Рокот железа, звон стали

Настоящий кошмар — это всегда тот, из которого ты не можешь вырваться. Вязкое, хлюпающее болото: темное и непроглядное заплесневелое месиво, не имеющее конца в своей бескрайней форме и тинистой омерзительности. Осознание обстановки приходит постепенно, пока ноги увязают в темной жиже. То, в чем он находится — это кровавое месиво. Ужасающее, тошнотворное кровавое месиво. Все вокруг него — извращённая пародия на реальность, что-то постоянно мутирующее от привычной жизни с легкой рябью поверх, до вот этого. До чего-то, от чего его наизнанку выворачивает. Он делает мысленный рывок, но оно не уходит — оно, черт возьми, никогда не уходит, лишь крепчает, маскируется, впитывается в его кости-мышцы-нервы-клетки и сжирает все, что от него осталось. Объективно: мало. «Слишком-мало-для-живого-человека» мало. Оно: ощущение стягивающей ленты на ногах и впившаяся в лодыжку — возможно лакированная — деревянная ножка. Оно — мелькающие улыбки из гнилых зубов, смеющиеся, красные, бесчеловечные глаза. Оно — это тихий, но оглушающий смех, превращающийся в нарастающую какофонию задавливающих, озверевших звуков, разросшихся до размера черепной коробки, разрывая ее, и тут же схлопнувшихся в удавку, смыкающуюся над, под, вокруг, внутри тела Итана. И ему становится невероятно душно. *** Удушье. Итан привык просыпаться таким образом: с холодными каплями пота на лбу и горячими каплями слез изнеможения на щеках. Привык также, как можно было привыкнуть к следам от металлических скоб на руке, отсутствию парочки пальцев — конечно, сущий пустяк, он подозревал, что ему на кухне нет места ещё задолго до того, как в нем завелась какая-то плесневелая дрянь — и к тому, что ему никогда ничего не известно: привык шатко, будто бы игнорируя, что когда-то ему придётся жить вне этого абсурда, и совершенно точно не полностью. Подташнивает. Итан подносит мокрую ладонь к кадыку и касается его кончиками пальцев, надавливает. Отрезвляющий жест: он догадался делать это где-то спустя полгода после Луизианы. Сразу же отводит руку; хрипяще кашляет, прочищая горло в попытке избавиться от ощущения раскалённого песка внутри себя. Из приятного, оно как всегда работает, и колючее и жгучее чувство рассеивается. Ощущение бодрого морозного зимнего утра, удивительно, не приходит. Вместо него во рту начинает зацветать привкус гнили. Он сдавленно вздыхает, поспешно подавляя что-то, что снова нарастает внутри него, — потому что, сука, только ещё одного круга не хватало — и унимая распирающее ощущение, что его сейчас вывернет наизнанку, но только сильнее заходится в кашле: сухо, безостановочно и без какой-либо возможности дышать. Вцепившись в тонкое импровизированное покрывало, он сгибается пополам, утыкается в свои колени и, через силу подавив приступ кашля, громко и рывками втягивает в себя свежий воздух. И, несколько раз глубоко вобрав в лёгкие воздух носом, закрывает глаза. О металлический ящик под ним бьется капля пота, и ее удару отзывается шум в ушах. В голове стреляет резкой болью; он точно проснулся. Сердце постепенно успокаивается; дыхание начинает размеренно вздымать его грудную клетку. Статика в ушах напоследок мерзко шипит, как озлобленный одичавший ликан, и начинает затухать. Уинтерс потеряно и бездумно ощупывает рукой такие же мокрые икры и колени, выкарабкиваясь в не особо более приветливую реальность, и неторопливо выпрямляется, пытаясь сфокусировать взгляд на комнате — если, конечно, хаотичное месиво внутри хайзенбергского завода можно было поделить на комнаты и коридоры. Да, завод. Звенящий и, честно говоря, не делающий ощущения особо лучше, но зато абсолютно материальный: на то, чтобы убедиться, что именно здесь он заснул и проснулся, Итану нужно какое-то время. И становится легче. И шум