пока говоришь, не прохлопай добычу зубами.

суждено гореть в раю нам суждено любимый убийца, суждено. убей меня, эйс; киса в колесе — мой милый убийца.

дашик — ногти в плотный черный, дашик — мазутовый свитер в малиновую продольную полоску, дашик — шорты с цепочкой, дашик — бордовые колготки, дашик — переломанное атомное, дашик — сделанное из ничего прекрасное, что не видится в зеркале своими глазами. снег похож на хлопья героина. кажется, растопи, выпей — доза смелости. дашику не больно, не страшно. дашику никак. она месит тонкий слой снега белыми кроссовками с надписью маркером на подошве «каждый атом попадет в ад». она кривится, думает, двигает нервные импульсы. написал отец. о нем мыслить не хочется, он похож на незаконно поднятого трупа, в чьей жизни только цель «орать и разорвать». отец написал, что нужно съездить к каким-то дальним родственникам со стороны матери и забрать какое-то многолетнее вино. слово на вкус вязкое, сладкое, с привкусом плесени. на улице темно в хлюпающие носом пять-семнадцать вечера, ветрено и мерзло до самых выеденных костей. дашик — в маршрутку, увешанную внутри красной мишурой, дашик — аккуратным носом в яндекс-карты. зеленая полоска гусеницей ползет куда-то вдаль, изгибаясь буквой «с». маршрутка шатается, скрипит, гудит и воет. в рюкзаке хрустит страницами, пожирая сам себя, томик грибоедова. маршрутка выплюнула дашика на темную улицу, утерла слезы с окон, и понеслась дальше, сотрясаясь в ледяном плаче. шумит горький ветер, мешающий снег с песком, звенит вдали остервенелая пасть завода. фонарный столб серый, высоченный, светит чем-то рыжим, украшен надписью корректором «пока говоришь, не прохлопай добычу зубами». у дашика красивые волосы: темные, как крепкий кофе с сахаром, чуть волнистые, с острыми концами, тычущимися в худые плечи. она ловит зубами снег, от перепада температур трескается эмаль. ноги в кроссовках немеют от холода, болят кончики тонких пальцев. заворачивая в незнакомые переулки, обгрызая лед, подметаясь метлой ветра, дашик наконец выходит на пустырь. темно, лишь рыжий, как ржавчина, свет фонаря падает на грустный снег, состоящий из самых идеальных. особняк выглядит как скошенный взгляд, звериный оскал, первый, выдранный нитевидной тонкой связью с дверной ручкой зуб. сводчатые окна, как провалы в бескрайнем космосе, наполовину светятся чем-то мандариновым и моргают проходящими дышащими тенями. две боковые башенки закручиваются хищными сосульками острых крыш. дверной молоток в виде левиафана, украшенного легкими бубенцами, едва-уловимо звенящими на верту, дашик опускает о тяжелое дерево ровно два раза: один — для обозначения того, что кто-то пришел, второй — для настойчивости. больше стучать нет смысла. это будет довольно глупо. тяжелая дверь с резьбой странных пастей и глаз распахивается внутрь. женщина. два выпученных глаза цвета лакмусовой бумажки в растворе едкого натра, высокая прическа с жемчужной нитью, белая ночнушка, измазанная чем-то бордовым. полные губы женщины растягиваются в улыбку. — проходите, — певуче тянет она, проплывая в звенящий коридор. тысяча одиннадцать колокольчиков под высоким потолком, виснущих на светящихся красным флюорисцентных нитях. на стенах — зубастая мишура. светло-молочная. вырванные клыки сотен бродячих собак. женщина клокотала по коридору, как сбежавшее молоко, белая и словно текущая. по узкому коридору, свернув куда-то влево, они доходят до большой столовой. мимо пролетает девушка в черном костюме с алой шапкой на будто окровавленной голове. столовая освещена большим мандарином, стоящим на крупном столе, небрежно высеченном из крупного куска мрамора. полужидкие стены, по которым растеклись рябиновые разводы. стеклянная