Клубок

      Сфокусировать взгляд толком не удается: мешает ослепляющая пестрота ощущений и густая копна волос, свисающих прямо ему на лицо; так что Райнеру приходится действовать на ощупь. Найти ладонями округлые бедра — хаотично подпрыгивающие, никак не дающиеся в руки — и стиснуть, забирая контроль себе.       И все равно не получается, не удерживает; очередное движение — и он против воли выскальзывает из горячего лона. Резко становится слишком пусто: влажный член дергается от внезапной прохлады, пытается вернуться обратно, умоляюще ткнувшись в складки, а Райнер думает о том, что, кажется, теряет хватку.       Копна волос встряхивается — кудрявый локон впивается в глаз — и из них показывается милое раскрасневшееся личико: прямой нос, зацелованные губы, блестящие карие глаза. Теперь, в вынужденной передышке, когда ничего не застилает взгляд, Райнер видит ее совсем ясно. Как и полчаса назад, когда встретил впервые, на одной из узких улочек Либерио, не оставляющей шанса не столкнуться, особенно если этого намеренно не избегать. Невысокая, по-скромному сутуловатая, еще одетая; приметившая красную повязку издалека и сразу же смекнувшая, что к чему — стало понятно по взволнованно затрепетавшим ресницам. Налетела на него очень уж изящно, словно в красивом кино, обронила «простите», как будто бы смущенно пялясь в снег, но на деле поглядывая искоса прямо в глаза: Райнер понял намек. Не первый раз в него вот так «совершенно случайно» врезались девушки, не торопясь после того стыдливо сбежать, а ожидавшие чего-то иного — после пары таких случаев еще на Парадизе он понял, чего. Потому и эту мягко остановил, коснувшись плеча: ее темный взгляд аж вспыхнул от ликования. Слов между ними было мало, да и те оказались дежурными, чтоб сохранить хоть какое-то видимое приличие; и уже спустя пару минут Райнер, вместо того, чтоб спешить на ужин, шел в гости на чай к прелестной новой знакомой, у которой «мамы сегодня нет дома».        Она улыбается ему, довольная своей выходкой. Дразнит, виляя крупными бедрами, задевая головку члена, но не насаживаясь, не впуская внутрь. Райнер хочет взять ее силой: сбросить с себя и самому вжать в постель, надежно сцепив ее руки над головой, чтоб не позволить и шевельнуться без разрешения — как он и делал обычно. Но что-то в этот раз его сдерживает: словно в сердце начало плавиться и размягчаться нечто, жесткое прежде. Он не может. Беспомощно глядит на нее снизу вверх, как будто бы парализованный — выходит только онемевшими пальцами убрать пряди с ее лица, открывая плавные черты. Молодая: еще не переступившая порог двадцати лет — возможно, даже ровесница самого Райнера. Едва легши с ним в кровать, то и дело прикрывалась стыдливо и ворковала, что он у нее первый: берегла себя для единственного, но подарить невинность почетному воину Марлии — великая честь. Конечно, это оказалось неправдой. Напускное целомудрие растерялось почти сразу — когда, стянув с Райнера одежду собственноручно, она оседлала его со сноровкой матерой наездницы. Тогда он мрачно задался вопросом, сколько же почетных воинов Марлии прошло через эту кровать до него. И не было ли здесь случайно Порко Галлиарда.       Он засел в голову Райнера удивительно живучим паразитом, которого не удавалось вытравить оттуда, даже коротая время с девицей. Не оставляла навязчивая мысль, словно она видит его насквозь: словно знает, кто Райнер на самом деле и чем занимается под покровом ночи — просто тактично молчит, посмеиваясь про себя; хотя поначалу казалось, что подобное развлечение должно было вернуть ему убежденность в собственной мужественности и поставить все на свои места. Но не думать о своей страшной тайне не получалось. Стоило только закрыть глаза — и Райнеру тут же представлялось, как бы оно было, если б он оказался на месте этой бесстыдницы, а под ним лежал Галлиард, вцепившись в бедра и силой опуская на себя вниз. Образ вызывал ужас и отвращение, но, как ни странно, не мешал возбуждению, видимо, уже воспринимаемый организмом как что-то совершенно естественное: Райнер лишь стонал от отчаяния, а новая подружка принимала это за звуки удовольствия. Он был обречен вспоминать Галлиарда, грея чужую постель.       Интересно, с Пик он чувствует то же самое?..       — Попроси меня, — подсказывает она сверху, склоняясь к губам. Кудри колко щекочут лицо.       Райнер понимает, что все это время просто молчит и смотрит в упор не моргая, как полоумный, снова потерявшись в себе. Пауза затянулась: теперь он видит в темных глазах беспокойство, переживание «я сделала что-то не так» — и ведь не объяснить, что дело совсем не в ней, а в призраке, от которого Райнер не может отделаться. Он гладит ее по стройной спине и бормочет:       — Лора… Пожалуйста.       — Лаура, — поправляет она, только для Райнера это не имеет никакого значения. — Скажи, тебе хорошо со мной?       У нее не худое, но сильное, здоровое тело, охотно откликающееся на любую ласку: чистая кожа, полная грудь и широкие бедра, которые так приятно стискивать до блеклых кровоподтеков — доказательства обладания; движения умелые, ловкие — на грани с откровенной пошлостью, но вовремя становящиеся неуклюжими. Прикосновения уверенные и нежные. Она красивая, чуткая, мягкая, она женщина, готовая сделать что угодно ради наслаждения Райнера. Случись их встреча хоть на полгода раньше, он бы не задумываясь честно сказал, что она сводит его с ума — но сейчас не мог, потому что теперь его крыша едет из-за другого человека.       Так что Райнер просто говорит:       — Очень.       Зная, что ее устроит и этот сухой ответ. Не в таком положении рассчитывать на большее: не когда ты — бесправная элдийка, живущая на самых злачных задворках гетто, в тесной однокомнатной квартирке, да еще и с матерью; не когда у тебя самая радужная перспектива — это понравиться одному из шифтеров, который хоть почетный, но не совсем марлиец, и провести с ним отрезок его короткой жизни, дабы улучшить качество собственной. А еще лучше забеременеть от него и родить ребенка, в которого вцепятся родители скормленного очередному кандидату воина как в драгоценное продолжение рода и станут помогать. Райнер очень ясно видел этот сюжет в глазах незнакомки с первых же секунд их встречи, как только столкнулся с ней в переулке; и абсолютно твердо убедился в ее намерениях, когда она запрыгнула на него сходу, без средств предохранения. Подхватить что-то он не боялся: благодаря силе титана нечеловечески крепкий иммунитет справлялся с любой заразой — так что покрыться язвами или лишиться носа Райнеру точно не грозило.       