завода этому немного способствует. Возможно, ему стоит перестать изо всех сил теплить в себе образ организованной, спокойной и понятной для него жизни и смириться уже с тем, что здоровые люди в таких ситуациях не оказываются. И, возможно, он даже продумает об этом позже, но сейчас голова недовольным гудением отзывается на любые попытки мыслительного процесса. Итан устало вздыхает, закидывает голову и прислушивается к происходящему за каждой из четырёх стен вокруг него. Глухой шум. Один нескончаемый механический крик, подавленный металлическими пластами на многочисленных ржавых заклёпках, решетками, рабочими нагромождениями и, кто бы мог подумать, даже чем-то вроде настоящих, бетонных стен. В унисон с ним — грохот машин. Сигнальный звук, скрежет механизмов, стук металлических исчадий ада друг о друга на производственной линии — вот оно, понятие совершенства его внезапного напарника. Уинтерс невольно поджимает губы в усмешке, впервые с момента пробуждения рисуя в своей голове некие осмысленные и доброхотные картинки: Хайзенберг, годами восседая среди производственного мусора, — всякий безобидный хлам: ржавые гвозди размером с недостающие пальцы Итана, острые обломки погрызенного плоскогубцами железа и метровые куски проволоки — оставался кайзером среди всех безнадежных идеалистов. «Умереть от взрыва двигателя, но не бросить идею» типа идеалистов. Отматывая назад и пытаясь ради собственного же спокойствия совести оправдаться: Итан и сам не понял, как все произошло. После того, что ему пришлось пережить в Луизиане, Итан вынес всего три простые и нерушимые истины: не трогай всякое подозрительное дерьмо, не лезь в бой с голыми руками и ни в коем случае не влезай в договоры с озверевшими психопатами, которые пытались тебя убить. Но когда у тебя не остается ни патронов, ни сил, а очередной психопат может проткнуть тебе сердце насквозь куском от решетки, но вместо этого заботливо усаживает тебя на стульчик, хоть и рядом с издающей сомнительного характера звуки дырой, и предлагает захуярить чем-нибудь вашего общего врага, ради такого заманчивого предложения принципы приходится слегка отодвинуть. И вот, ещё вчера Итан в традициях лучшего вестерна собирался кровно отомстить всему деревенскому сборищу за свою маленькую принцессу, а сегодня они уже несколько дней как пытаются понять, как конкретно хуярить: Карл, может, в целом и понимал раньше, только все его грандиозные планы были перечеркнуты категорическим «мы не будем взрывать место, где лежит моя дочь» Итана. Потому что нет, они не будут. Отсюда и начался еще один круг работы, в котором он таскает из деревни всякую мертвую нечисть для экспериментов, а потом они вдвоем до утра играют в металлический конструктор с огромным шерстяным ликаном или еще кем-нибудь похуже. Итан успевает привыкнуть к этому человеку: к тому, как он чертит по желтеющей бумаге, как крутит сигарету, если не может понять, что дальше делать, как всаживает ключи, которых на этом заводе бесчестное количество, и отвертки в стену почти до конца, если злится — имеет ли смысл упоминать, что порог терпения Карла невероятен в своём несуществовании? И как лезет в самое лицо, обвивает ненароком руками и пахнет табаком и машинным маслом. Потому что когда у тебя за спиной десятки лет одиночества, боже, почти век, то по живому телу изголодаешься в любом случае. А Итан, вот подвезло, абсолютно такой же, просто не показывает. А еще без недели вдовец. И это очень дерьмово, что ему приходится себе об этом напоминать. Итан сидя перекидывает ноги к краю. Ставит их на холодный железный пол, и от его ледяной температуры тоже немного проясняется в голове. Это хорошо; это ощущается правильно. Вместе со всеми чувствами ярче становится и вкус болотной тины во рту. *** Хайзенберг застаёт