. А и пусть. Он в порядке. Он и сам не помнит, каким был. Забылся смех, лишённый злорадства, забылись слёзы, сдавливающие горло, и боль от службы государевой. Остались кровь, лукавство да маска Макоши, которую он носит не снимая, пряча за бесстыдством ненависть. А ведь сейчас он способен ловко запрыгнуть на лошадь и даже не сморщиться, как будто не растляли его прошлой ночью, взгляды на себе словив удивленные. И каждый, кто слабым голосом прошепчет "Федора царская", в лучшем случае получит по зубам, в худшем — испустит дух в малютиных подвалах. Они замолкают и расступаются, когда он проходит мимо, и тысячи невидимых ножей летят в его спину. Фёдор Алексеевич даже не заметит боли, если они останутся невидимыми. Всё равно его место никто не займёт. Его место даже не посмеют. Кто отважится нести такое бремя? — Овчина-Оболенский давеча содомитом меня назвал, Иван Васильевич. Думается мне, своеволен он слишком стал. Такой предаст да не побоится гнева божьего. — Вяземский к колдуну ходит, жабьи кости на шее носит да землю со следов твоих собирает, царь-батюшка. Неужто со света тебя сжить хочет? — Никто не послужит тебе так, как я, сокол мой ясный. Федоре нет дела до поруганной чести. Ему, может, и было. Но он остался в прошлом, умер, а может уже готов покинуть этот грешный мир под жестокими пытками в самых тёмных углах фёдорова сердца. Басманову боле нет дела до судьбы сына рода Плещеевых. Эка невидаль. И Серебряный с Морозовым могут хоть об стол головы разбить, а Басманов жив останется. И батюшка его жив останется. В злате будут купаться, и кому важно, что кровью это злато пропитано давно? Теперь поздно идти на попятную — себя Фёдор уже похоронил. Похоронит и тех, кому клеймо его уродливое покоя не даёт.