И по неосторожности зачать ребенка — тем более. Можно было не опасаться нежелательных последствий таких случайных встреч, притом не отказывая себе в полноте удовольствий: только Райнер точно знал, что ни одна девица не сможет понести и повесить на него своего отпрыска. Конечно, никому из них он ничего не рассказывал. Поначалу это казалось привилегией его статуса, каплей меда в неисчерпаемой бочке дегтя: любой молодой парень с играющими гормонами мечтал бы обладать такой способностью развлекаться на полную катушку. Хоть в чем-то Райнеру можно было позавидовать.       Но со временем ощутилась и горечь. Понимание — он никогда не станет родителем. Не то чтобы горел желанием: никто в здравом уме не стал бы обрекать свое дитя на жизнь без отца; потому воины сами были обречены добровольно оставаться одинокими, нежели заводить кого-то на стороне, изначально несчастного. Но все-таки не хотеть и не иметь возможность совсем — разные вещи. Повзрослевший, Райнер часто думал о том, что не может даже элементарного как мужчина — продолжить свой род, тогда как от готовых выносить его ребенка женщин не было отбоя. Получился забавный, жестокий парадокс. А единственный плюс омега-статуса превратился в дополнение к общей картине ущербности.       О том, чтобы обзавестись потомством единственным возможным для него способом, не могло быть и речи. Так что Райнер просто смирился с тем, что бесплоден: осознавалось легче. И вспоминал только время от времени, прям как сейчас, — не с глубокой печалью, но экзистенциальной растерянностью оттого, что эти мысли своей тяжестью уносили его куда-то далеко-далеко отсюда.       Но его снова спасли из этой пропасти, вытянули: она опускает голову, щекотно укрыв Райнера волосами, как будто бы спрятав, и увлекает в поцелуй. Такой горячий и долгий, что отсутствовать дольше невыносимо. Крупные соски трутся о его кожу, напрашиваясь на ласку, — и вот уже пальцы ловят их, стискивают, выкручивают, наконец обретя подвижность. Райнер снова оказывается здесь. От удовольствия она мычит в губы и выгибается, желая как можно скорее снова принять его — наверное, не умоляя вслух только потому, что рот занят. Теперь ее очередь подождать; пышные груди идеально ложатся в ладони и сминаются, как податливое желе — не хочется отпускать. Когда заканчивается воздух, она отстраняется сама, чтоб вдохнуть жадно, со стоном: лицо вмиг становится еще пунцовее, а по подбородку течет общая слюна. Прекрасная, ненасытная; бесстыдно закусывает нижнюю губу, пока Райнер обеими руками сжимает ее грудь, не жалея, — все-таки не любая элдийка, живущая скромно, обладает такими шикарными формами. Над ее вихрастой головой тускло и одиноко горит лампочка, словно висельник, а в неосвещенных уголках комнаты дремлющими зверьми лежат тени. Кровать даже не скрипит — трещит при каждом шевелении, устланная бельем не первой свежести: гостей тут явно не ждали.       Райнеру на это плевать. И на влажный затхлый запах, и на то, что ему так и не предложили чай — скорее всего, потому что его и нет; даже на почти полное отсутствие отопления — разве можно мерзнуть рядом с такой пылкой девицей? Он неохотно отрывается от груди, наконец схватившись за бедра, извивающиеся в нетерпении, и опускает ее на себя. Член упирается в складки, собирая влагу, которой от ожидания скопилось слишком много, толкается внутрь; лоно все еще растянутое, готовое для него, так что удается сразу войти полностью. Заполненная, она вскрикивает — и тут же закрывает себе рот, испугавшись собственного же вопля. Райнеру такое не по нраву. Он отнимает ее руки от лица и заводит за спину, держа их там за запястья всего лишь одной своей — настолько широкая у него ладонь.       — Нет, — произносит строго. — Хочу, чтобы ты была громкой.       Она дрожит: то ли от внезапной яркости ощущений, то ли от холода. И кротко кивает.       — Д-да, как скажешь.       Внутри нее не настолько узко, как хотелось бы, но не каждая из любовниц Райнера так же могла впустить его полностью. Все восторгались размером, но испытывали боль; поэтому всякий раз ему приходилось себя сдерживать, дабы не навредить.       Но Лара (Лаура? Лора?) оказалась совершенно иного склада. В ней свободно: стенки не сжимаются вокруг члена в болезненном спазме, а приятно обволакивают, приглашая глубже; в нее можно войти до упора, еще и еще, наращивая темп, и в конце концов прямо-таки вколачиваться, трахая беспощадно и с каждым толчком выбивая из ее горла крики. Она запрокидывает голову, срывая голос до хрипоты, но покорно терпит, отдается Райнеру, даже не шевеля сцепленными за спиной руками. Ее круглые груди подпрыгивают от тряски, и припухшие от недавних ласк соски маячат перед глазами так, что на них невозможно не смотреть. И Райнер смотрит не моргая, вскользь думая о том, что, быть может, сложись все в его жизни иначе, он бы выбрал ее в матери своего ребенка. Красивая, здоровая, послушная — чего еще нужно? И не пришлось бы ей больше жить в этой дыре, мерзнуть и носить тонкое пальто не по сезону, в разгар лютых морозов. Возможно, и сердце Райнера могло бы однажды оттаять, прикипеть к новому человеку. Что-то вроде влюбиться. Нашлось бы там для кого-нибудь место?       Он вдруг злится на самого себя, со всей силы сжимая мягкую ягодицу над собой. Прежде его такие сентиментальные мысли не посещали — все застилал внутренний мрак оплакивания себя, сожалений о прошлом и самоуничижения. Но внезапно туда пробивается непрошеный свет.       Последние дни в Райнере что-то меняется. Слишком стремительно.       Она давится своими воплями, захлебывается и теперь может только всхлипывать — сил кричать попросту не остается, в то время как Райнер даже не замедляется. Он всегда отличался выносливостью в постельных утехах, а сейчас, на усмиряющих пыл таблетках, и вовсе не может разрядиться, даже когда очень хочет. Это длится долго и надоедает ему самому; Лора-Лаура-Лара тяжело дышит от усталости, но не смеет сказать ни слова, пока Райнер терзает ее жесткими глубокими фрикциями. При этом прекрасно зная, с кем мог бы за это время кончить уже десять раз.       