его посреди ночи рядом со своим кабинетом, дёргающим заевшую ручку смесителя. Смотрит на него как-то по-другому, точно не как обычно. Жёстче; словно что-то понял, и это что-то — очень важное. Итан не понимает, о чем тот думает, и сейчас у него даже нет силы пытаться — все, что он сейчас хочет от этой жизни, так это налить второй стакан воды, потому что после первого омерзительный привкус на языке никуда не исчез. Карл вопросительно и очень красноречиво косится на то, как Итан в очередной раз ведёт ожесточенную борьбу с краном, пытаясь набрать себе ещё один стакан воды, уже открывая на вдохе рот, чтобы напомнить об скромных продовольственных условиях их маленького клуба по революционным интересам. Но, ещё раз оглядев его и, видимо, придя к решению, что драгоценная вода — терпимое вложение в относительно живого Уинтерса, на выдохе захлопывается и переводит взгляд на сам кран, задерживает в прищуре. Ручка смесителя под рукой наконец-то поддаётся. Залпом опрокинув в себя божественное содержимое стакана, Итан думает о том, что в жизни никогда ничего лучше этой мутной дряни не пробовал, и с хозяйским стуком ставит его на очередной ящик. Вытирает воротником рубашки мокрый подбородок — она и так уже в скором времени отправится на сушку. Он оглядывается на Карла с мимолетным недоумением, — стоит без единого движения и сверлит его взглядом, как очередную металлическую пластину — переводит взгляд обратно на пустую кружку, потому что надо чем-то занять глаза и мысли. Конечно, безуспешно. Не удерживается и снова смотрит обратно, будто бы эти телекинетические способности могут и на него влиять. Видит, что Карл только проснулся: у того волосы всклочены сильнее обычного и цепочка от безмена перекручена в пятнадцать узлов, и сам он весь настолько непривычно сонный и несобранный, что Итан просто позволить себе не может не смотреть. Никогда не видел его таким; колет внезапный страх, что не уверен, что еще будет шанс увидеть. И сцена эта ощущается чертовски интимно. Даже по-семейному. Итан проворачивает шестеренки в голове, отмечая, что хочет сохранить этот момент, потому что под ребрами что-то сжимается. — Так и будешь стоять в дверном проеме? Приглашение. Карл скалится в полуухмылке, но веселья в этом выражении ни разу нет, и в глазах у него играет что-то стальное, хищное. — Знаешь, в знак сотрудничества могу переместиться перед тобой на колени, Уинтерс, — привычно ерничает. Но не двигается. Итан сразу соображает, что это такой незаметный отказ. Значит, рассержен — он это на подкорке ощущает, но не понимает. Не может даже представить, в чем мог налажать, но возмущения или вселенской несправедливости не чувствует: не в первый раз и, в общем, он скорее бы удивился, если бы что-то не испортил. Может, у него и есть некоторые хронические проблемы с толкованием происходящего, но за десять лет брака ты уже просто невольно осознаешь, что у тебя огромные затруднения с попытками коммуникаций. Итан растерянно хмыкает, не знает, куда деваться, а у него уже начинает в груди гвоздями по кафелю скрести. Не хочет, чтобы на него так смотрели, не хочет, чтобы Карл так смотрел, но, пока подбирает правильный вопрос, чтобы начать, леденеет окончательно и решает просто с разбегу вылететь в ближайшее подобие окна — оба здоровее останутся. Никогда не умел выводить людей на разговор; если бы умел, может быть у его брака были бы хоть какие-то шансы. Думает о Мие, и удавка волнения только сильнее затягивается. Он не хочет еще одного такого разговора, какие были у них. Мимолетно думает, что особенно не хочет его именно с Карлом. Итан дает себе мысленную пощечину, которая не особо помогает, и переводит взгляд на пол — а там и правда есть на что посмотреть. Поддевает кончиком стопы какой-то стальной обруч и прокручивает