бусина черного окна. большая елка с белыми лапами и украшениями из легких окропленных кровью крыльев. вместо тривиальной звезды на вершину елки надет лупоглазый глобус алого ока. за столом сидят трое. неприятное, жирное, почти облысевшее нечто, невротическая, стреляющая угольными, готовыми вспыхнуть яростью зрачками девушка и он — черно-белый сплит, фиалковые глаза, ломкие руки, запах табака, рыжевато-табачный свитер. за столом сидят лизик, настик и никита. ленточный червь, настроенное стремление и никотиновая палочка. молочная дама выплывает из комнаты под руку с высоким и горбатым незнакомым мужчиной в затемненном пенсне. он выглядит, как смесь человека в футляре и антона павловича самого. — здесь что, закладка? — лениво тянет дашик, распаковывая глазами скучную и глупую лизу, из которой, пульсируя, течет гнить вперемешку с червями, пробегаясь взглядом по тарабанящей советский марш по мраморному столу, яркой и целеустремленной насте и вязко утопая в глубоких глазах противоречивого, правильного, терпкого, сладкого, как многолетнее вино, никиты, ткущего что-то волшебное из воздушных ниток вокруг себя. — не поверишь: тебя ждали, — отвечает настик. — никита будто почувствовал, — неудивительно. он умен и проницателен, ощущает тонкое солнечное сплетение энергий и материй. хрупкими и ломкими пальцами он поднимает в воздух бумажно-крылых марионеток, как рина из «бабочки на штанге». никита долго смотрит в глаза дашику, разглядывая темно-фиолетовое со смесью светло-рыжего и алого плетение материи в них. жирная лизик соскальзывает со стула. она снова наглоталась таблеток. настик раздраженно пинает ее бесформенное тело острым носком туфель. — здесь все не так, — тихо заявляет никита. — равновесие нарушено, дыра в энергетических потоках, — он всегда говорит четко и по делу, раскладывая по полочкам то, что необходимо понять. это осознают все, кроме тупой лизы, вечно валяющейся в полуанабиозе. никита звенит битой посудой, ощущается как кислотно-зеленый с вязко-мазутовым и плотно-морским. он скрытный и даже гордый, не доверяет никому, оставляя свои проблемы при себе, что разрушает его изнутри, раскалывая и иссушая. в комнату впархивает почти бумажный юноша, кудрявый, беловолосый, с почти прозрачными ресницами и радужкой. на его тонких руках звенели и блестели в мандариновом свете многочисленные браслеты-кандалы. — херувим приглашает вас в залу, — высоким тонким голосом твердит юноша, натужно моргая, будто у него самого миллион глаз, вращающихся на кольцах вокруг огромного мироточащего ока, иссеченного кровавыми нитями. преодолевая омерзение, они поднялм лизика, которая бредила об архангелах и монстрах, захлебываясь в собственной гнили. стуча подошвами по белой плитке, дашик думает о том, насколько бесполезна лизик в их четверке. они лишь ждут, когда она наконец умрет. бумажный юноша привинтился кнопкой к стене, пропуская их в залу. настик смело забегает первой, утягивая за собой лизика, едва влезшую в дверной проем. никита галантно уступает первенство похода дашику. зала хрустит. шелестит мишурой и моргает сотнями каленых огоньков, разбросанных по стенам. сломанный виниловый проигрыватель, крутит только предсмертные хрипы пластинки. крупная елка, тянущая вершину к высокому потолку, измазана чем-то ржавым. украшения — железные шестерни и хлопающие пасти, твердящие хором «добыча». скрипит валиком и хлопает рычагами большая, старая, изящная шарманка. грустное кресло-качалка шатается от сильного вепря ветра, лающего и рычащего из распахнутых ртов окон. хрустальная люстра из слез и сосулек разливает потоки лихорадочного света. а в центре на лиловом ковре лежит, раскинув руки-плети, чучело. вспоротый живот, из которого сыплются