Говорят, что, однажды почуяв трупный запах, человек потом очень долго не может от него отделаться. Только вот Райнер с куда большей радостью согласился б на то, чтоб ему всюду чудилась мертвецкая вонь, а не феромоны Порко Галлиарда, неустанно его преследующие с самой первой совместной ночи. И снова — как будто он здесь, присутствует третьим незримо и гладит райнеровы плечи. Нашептывает что-то на ухо, а пахнет от него настолько вкусно, что хочется припасть к шее и впиться, слизать все дочиста. Безумное наваждение. Козни разыгравшейся фантазии: Галлиард никогда такого не делал, и следует бы представить нечто более реалистичное в его исполнении — например, грубости и оскорбления. Не получается. Его не выбросить из головы, даже если держать глаза открытыми так долго, что те начинают слезиться от рези. Его слишком много. Он лежит на этой же постели и так же яростно вдалбливается в Райнера над собой, держа крепко руки у него за спиной и срывая с его губ жалобные стоны вместе с мольбами не останавливаться. Райнер пускает его в себя с такой же охотой, не сжимаясь, не сопротивляясь, а наоборот — желая, чтоб Порко вошел как можно глубже. Они смотрят друг другу в глаза, и каряя зеленца напротив мутная от вожделения, а не ненависти.       На этом мираже Райнер изливается. Продолжая двигаться, пока в лоно крупными толчками выплескивается сперма, и замирает, только когда пульсация прекращается. Жмурится изо всех сил, до россыпи ярких пятен под закрытыми веками, чтоб прогнать ужасающий образ. А когда те затухают, он вновь видит перед собой ту самую девушку с запамятованным именем: уже темно-багровую, взмокшую — пряди прилипли к ее потным вискам. Она так и не двигается, пока Райнер сквозь послеоргазменную негу не понимает, что все еще крепко держит ее руки, и не разжимает пальцы, разрешая шевелиться. Все вокруг расплывается. Он остается в ней еще какое-то время, толкается еще пару раз, уже обмякши, с удовлетворением отметив, как внутри стало густо и влажно — значит, заполнил всю. Хоть это и бесплодное семя, которое не породит никого, Райнер доволен — как и любой мужчина, постаравшийся сполна.       Подхватив под бедра, он осторожно снимает ее с себя, слишком утомленный, чтоб заботиться сегодня о чужом удовольствии; она тут же сжимается, стараясь удержать в себе каждую каплю, и попутно растирает затекшие запястья. Даже не напоминая о том, что не разрядилась сама, потому что уже получила то, что хотела. По крайней мере, она так думает.       Райнер укрывает их обоих шерстяным одеялом и притягивает ее к себе: снова скромную, не решающуюся прильнуть к нему, хотя вся трясется от холода. Они сплетаются ногами, делясь теплом, прижимаясь друг к другу в объятии — не от любви, но чтобы согреться; Райнер думает о том, что давно не был так близок с кем-то после секса. Может быть, даже последний раз это было на острове. Здесь он всегда торопился уйти от своих дам как можно скорее, избегая лишних разговоров и намеков на проклюнувшуюся привязанность, а Галлиард из его постели быстро сбегал сам. А чтоб вот так — кожа к коже, слушая чужое дыхание…       Он снова думает. Не о том. Это какое-то проклятие.       Где-то едва слышно тикают часы. Сейчас навскидку семь или восемь вечера: по рано сгустившимся зимним сумеркам сложно определить точно, и Райнер ищет глазами источник звука, чтоб посмотреть время. Она замечает. Непонятно, как, ведь голова лежит у него на груди; и, неверно истолковав волнение, успокаивает:       — Не переживай, мамы точно не будет до самого утра. Будет работать сегодня в ночь.       Райнер чувствует, как она водит пальцем по его ребрам.       — …но даже если бы она вдруг вернулась сейчас… Думаю, ты бы ей понравился. Так же, как мне.       Он неопределенно мычит, на самом деле не вслушиваясь в слова. Мерклая полутьма и живое тепло под боком погружали в дрему; больше всего Райнеру хотелось остаться, не вынуждая себя возвращаться через сугробы обратно к себе, в одиночество и пустую постель. Туда, где его никто не ждет.       На следующее утро после пьяного секса, воспоминания о котором остались в памяти разбавленными забытьем клочками, Порко ожидаемо исчез раньше, чем Райнер проснулся. Может быть, он не ночевал в комнате совсем — вернулся к Пик, чтоб развлекаться всю ночь. Но Райнера в тот день это совершенно не волновало: только раскалывающаяся голова и пропущенные дозы препарата, о чем он из-за похмелья вспомнил только на следующий вечер и выпил сразу горсть — чтобы наверняка. Ничего страшного не должно было успеть случиться. Обычно организм восстанавливает фертильность не сразу, оправляется лишь через время, за которое выводит остатки препарата; да и Порко, по откровенно предвзятому мнению Райнера, наверняка не отличался такой уж плодовитостью, чтоб получилось с первого же раза. Беспрерывно прокручиваясь в голове, эти варианты успокаивали. Шанс был, но критически низкий: Райнер благополучно забыл о своей оплошности уже на третий день, подхваченный внезапным ураганом бумажной работы. Это оказалось очень кстати. На две недели — целых две недели! — он практически совсем забыл о существовании Порко, приходя в их общую комнату только для того, чтобы свалиться на кровать без сил, а затем вновь встать еще затемно. Две недели они не общались и даже не трахались молча: Райнер смог вздохнуть свободно, наконец отвлекшись на собственные дела и не ковыряясь в этой невнятной пародии на отношения. На удивление, запах Порко словно бы растворился, со временем перестав попусту его тревожить. А Галлиард, видимо, тоже разбирался в себе — не приходил, когда гаснул свет. Райнер был благодарен ему хотя бы за это.        И, воспользовавшись этой заминкой, налаживал личную жизнь. Не потому что очень уж хотел быть с кем-то или был одержим идеей порадовать маму, построив семью, — скорее стремился создать уголок своей повседневности, где не будет Галлиарда. Ни в качестве боевого товарища, ни в качестве соседа по комнате, ни в качестве любовника. Сбежать, отгородиться от него, возведя вокруг себя стену из чужих тел, в ряби которых то и дело неумолимо угадывались иные очертания. Иные ладони, иные ощущения, иные касания. Измученный, Райнер уже подумывал о том, чтобы вырезать себе часть мозга, отвечающую за память, чтоб на ее месте регенерировать новую, свободную от этих постыдных воспоминаний. Он бы начал все сначала — жаль только, что осталось слишком мало времени. Да и с какой стороны резать, Райнер тоже не знал.       Она прижимается к нему крепче, утыкается носом в шею, щекоча выдохом. Почти согрелась. Райнер склоняется к макушке, вдыхает ее запах: мягкий, почти прозрачный, не волнующий феромонами. И приходит спокойствие, уже не похожее на прежнее равнодушие, обдающее прохладой изнутри и остужающее сердце, — наоборот, теплое осознание, что наконец он принадлежит сам себе, а не отдается в чужие руки, вертящие им в постели как угодно, не считающиеся с его желаниями. В бесконечное самоутопление Райнера пробивается свет.       