его туда-сюда. У этого куска металлолома есть явное преимущество в его глазах — он не имеет острых углов. — Наличие паразита под печенкой обезопашивает от впивания осколков и гвоздей с пола в колени, Хайзенберг? — бормочет имя с едва уловимой насмешкой, и его обладатель напротив внешне становится весь мягче, расслабленнее. То, что Итан способен сейчас на что-то кроме безжизненной монотонности в голосе, его, кажется, успокаивает, и на этот раз и правда веселит. Металлический хлам под самыми ногами Итана послушно и достаточно красноречиво поднимается в воздух и почти что заботливо с грохотом бьется об стену. — Именно. — насмешливо оскаливается Карл и делает шаг навстречу. Воздух между ними заметно теплеет, и Итан чувствует себя так, будто с него в миг свалилась груда железа. — Мне казалось, что нашего знакомства было достаточно, чтобы я помнил о необъятных границах твоей фантазии даже если меня разбудят среди ночи, — в висках вдруг узлом затягивается боль: Итан резко пошатывается и опирается об металлическую стену рядом с краном, прикрыв на мгновение глаза, собираясь. Последнее, что замечает, это как Карл дергается в его сторону, и мысль, что он беспокоится приятным мгновением разливается по телу, пока Итан ее не придавливает. — Хотя поймать меня спящим, похоже, не самое лёгкое занятие. И Итан хрипло смеется, словно рассказал что-то невероятно смешное. Но Карл отдергивается, словно его ножом полоснуло; тут же ощетинивается, право, как любая из здешних тварей, еще немного и в горло вцепится, и Итан уже прокручивает в голове, что это все, дошутился, сейчас-то его и замуруют в металлический гроб окончательно, от смерти не убежать, а еще и разочарование это в глазах Карла почему-то так больно колет внутри— Даже не успевает начать, как Карл собственным телом вжимает его в стену с такой силой, что многострадальный кран где-то сбоку издает жалобный дрожащий звук. У Итана весь последний воздух из легких вышибает, и он только и может, что слушать стучащий пульс в ушах. — Итан, — почти что шипит, выдыхая ему прямо в ухо слова, — просто, блять, прекрати. Будто они оба понимают, о чем весь этот разговор. Но Итан уже даже соображать не может — у Карла кожа горячая, как раскаленная сталь, и самому ему уже тоже до невозможности жарко, и дышать больше нечем. Ощущения сжимают его со всех сторон, и Уинтерса всего перетряхивает — и не от страха. — Я… не понимаю, — запинается, вздоха не хватает на что-то еще, и Итан дергается, упирается Карлу в грудь ладонью: отстраняться некуда, а ему критически необходимо куда-то сбежать от того дикого и горячего, чем его кроет. Этот жест даже несколько приводит Карла в чувство — между ними появляется пространство, и Итан точно не хочет думать о том, что чувствует себя совсем немного разочаровано. В голове проясняется, и он пытается собраться. Растерянно бегает глазами по Карлу, теряется, искренне нихуя не понимает, иначе бы не стоял так оторопело. Пытается встретиться взглядами. Карл разгоряченный, от него по полу мелкие железки отлетают в стены и ощущение абсолютно звериное. И только сейчас Итан видит еще одно, на самом деле совершенно очевидное. Напуганный. Не менее растерянный, чем Итан; даже с каким-то сожалеющим выражением. Карл поднимает руку к лицу и трет мозолистыми пальцами переносицу, очень устало, — Итан вдруг понимает, что очки на нем другие, что-то вроде тех, что для чтения. Что-то звенит сбоку: в комнату притягивается портсигар и зажигалка. Карл наспех закуривает, дергано, очень не по-своему. — Вот это все, — он выдыхает дым и смазано проводит рукой перед Итаном. — Все эти твои заебы, или что-то это вообще. Вот эти твои: все в порядке, Карл. Пара царапин, Карл. У меня все хорошо, я просто шарахаюсь по ночам веселья ради, Карл. Ощущается