ржавые опилки и вяло выползает подвздошная кишка, кукольные ноги, выпуклые глаза. это была та самая женщина, робко клокочущая, словно сбежавшее молоко, которая встретила дашика у глотки тяжелой деревянной двери. белая ночнушка измазана бордовым ровно так, как дашик это видела в первый раз. бумажный юноша куда-то исчез, сложившись в ломкий и легкий самолетик. в зале оказались только они четверо и взбаламученная материя. — разрыв в спектре мощности, — быстро говорит никита, — несколько секунд назад, глубокий, рваный, — он водит хрупкими, изломанными пальцами по воздуху, для него окрашенного сотнями цветов и оплетенного тысячами нитей. — думаешь, конкуренция с расширением вселенной разорвала материю? — мягко уточняет дашик. — вопрос только: кто этим воспользовался? настик обнюхала пространство и чайкой крикнула в пустоту. — современник, — говорит она. — пахнет паленым, — настик умеешь определять век по доминирующиму запаху. особенно четко прослеживаются последние года. двадцать первый, к примеру, пах медицинским спиртом, двадцать второй — пылью, наступающий — гарью. — а еще это кто-то из этого дома. — это усложняет ситуацию, — сокрушается дашик. если человек из этого дома, значит пропитан запахами отсюда и не имеет особых собственных. лизик как обычно не делает ничего, а просто стоит и тупо смотрит на пустоту бессмысленными глазами. какая же она все-таки отвратительная. — у нее в руке записка, — замечает никита, разжимая пальцы мертвого чучела. — пока говоришь, не прохлопай добычу зубами, — читает он. дашик внимательно смотрит на клок бумаги, дергает плечом, хмурится, стучит зубами друг о друга. — это не она писала, — заявляет она. — почему? — громогласно удивляется настик, ощупывающая ковер. — чернила мажут, — хмыкает дашик. — все буквы размазанные, а на ее руках — ни следа, — прописные буквы на бумаге действительно будто развеялись частицами по снежной поверхности. — она умерла не от раны на животе, — бесцветно заявляет лизик. — у нее пуля в затылке. все трое невнятно глядят на глупую мерзость, вспоминая, что она все еще здесь стоит. единственный функционал лизика — напоминание о том, что в мире есть что-то гораздо более отвратное, чем абсолютно все, а еще ее кровавое чувство — ни капля крови не ускользнет от вездесущих, в язвах, почти беззубых челюстей, в которых копится слюна в слепом желании поглощать пищу. на лиловом ковре лужу багрянца под головой женщины практически не видно. но как только длинные и бойкие пальцы настика добираются до этого места, они окрашиваются в ржавый. — а зачем тогда живот вспарывать? — лениво тянет никита. — что-то искали, — жестко заявляет дашик. они оглядываются. зала до сих пор сияет в лихорадочном безумии света. пасти на елке ревут «добыча». дашик подходит к задыхающейся шарманке и заглядывает за ищящный корпус, в котором танцевала клок движения на тонком льду хрупкая фигуристка. крышка отскакивает от легкого нажатия. в ней застряла крупная зубчатая шестерня, погрызшая рычаги. дашик аккуратно вытягивает ее. хрупкая музыка, полившись наконец без препятствий, плотной тайной застелила особняк, стукнув дверным молоточком, вогнав дыхание морозного ветра. фигуристка, сделав, наконец, тонкое движение, застыла, оледенев в звонкой позе, простерев руку почти за спину. она явно указала на елку. дашик внимательно осматривает хищную вершину дерева. — это цепь, — говорит она. — елка железная, шестерни на тонкой проволоке, подключены к вершине. — эта, — никита многозначительно глядит на крупную притихшую шестерню в руке дашика, — на вершину? — конечно. только как и к какому источнику тока подключить? — шепчет она, скользя пальцами по зубам ледяного железа. пасти грохочут и рычат. дашик