Может быть, то было просто страшным сном? И теперь все наладится?       Забытье подкрадывается, пока он бесцельно сминает кожу слабеющими пальцами; ход часов постепенно становится мерным щелканьем зубов Челюстей, глядящего на Райнера умными проницательными глазами и отжевывающего пустоту. В окрестностях наплывающей темноты ему почему-то мерещится Пик с неясным выражением лица, разбитым на фрагменты. На нее совершенно не хочется смотреть. Зато в другой стороне, на месте своего титана, уже сидит Порко, уплетая тот самый пирог. Он так и не сводит с Райнера цепкого взгляда. Здесь он тоже не пахнет, не сводит с ума и молчит; у него красивые масляные губы и невероятно расслабленное тело. Райнер пытается подойти к нему, но парализован сном: хочет узнать, кто этот человек там, где они оба нормальные и не враги. Сердце рядом с ним не стучит быстрей; дрема — как холощенная, полая, и дышится ровно. Пик исчезла. Нет никого, кроме Порко. Он — не настоящий, а отражение запомненного Райнером образа — доедает кусок и спрашивает:       — Ты останешься?       Что-то давит на грудь. Тяжело даже приоткрыть рот. Но Райнер делает усилие и бормочет шепотом:       — Как?       — Просто. Не уходи. Ты хочешь быть со мной?       Райнер не верит своим ушам и окончательно теряет дар речи, сам пугаясь искреннего ответа. Он все еще не в состоянии пошевелиться, но Порко вдруг сам оказывается в его руках, теплый и бархатистый, стискивающий в уверенном объятии. Феромоны не кружат голову; Райнер чувствует лишь едва уловимый мускус и ловит себя на всколыхнувшейся ласковости. Теперь пульс заходится.       — Не уходи от меня, — повторяет Галлиард.       Его голос странный, но Райнера это совершенно не беспокоит: сон искаженный, но такой явный и поразительный, что захватывает дух. Он все еще не может ответить, а того и не требуется. Порко касается его губ своими — так невесомо и слабо, что как будто бы боязливо; спокойствие не ускользает, не разгорается в безрассудную страсть, как происходит обычно рядом с ним, но становится трепетом. Мелкой дрожью от неожиданной бережности, неуместной робости и страха сделать что-то не то. Как первая влюбленность, первое нежное чувство. Райнер не понимает, почему переживает это к Галлиарду, к своему о нем воспоминанию без запаха и привычных грубых прикосновений; но привлекает его к себе, стараясь углубить поцелуй, самому прижаться покрепче — словно ведет его тоже инстинкт, но теперь какой-то совершенно иной. Только-только разбуженный.       Райнер отчетливо понимает, что ему почему-то жизненно необходимо быть рядом с Порко. И собирается ответить твердое «да».       Но тут сон оставляет его, спугнутый резким звуком. Райнер вскидывается: перед ним оказывается не Галлиард, а та самая девица, полезшая вдруг целоваться — наверное, захотела второго раза. Он тут же вспоминает, где находится и как сюда попал, вспоминает ее. Отчего-то внутри вздымается злость, хотя в грезах ему явилась отнюдь не мечта всей жизни, даже наоборот — вроде бы как кошмар, от которого хотелось сбежать.       Райнер сразу же отворачивается, отталкивает ее от себя. Получается жестковато. Ее распахнутые от растерянности глаза видно даже на периферии; она лепечет:       — Прости. Это, наверное, в прихожей что-то упало…       Их тела все еще сплетены меж собой. Она лежит сверху, наваливаясь всем весом — вот почему Райнера так душило — и он раздраженно хочет спихнуть с себя тело, но в последний момент сдерживается. Значит, это в нее так яростно впивались руки, мягкую и гладкую, а совсем не в Порко. Он другой на ощупь. Его фигура крепкая и поджарая, очерченная мышцами и обтянутая упругой кожей. У него совершенно другие губы и манера целоваться. Хотя откуда знать Райнеру, как Галлиард целует того, кто ему симпатичен?..       — Так ты останешься?       Он почти силой заставляет себя посмотреть на нее. Перед глазами все еще стоит глупое сновидение с Порко, почему-то его встревожившее. Случаются такие сны, шлейф которых преследует даже после пробуждения: люди ищут в них скрытые смыслы и послания свыше. Райнер же отчетливо ощущает, что к нему, напротив, постучалось нечто из его же глубин, древнее и подсознательное. Оно попыталось сообщить, убедить и направить. В сердце все еще плещется нежность, растворяясь постепенно, разбавляясь реальностью; ее удерживает воспоминание о том, как Порко просил его не уходить, какое надежное его объятие и как спокойно с ним рядом.       Это ложь. Сон провел Райнера, заставив обмануться дурацкой иллюзией, что все может быть иначе, и испытывать чувства, которых Галлиард не заслуживает. Которые переживать по отношению к нему попросту унизительно. Райнер на короткий отрезок дремы поверил в то, что Порко может быть человеком, а теперь сердится, швырнутый в гущу противоречий. Слишком ясная, соблазнительная фантазия и слишком не соответствующая ей действительность.       Он безнадежно понимает, что так тщательно возведенная стена вокруг него рушится, а латать бреши уже не выходит. Новые появляются все чаще, и Райнер скоро совсем останется без защиты.       — Ты… Вроде согласился.       — Я спал! — чуть ли не рявкает Райнер, заставляя ее вздрогнуть.       Щеки наливаются румянцем от стыда, но не перед девицей — перед самим собой. Он все же успел ответить «да» Порко-миражу из лабиринтов собственного рассудка; настоящий о том никогда не узнает, только Райнеру от этого факта не намного легче.       Она отстраняется резко, чуть ли не вскакивая с постели, а взгляд наливается неподдельным испугом. Зубы смыкаются на кончике языка, обжигает досадой и болью: нет, Райнер все еще не чувствует себя виноватым — просто последнее время слишком многое идет наперекосяк. Примерно все. Он ловит ее дрожащую руку, зачем-то переплетает пальцы в неуместной, дурацкой нежности, которая теперь почему-то переполняет и лезет наружу. Произносит мягче:       — Извини. Мне нужно идти.       Привлекает ее обратно к себе, чтоб снова соприкоснуться кожами; свободная ладонь ложится на ребра и поглаживает, ловя рваные вздохи. Карие глаза словно оттаивают, теряя остекленение, и начинают блестеть. Теперь настает очередь Райнера пугаться — он все еще понятия не имеет, как быть с женскими слезами. Разум беспорядочно выплевывает обрывки каких-нибудь подходящих сейчас фраз, после которых можно спешно ретироваться, но она открывает рот первой.       — Мы ведь еще встретимся?       Райнер вздыхает от облегчения. Потому что можно не врать.       — Я не знаю.       Раздается треск: снегопад усилился, и снежинки колко бьют в окна. Как будто откуда-то сыплется песок; как будто ветхий потолок вот-вот обрушится на голову.       Она вдруг берет его руку, переплетенную пальцами со своей, и удивительно ласково целует каждую костяшку, прикрыв глаза. Райнер немеет. Все, что он может — смотреть, как губы оставляют влажный след, и ощущать необъяснимый трепет.       — Я бы очень этого хотела. Ты… Такой красивый, сильный. Еще добрый. Мне кажется, ты хороший человек, — прижимает руку к своей обнаженной груди в искреннем жесте, к сердцу. Никакого двусмысленного намека. Райнер слышит частый пульс. — Я буду скучать по тебе.       Ни слезных просьб остаться, ни попыток удержать сексом.       Из-под длинных ресниц, мягким медовым взглядом на Райнера смотрит другая вселенная: где его любят и ждут. Где его ценят, прислушиваются к слову не из-за страха или служебного положения, а искренне — потому что он важен сам по себе; там у него есть шанс стать кем-то, кроме просто воина, просто Бронированного, просто омеги. Там у него есть забота и тыл. Там есть человек рядом и место для новых чувств: глубоких, неизведанных, ослабляющих и окрыляющих одновременно. Эта вселенная огромная, но не пустая, и как будто бы в переплетениях до смешного обыденного ее наполнения можно наконец найти призрак покоя. То, чего так не хватало примерно всю жизнь.       Нормальность. Прямо перед ним — дотянуться рукой.       Райнер убирает за ухо ее выбившуюся вихрастую прядь, обхватывает лицо своими широкими ладонями, целует в лоб. Такая горячая.       — Мне пора.       Его не пытаются удержать. Отпускают.       Сборы неловкие, в полном молчании; она старательно кутается в одеяло, натягивая край до макушки, и больше не произносит ни слова. Из рук то и дело выскальзывает одежда, комкается, путается. Райнер избегает встречаться взглядами: смотрит то куда-то сквозь пол, то в непроглядную пустоту за окном, где вечер расплясался метелью. Острые крупицы царапают стекло, потом ветер отшвыривает их во тьму, чтоб затем снова впечатать обратно, и этому нет конца.       Райнер застегивает рубашку, запнувшись несколько раз; ловя себя на том, что сейчас ощущает себя куда страннее, чем после секса с Галлиардом — как будто попробовал что-то для себя необычное. Несвойственное. От этой мысли сразу же начинает противно мутить. Теперь противоестественным кажется все, только что-то не угождает разуму, а что-то — инстинктам. Райнер никак не может собрать себя в одно целое.       Он всегда разбивался на крупные осколки, не подходящие друг другу.       Неспешной волной внутри, из тех же подсознательных недр, вздымается чувство, предвещающее нечто такое страшное, что перемелет и распылит Райнера окончательно — так люди предчувствуют войну или мор, только битва грядет для него одного. Это как засыпать в уверенности, что приснится дурной сон; как идти к краю пропасти, не замедляя шаг. Как будто если сейчас выйти на улицу, на голову точно свалится кирпич: какой-то глубинной, фундаментальной своей частью Райнер знает, что за порогом его ждет новый кошмар.       Вот бы остаться здесь. Желательно навсегда.       Он списывает беспокойство на усталость и нервы. На кашу в голове, от которой у любого начала б ехать крыша — и Райнер еще хорошо держится. Успокаивает себя глубокими вдохами, все еще ощущая кислость во рту: продукт неприятных размышлений. Наверное, ему просто тошно от себя самого.       Почему-то кажется, что она должна сказать что-то еще; почему-то этого невероятно хочется, но за спиной время от времени слышится только шуршание одеяла. Райнер не оборачивается. Так и стоит, вперившись в окно, а его не торопят, несмотря на глупую сцену. Нарастающая тревога не дает двинуться с места: приходится сделать усилие, чтобы оторвать себя и сделать шаг; Райнер резко проводит ладонью по лицу, смахивая лишние мысли. Даже если он и верил в чутье, то был убежден, что у него самого оно атрофировано.       Шинель застегивается уже совсем споро. Райнера не провожают. Он снова прирастает к полу, задумавшись, но всего на минуту; достает из внутреннего кармана несколько купюр и кладет в прихожей на полке.       — Купи себе зимнюю куртку.       Негромко: неизвестно, услышала она или нет, хотя комната находится сразу за углом. Они не прощаются. Райнер делает еще несколько глубоких вдохов, как перед долгим погружением в воду, и, скрипнув дверью, уходит. Обратно в скорую ночь, в метель, в свою пустую бессмысленную вселенную.       *       Этой ночью Райнер спит удивительно крепко.       Затем сон, замерший неподвижно, подергивается рябью: его всколыхивает смутное волнение, к которому присоединяются остальные чувства. Слышится собственное дыхание, пульс; возвращается тяжелое ощущение тела. Райнер будто просыпается у себя в постели — и его сердце наливается ужасом. Он все еще спит, только спокойное забытье обращается странным кошмаром, где привычная реальность искажена и изломана; вот перед ним нечетко появляется комната, пропадает и возникает снова, уже более ясная — Райнер моргает, пытаясь прогнать сон прочь. Здесь нет никаких пугающих видений и монстров, но что-то неправильно настолько, что не может существовать в жизни: те детали, по которым понимаешь, что спишь. Что-то вроде оживших стен и странно мигающей лампочки; но комната прежняя, совсем как наяву — разве что слишком ярко освещена. И соседняя постель оказывается пустой.       Значит, что-то не так с самим Райнером. Еще не до конца владея руками, сквозь вязкое желе сна, он лихорадочно ощупывает себя в поисках того неправильного, обо что сможет проснуться — лишняя нога, чешуя вместо кожи или органы, торчащие изнутри. С ним случилось что-то ненормальное и непоправимое, с чем нельзя больше жить. Только вынырнуть отсюда, бежать. Вернуть себя на поверхность. Все вернуть на свои места.       Он распахивает глаза, и сердце грохочет в горле. В комнате, такой же обычной, как раньше, сверкает белый рассвет; появляется дикая мысль, что тело обернуто в одеяло, как в саван — и тогда Райнер, сразу же сбросив его на пол, садится в кровати. Сон не прерывается, тянется дальше, оказавшись чересчур прочным; теперь руки трогают лицо и голову, но ничего не находят. Райнеру кажется, что он сам стал монстром, только не может понять, что именно так изуродовало его в этом месте.       — Ничего, ничего. Все нормально. Я сейчас…       Слова получаются сухими и хриплыми, почти шепотом, хотя хочется кричать. Страх перерастает в панику; шевеля немеющими губами себе под нос, Райнер пытается встать, но от ужаса ноги не слушаются — он снова оказывается в складках того самого одеяла.       