как что-то слишком личное, и Итан теряется. Не может до конца осознать, почему именно Карл сорвался. — Доказываешь мне, что ничего не случилось, будто я идиот, Итан, — в голосе у Карла мелькают раздраженные нотки, — и будто бы я сам не вижу, что нихера у тебя не в порядке. И вот тут Итан понимает. Понимает, и у него внутри ломается что-то даже сильнее, чем несколько минут назад. Его накрывает осознанием, что Карл стоит перед ним — нервный, совсем на себя не похожий, с глазами как у защищающейся зверюги, потому что переживал. Потому что не знал, что сказать, чтобы с ним заговорили. И Итан не знает, есть ли хоть одно чувство, которое он понимает сильнее. В груди теплится что-то новое и незнакомое. Карл наклоняется к нему, и выражение у него загнанное, совсем немного — обиженное. — Я не буду умолять тебя позволить рыться в своих мозгах, — замолкает, чтобы затянуться, — но я просто ненавижу, когда мне врут. У Итана внутри полыхает смесь благодарности, растерянности и нежности, и он мешкается. У Карла в глазах мелькает холодный огонек: в них отчетливо читается «скажешь, что все в порядке сейчас — окажешься на ближайшем штыке». И Итан не знает, как выразить все, что чувствует так, чтобы его правильно поняли, поэтому находит только один вариант среди того, что умеет. Кладет руку на поясницу и слегка притягивает к себе; осторожно, дает права выбора. Чувствует приятное тепло, растекающееся по руке, и думает, что Карл мягче, чем кажется. А самого Карла под его ладонью будто током бьет, и он даже не пытается отстраниться, наоборот: ластится как верная собака. В секунды теряет всю ту защитную напряженность — просто проваливается Итану в руки, и мир замирает, словно этим прикосновением он нажал на какой-то спусковой рычаг. Итан чувствует, как его подминают и целуют — рвано и грубо, с остервенением, и у него в голове не остается ни одной связной мысли. Карл впивается в него, словно сейчас вгрызется зубами, как голодный зверь, и у Итана просто не остается других шансов, кроме как сдаться и потянуться к нему навстречу, позволить — ему отвечают рычащим стоном в губы. Все, о чем он думал столько бессоных ночей становится внезапно понятным и очевидным: его страхи о том, что он сам себе что-то придумал, ослабевающее чувство того, что он предает Мию. Хуже — Розу. Впервые за последние годы кто-то прикасается к нему настолько желающе. И впервые его тянет к кому-то настолько сильно. Итан запускает пальцы свободной, целой ладони Карлу в волосы, и тот утыкается ему в шею, укалывает щетиной. По позвоночнику пробегает волна мурашек. Итан замирает, задерживает дыхание, будто держит у груди дикого зверя, который убежит от малейшего шороха. Под ребрами расплывается нежное, давно забытое чувство: его прикосновений желают, и от этой спонтанной связи ему тепло и спокойно. Утыкается носом в волосы, и Карл под ним дергается, почти незаметно, кажется, что нет — но пепел с сигары осыпается. От него приятно пахнет табачным дымом, маслом и чем-то электрическим, как будто после бури. — Мы партнеры, блять, — Карл глухо бормочет, сбивчиво дышит в ключицу, — и должны доверять друг другу. И то, что происходит между ними сейчас — высшая форма этого доверия, на которую они оба пока что способны. А после такого люди обычно просыпаются от кошмаров рядом друг с другом. И хотя они оба не совсем люди, да и само происходящее вокруг не особо обычное, Итану нравится эта мысль. *** Где-то сзади, сбоку или спереди звенит завод: нескончаемый металлический крик, который уже даже не заметен, а в унисон с ним — грохот машин, сигнальные звуки и скрежет механизмов. А в объятьях Итана — тот самый человек, который построил это место и считает совершенством. И впервые за столько лет Итан чувствует уверенность в том, что будет завтра.