бродит по особняку, мимо протекают глазастые незнакомцы. в столовой до сих пор светит рыжий мандарин. полужидкие стены хлопают миллионом глаз и застывают в рябиновом переливе. дашик, стуча подошвами по мраморной плитке, подходит к невысокой елке, протягивая руку к вершине. рубиновый глаз легко скользит в руку. она заносит кулак и бросает хихикающий тревожный глобус в стену. но он остается абсолютно целым и бездумным. на стене, в место, куда ударил багряная сфера, стеклись рябиновые разводы, обрисовав острую плакоидную чешую, рострум и мозг из шести отделов. — акунин, — тянет никита, бесшумно подошедший сзади. — как просто. дашик молча пожимает острыми плечами и винтом закручивается в коридоры, звенящие тысячью одиннадцатью колокольчиками, пробираясь к входной двери. убейцей в «левиафане» оказалась мари санфон. а ведь неожиданно, правда? молоточек в виде левиафана тонкий и хрустящий бубенцами. а на задней стороне — небольшой зубец, калечащий смолоточащее древо двери. алмазный клык бьет тонкую оболочку из корунда, но все-таки не раскалывает. дашик переворачивает глаз так, чтобы зубец входил ровно в зрачок, и опускает неизбежность левиафана. глаз раскалывается на две ровных полых половины. внутри рубиновой сферической поверхности лежит небольшой ключ. тонкий, из хищной, гордой латуни. дашик, ощупывая острые зубцы, направляется к большой строгой двери библиотеки. на ней — обреченная гравировка распятого иисуса. пряди, струящиеся по измученному округлому лицу, большие печальные глаза, омраченные скорой бессмыслицей. — почему бы просто было не выбить эту дверь? — рычит настик. довольно недальновидно, учитывая, что хрупкие потолки особняка держатся на печальном безызвестном обещании. ключ мягко шелестит по замочной скважине. хрустит внутри толстого дерева два раза: один — для обозначения того, что кто-то идет, второй — для отображения настойчивости. отошедшая дверь приоткрывает вид на уставленный рыжими оплывшими свечами пол, застеленный снежным ковролином, тонкую ветвь аксона белой мишуры, спутавшуюся паутиной. дашик скользит тонкими пальцами по тысячам корешкам глазастых книг, расставленных по полкам, никита тянет разноцветные пространственные плетения и ощупывает плотные энергетические комья, настик подозрительно рассматривает стену, ища, где бы ее проломить, а лизик уже тянет в рот едва остывший воск. едва остывший. почему-то даже не удивляет, что в наглухо закрытой комнате кто-то совсем недавно был, поджигая ржавые свечи и нюхая старые книги. на одной из полок, кстати, явно не хватает одного не очень объемного тома. «горе от ума» в небольшом рюкзаке щелкает страницами. дашик достает его — хрупкую, гордую книгу с рыжим пеперлетом — и вставляет на свободное место среди сотен величественных, застрявших в психозах сестер. стеллаж вздрагивает, ощутив тяжесть ноши чацкого, чья жизнь крутилась вокруг стигм, установленных в обществе, которые он, вдохновенный и смелый, не готов, не способен принять и признать. а ведь его возлюбленной оказалась софья, чья благосклонность ограничивалась на людях покладистых и удобных ей самой. неожиданно. с верхних полок, шелестящих нитями жемчужной мишуры, неизбежностью подбитого орла летит небольшой экран, светящийся багрово-зеленым. хищный, тонкий и плоский, он ударияется о белый ковер с тихим хрипом. мигая кислотой, экран призывно всхлипывает. дашик начинает двигаться к нему, но настик успевает быстрее, со скоростью смертоносного пули, устремившись к месту падения. ее стремительные руки устремились к экрану, как никита лаской просочился к ней, останавливая. — не трогай, это дыра, — говорит он все еще спокойно. — прорыв ткани мироздания в небытие. они встречались с такими предметами. это