Нет, нет, нет…       Райнер задыхается. Он не чувствовал ничего подобного, даже когда впервые обратился в титана: оказавшись внутри гигантского существа, окруженный жаром и лоскутами мяса, до смерти напуганный тем, что стал настоящим чудовищем. Осознание масштабов собственной силы и ее разрушительности заставляло кровь в жилах стыть. Но сейчас все иначе: Райнер ощущает, что его тело стало слишком другим; что это изменение преступило все мыслимые грани. Как очнуться вывернутым наизнанку и не иметь возможности ничего сделать.       От бессилия Райнер воет, но вновь получается тихо. Его словно кто-то держит за горло, не давая начать биться в неконтролируемой истерике. Хочется содрать с себя кожу, отсечь конечности, выпотрошить, чтобы затем регенерировать заново в нормального человека, без… Без…       Что со мной не так?       Тело само бьет тревогу, но Райнер до сих пор ничего не понимает. Совершенно дезориентированный, как в сплошном бреду, он с трудом выпутывается из одеяла и наконец встает на ноги. Опираясь на все, что попадается под руку, спешит к зеркалу: трещина ложится на его отражение особенно отвратительно. Райнер не узнает себя. Продолжает хвататься за лицо, беспорядочно стараясь вернуть себе прежний лик, но видит в зеркале изувеченного кошмаром человека. Левый глаз начинает жечь — по белку растекается красное пятно, и регенерация происходит не сразу.       Я УМИРАЮ       Я УМИРАЮ       Я УМИРАЮ       Райнер не может дышать и царапает грудь, чтобы впустить в себя воздух. Некого даже позвать на помощь: сейчас он принял бы ее даже от Галлиарда, да что там — сам бы упал перед ним на колени и умолял не оставлять одного, наедине с этим, только вторая кровать аккуратно заправлена, как и была вчера вечером. Порко не ночевал здесь. Кроме Райнера, в белой комнате никого нет.       Он мечется бесцельно какое-то время, как зверь, и мысли перебивают друг друга, блекнут, задавленные инстинктом спасаться. То, что это не сон, Райнер понимает окончательно, когда силы его оставляют. Тело — чужое, новое, омерзительное, искалеченное — опускается на одеяло у постели, а ладонь зажимает рот. Чтобы не закричать или же погибнуть наконец от удушья.       Раз, два, три…       Окаменевшие, готовые было поддаться судороге мышцы расслабляются. Райнер обмякает, опершись спиной о кровать.       Четыре, пять, шесть…       В коридоре слышатся шаги и обрывки голосов тех солдат, что ходят по коридору. Впервые это вызывает не испуг, а облегчение: с ним кто-то есть, пусть даже за дверью. Пусть даже никто из них не понял бы, в чем дело, а только покрутил пальцем у виска — топай в госпиталь лечить голову, к остальным контуженным. Кто-то, возможно, просто посмеялся бы, а кто-то — доложил руководству о странном поведении замкомандира, но и это теперь не пугает Райнера. Кажется, что больше ничего в жизни он теперь не боится сильнее, чем… Чем…       Откровение снова ускользает от него.       Семь, восемь, девять…       Дыхание через нос восстанавливается. Райнер отнимает ладонь от лица и смахивает с себя болезненную испарину. Паника сменяется неимоверной усталостью: на миг кажется, что на него вот-вот обрушится обморок, но перед глазами остается удручающе ясно.       Странное чувство, которого он так испугался, никуда не уходит.       И самое страшное, что Райнер будто бы знает его; будто это с ним либо уже происходило, либо неизбежно должно было произойти и на самом деле он внутренне всегда был готов — только сознательно не может подобрать название. Очертить, обозначить, определить. С таким же ужасом столкнулась бы гусеница, в одно утро проснувшись бабочкой — потому что ее не предупреждали, что так случится. Она бы тоже считала себя обезображенной. Лишенной своего тела и против воли втиснутой в другое. Просто гусенице повезло, что у нее нет такого дефекта, как разум.       С самого начала Райнер все знал. Просто знание не могло до него достучаться.       За бесконечные минуты, проведенные на полу неподвижно, к нему возвращается прежнее хладнокровие. Точнее, его остатки: руки все еще сотрясаются мелкой дрожью, но теперь хотя бы можно взять контроль над собой. Райнер прислушивается — не к внешнему, а к внутреннему, доверившись и позволив себя вести; оно поднимает на ноги поразительно твердо и манит к постели Порко. К бесцветному покрывалу, не тронутому уже как сутки. Где Галлиард провел эту ночь, с кем? — тусклая мысль возникает скорее рефлексом и гаснет. Сейчас это чуть ли не последнее, что интересует Райнера.       Он откидывает край в сторону, раскрывая подушку. Слегка измятую, с едва различимыми линиями-следами: память о сне владельца. Райнер тоже невольно вспоминает о том, что происходило в этой постели — но растерянно, вскользь и без прежнего жара. Так, словно все было настолько давно, что примерно в предыдущей жизни. Не с ним.       Тогда, может, он все-таки еще спит?       Рука тянется бесконечно долго. Дотрагивается до наволочки, проводит ладонью в неведомом жесте, смазывая изломы, и как будто именно здесь кроется истина. Райнер словно ощущает пряди чужих волос между пальцев: все в нем идет навстречу новому чувству, которое было так близко. Что-то внутри ведет его неспешно и осторожно, как и призвано это делать; случайный наблюдатель со стороны определенно решил бы, что Райнер рехнулся, раз стоит над кроватью соседа и наглаживает несвежее белье, но смысл оказывается куда глубже.       Райнер наклонятся и вдыхает запах, покоящийся на подушке.       — Нет…       Это вырывается само по себе, хотя он еще не поймет толком, что отрицает; втягивает носом запах снова и снова в надежде, что тот изменится, но ничего не происходит. Райнер сжимает подушку до боли в пальцах, словно силой пытаясь заставить ее пахнуть иначе — не так… Не так…       По-родному.       Наверное, здесь спал другой человек — но ни к кому другому Райнер никогда в жизни не испытывал такого трепета, просто вдыхая запах. Безграничная, неизбывная нежность, на которую откликается тело, до влаги в глазах и дрожащих коленей. Что-то крепче, чем кровная связь; нечто от собственной плоти. Галлиард же, напротив, пах дурящими феромонами, и ноги подкашивались от возбуждения и неуемной жажды, которую было не утолить. Его запах бросал в страсть, а этот — притягивает бережно и просит довериться. Уткнувшись в подушку, Райнер чувствует, что теперь вернулся домой.       Он уже знает: это Галлиард виноват в его становлении монстром.       На удивление, нового приступа паники не случается. Смертельно уставший, истерзанный чередой пиздеца, Райнер просто не находит в себе сил на очередной шок. Выпрямившись обратно, он проводит ладонью по своему лицу, стирая проступивший испуг. Наконец собранные воедино осколки простираются перед ним величайшей трагедией, про которую обычно говорят «поделила жизнь на "‎до"‎ и "‎после"‎». Хотя насчет «после» уверенности пока нет — потому что порой лучше умереть, чем существовать за последними рубежами, где растворяется человеческий облик. Райнер и так уже потерял счет, сколько из них успел слепо пройти.       Только вот смерть — привилегия, ему недоступная. Но…       Мысли упорядочиваются, и это как выход на свет из лабиринта. Райнер заправляет свою постель как ни в чем не бывало — будто это рядовое утро, как и десятки до него прежде — а в голове стоит страшное, кристально ясное осознание.       Он ждет ребенка от Галлиарда. Уже несколько недель. Похоже, все-таки в тот вечер удача была не на его стороне.       Этим можно объяснить резко изменившийся запах Порко и ужас тела, в ходе эволюции позабывшего о таком механизме и совершенно не готового к его пробуждению. Наверное, женщины узнают о собственной беременности более непринужденно — по правде говоря, Райнер не углублялся в детали, и тем более не был осведомлен о том, как это происходит у омег. Он не хотел знать, потому что бежал от своей сути, а знания как будто бы наоборот приближали его к тому, кем не хотелось быть. Феромоны, непреодолимая тяга к однополым союзам, противоестественное зачатие — это все было не про Райнера, а про них; про неправильных и больных людей, ошибку природы, насмешку над мужественностью и деторождением. Райнер же пил таблетки, представляя, что это лишь витамины, а затем, на Парадизе, и вовсе забыл о них; он спал с женщинами, любил женщин, пользовался у них популярностью. Только все это делало его нормальным ровно настолько же, насколько красная повязка — марлийцем. Напыщенный и хрупкий фасад, рухнувший от первого же касания реальности; и вот Райнер все равно оказывается отродьем с грязной кровью в жилах и новой жизнью внутри себя.       Никого обмануть не получилось. Себя — тоже.       Переполненный отвращением, Райнер одевается. Руки содрогаются и роняют одежду — не от тревоги, а от дикого желания содрать с себя кожу. Сбежать из этой клетки, порченого куска мяса. К горлу подкатывает кислая тошнота, хотя срок еще слишком мал; сейчас у него в животе — крохотный сгусток клеток, совсем не похожий на ребенка, но он уже отравляет Райнеру жизнь. Воплощенный кошмар.       Мысль о том, что это плод Галлиарда, окончательно выбивает пол из-под ног. Райнер позволяет себе выдохнуть сквозь зубы с едва слышимым стоном отчаяния, впиваясь ногтями в голову и жмурясь, чтоб провалиться в рябую темноту; фантазия выплевывает образ существа, которое сшито из лоскутов кожи Порко и его самого. Не ребенок, а настоящее чудище. Только это может получиться от их связи: безобразное, нежизнеспособное. Уродливый результат череды ошибок.       Галлиард точно взбесится, если узнает. Можно только гадать, сколько яда выльется из него и сколько придется впитать злорадства: за неосторожность, за легкомыслие. Конечно, он будет счастлив, что эту проблему решать не ему.       «Это меня не касается, Браун. Ты сам виноват — вот и выпутывайся».       И вспоминать будет очень и очень долго — наверное, до самой передачи Бронированного.       Но Райнер не собирается ничего рассказывать. Он унесет эту тайну с собой в посмертие: потому что не имеет права по собственной же инициативе доставить Галлиарду такую радость. И потому что не имеет права оказаться перед ним настолько уязвимым. Да, они спали, доверяли друг другу свои тела и впускали в постели, но оставляли закрытыми души, потому что за пределами своей ненормальности находились совсем по разные стороны. Опрометчиво — носить ребенка человека, от которого всегда ожидаешь удар. Еще более глупо — этим с ним поделиться, чтоб под удар подставиться.       Райнер кладет ладонь на живот, как будто чего-то ожидая. Но ощущение совсем обычное: крепкие мышцы, вздымающиеся в такт дыханию, и голодное урчание — никакого постороннего отклика или демона, рвущегося наружу. Плод развивается тихо, постепенно перестраивая организм, который успел заметить в себе лишнюю часть так рано, что еще можно все исправить.       На самом деле, решение принимается еще до того, как Райнер успевает в полной мере осознать катастрофу. Если он не может умереть — значит, может убить того, кто в ней непосредственно замешан. К сожалению, не Порко Галлиарда. Не в этот раз.       Он никогда не страдал от предрассудков. Границы морали приходилось размывать с каждым прожитым годом, и однажды даже на вопрос «можно ли убить человека» пришел внутренний ответ «не все так однозначно»; так что и к прерыванию беременности Райнер возмущенных чувств тем более не испытывал. У каждой женщины была своя причина, будь то бедность, одиночество, болезнь или насилие — и он не смел осуждать ни за одну из них. Трудное время требовало жертв. На которые приходилось идти, чтобы выжить самой или самому.       А этот плод — меньшее, что Райнер может положить на алтарь. Почти что пустяк.       Теперь зеркало встречает его вполне сносным отражением. Пожеванный вид и красные глаза можно списать на простой недосып — ничто не выдает в Райнере страшного секрета. Он мог бы делать вид, что ничего не произошло, еще около трех-четырех месяцев, пока всегда плоский живот не стал бы слишком заметным, вдруг округлившись; но проводить каждую лишнюю минуту в одном теле с этим существом ощущается пыткой. Лучше избавиться от него как можно скорее и забыть, как страшный сон.       Райнером овладевает решимость. В голове уже прокручиваются варианты, как можно сделать все в кратчайшие сроки и без лишнего внимания. Желательно сегодня же, чтоб не потерять время. Как жить дальше, помня об этом позоре, он придумает позже: когда будет покончено с главной проблемой.        И с Галлиардом. С их, казалось бы, безобидной недоинтрижкой, зашедшей слишком далеко.       Все будет нормально. Все обязательно встанет на свои места.       Напоследок он зачем-то оборачивается. Незримое опять невесомо берет его за руку и ведет обратно к постели Порко, куда Райнер уже десять раз за утро зарекся никогда больше не возвращаться; вкладывает в ладони ту самую подушку и приглашает снова попробовать запах. Райнер не знает, зачем это делает, но повинуется. Верх одерживает если не влечение, то естественный интерес, как он себя заверяет. Просто убедиться.       Запах обволакивает его практически ощутимым объятием; чувством доверия, безопасности и безусловной любви, вытесняющих из полной головы все ненужное. Вдруг становится так хорошо, что проблемы растворяются в том тепле, которым наполняется Райнер — эйфории, что прикрывает его глаза и прошивает приятной дрожью. Блаженство, похожее на то, что он испытывал от связи с Порко, но более бескомпромиссное. Обезоруживающее. Наркотик, еще тяжелее предыдущего, но который не принуждает и подчиняет, а очаровывает. Сопротивляться не хочется и нет никакого смысла: потому что надежность там, где отец ребенка. Его запах. Его защита. Как ориентир, за которым нужно идти.       — Черт… Блять, блять…       С невообразимым трудом Райнеру удается оторваться и отшвырнуть подушку: так резко и лихорадочно, словно та проклята. Тело снова предает, снова слепо тянется в никуда; но оно ведь, такое доверчивое, даже не подозревает о том, что существует что-то выше инстинктов. Что теперь, спустя столько лет, человек нарастил на своем первобытном чутье шелуху сознания, которое все только путает, усложняет и портит. Телу не объяснить, что между двумя людьми может разверзнуться непреодолимая пропасть глубиной во много лет взаимной почти-ненависти, зависти, ревности и целого не вернувшегося домой человека; телу не объяснить, что оно ведет Райнера не к теплому семейному гнездышку, а на самое дно.       Подушка приземляется совсем криво, мучительно помятая, словно ее долго терзали. Надо бы поправить, чтоб не было так очевидно чужое вторжение, но Райнер больше не решается к ней прикоснуться. Пусть остается лежать в таком виде, что бы там Галлиард ни подумал.       Где его носит вообще?       Райнер отчаянно трясет головой, гоня прочь навязчивые догадки и будто бы взбалтывая собственную решимость. А затем, на ощупь поправив одежду, уже не оглядываясь, выходит из комнаты, чтобы прожить этот день как обычно. Хотя бы до вечера.       *       Он знал, что один из запасных ключей однажды ему пригодится. Но и подумать не мог, что это будет ключ от душевых.       Длинный казарменный коридор оказывается пустым, но даже если бы кто-то столкнулся с Райнером, то лишних вопросов наверняка бы не возникло: мало ли зачем замкомандиру понадобилось ополоснуться посреди ночи. Ничего такого, на чем следует заострить внимание — просто потому что среди всех вероятных причин никто бы и задуматься не смог об истинной.       Райнер и сам не до конца понимал, на что собирался пойти, проводя весь этот бесконечный день, словно в тумане, но именно теперь действует с удивительной, выверенной четкостью, не споткнувшись ни об одну из мыслей. Тело отяжелело, налившись свинцовым спокойствием, а в голове — холодно-холодно и совсем стерильно. Дымка растерянности развеивается, и остается пронзительная ясность. Райнеру уже доводилось бывать в этом состоянии, когда он готовился убивать.       Оглядеться — просто автоматизм. Ключ уверенно проворачивается в скважине, и Райнера встречает сырая, затхлая темнота; он закрывает дверь изнутри и нащупывает выключатель. Одна из лампочек лопается, разлетаясь осколками по грязному кафелю, — Райнер не вздрагивает. Освещение получается тусклым: пробужденный, предбанник разбавляется полумраком, а дальше чернеет душевое помещение. Там включать свет нет смысла. Лучше все сделать вслепую.       Райнер достает из-за пазухи сверток с ножом, который носил у сердца последние несколько часов. Странное чувство. Раздевается, снимая с себя одежду не дрожащими руками: страха нет. Зато на его месте есть всеобъемлющее, почти что психопатическое умиротворение от того, что вот он, Райнер, вновь — инструмент, который делает то, что должен; идет по единственно возможному пути, шаг за шагом, действие за действием, непоколебимо и четко, потому что иначе нельзя. Для иного он и не предназначен. Инструменты выполняют поставленные задачи, а не мучаются над дилеммами — но это ли не прекрасно в неутихающей буре жизненных выборов?       Босые ноги зябнут слишком стремительно. Райнер поджимает их, какое-то время не двигаясь с места и вслушиваясь в глухой стук капель из темноты; руки неосознанно тянутся прикрыть беззащитный живот, но он одергивает себя. Вместо этого разворачивает из плотной ткани нож: охотничий, с красивой блескучей рукоятью — подарок от дяди на последний день рождения. Райнер тогда, конечно, вежливо поблагодарил его, но внутри себя не имел ни малейшего понятия, зачем и когда этот нож может ему пригодиться. Просто такая брутальная вещь должна иметься у любого мужчины.       Это было всего полгода назад. Знал бы Райнер, при каких обстоятельствах ему скоро придется использовать этот нож, — наверное, ударил бы им себя в сердце еще в тот день. Пожалуй, прямо за праздничным столом.       Преодолев оцепенение, он наконец шагает вперед, почти ничего не видя: тьма влажно обнимает его за плечи и сама ведет в правильном направлении. Шаги почему-то беззвучные, словно ступает призрак; отыскав вентиль, Райнер думает лишь о том, как бы управиться досветла — нужно будет успеть регенерировать. Ночь ему предстоит долгая. Сложная.       Само собой, в такой поздний час котельная не работает: кожу обжигает ледяная вода, но Райнер заставляет себя остаться на месте. Стискивает челюсти до боли, чтоб подавить вскрик. Сейчас не время для слабости; руки сжимаются в кулаки, правая — прямо на лезвии с гравировкой. То впивается в ладонь, кажется, до крови — хорошее, острое. То, что надо.       Потрясенное тело охватывает озноб, всколыхивает крупной дрожью. Райнеру давно пора было прекратить жалеть себя: он и так оказался здесь, потому что был слишком легкомысленным и снисходительным к самому себе. Сейчас самое время за это расплатиться.       Нужно вспороть живот и избавиться от того лишнего, что завелось внутри, а затем жить дальше. Райнер обязательно научится на этой своей грандиозной ошибке — а сейчас нужно постараться и потерпеть. Нужно…       Сегодня Галлиард снова не вернулся ночевать в комнату.       Холодные струи хлещут по голове и спине; стуча зубами, Райнер позволяет себе задаться одним лишь вопросом — могло ли действительно все сложиться совсем иначе? У них троих. В других условиях, других телах, других мирах и жизнях.       Он, Порко и их общий неполноценный выродок — ну прямо счастливая семья с обложки.       Впервые за долгое время Райнер смеется искренне и легко. И делает первый надрез.