тонкие прорывы в плетении энергий, которые при должном использовании вносят в систему вселенной новую переменную, ведущую себя непредсказуемо и являющуюся проводником к какому-то разрешению. — эта безопасна, не откинет, — говорит дашик. интуиция. третий периферический глаз. такие резы мировой паутины могут совершить откид. вызвать из энергетического потока сущность закулисья. так когда-то в их компании появилась лизик. вышла из потока гнилостной энергетики уныния, после завершения приказа предмета отказавшись уходить. пришлось ее оставить под контролем, чтобы не начала безгранично пожирать и убивать. приказ предмета — то, что он ждет взамен нового плетения. иногда это всего лишь острозубая загадка, иногда — услуга, а иногда — жертва. — закулисьем не пахнет, — говорит настик, поводив носом по воздуху. — я не слышу их, — сглативает лизик. она иногда рассказывала о закулисье. немного, в силу скудного словарного запаса, но даже это кривило и выбивало. лизик жила на уровне, кишащем сущностями. ветхозаветные херувимы, гудящие и моргающие сотней глаз, и перетекающие черви. темные стены, мигающие лампы, вечный гул металличиских листов и голосов херувимов, головы в углах. дашик взяла экран в руки. тело пронзило тонкой струной ми. ощущение, будто суешь мокрые пальцы в розетку. нервные клетки истерично дергает, но дашик собирает внутри себя ярый ток в области невидимого третьего глаза, направляя на экран. на зеленой поверхности неохотно проявляются поля ввода и клавиатура. во всех маленьких черных окошках, по краю подожженных зеленым пламенем, загорается кислотная буква «с». дашик поднимает глаза. никита смотрит внимательно и хмуро, просчитывая ходы и возможности, настик, уже заскучав, метает взгляды по библиотеке, разыскивая интересные вещи, лизик ногтями раздирает свои руки, глядя почти сквозь экран. возле первого окошка медленно и с почти слышным скрипом проступает дверь. дашик мгновенно пронзает осознанием. нитями ассоциаций связываются левиафан, корабль, акунин и мари санфон. фамилия последней быстрыми нажатиями по экрану возникает в поле ввода. во второе окошко, едва увидев анатомическое сердце, дашик вводит имя «софья». возле третьего прямоугольника сыплются холодные таблетки. — салицилат, — говорит никита. — обезболы, — объясняет он. — а здесь собака, — говорит настик, едва взглянув на экран и заприметив возле поля нить мишуры. — серафим, — шелестит лизик, долго вглядываясь в прорвавшую пиксели шестикрючную личинку. — снег, — заявляет дашик, увидев явно проступившие лужи крови. — с новым годом, — фыркает настик. — если взять из слов по букве, — начинает рассуждать дашик, — то анаграмма — асцбен, если перевести — сцена б. сцена бала из «горе от ума». это кульминация. она показывает, как герой одинок… книжная полка начала отъезжать, со скрипом и воплями открывая вид на старую мраморную лестницу из трех ступеней, освещенную рыжим пламенем свечей, звенящую тонкими бубенцами, шелестящую зубами мишуры, и такой же длинный белый коридор, словно в палату больницы. — пойти должен один, — просто заканчивает дашик мысль, шагая в мандариновый от огня проход. если честно, дашику абсолютно плевать с самой вершины идиотского эвереста на то, что будет дальше. как пойдет. шаги по белой мраморной плитке, как поступь к эшафоту. хотя почему как? дашик его видит. пистолет. рубильник на стене, толстые оковы, сдерживающие холодный взгляд дула, острый щелчок затвора, хищный изгиб готового к броску курка. пистолет — это животное. ласковое и послушное до поры до времени. ему лишь бы дождаться момента, когда ты овлечешься, чтобы наброситься на плоти, пачкая пули в кровавой ржавчине окислившегося гемоглобина, разгрызая компактное вещество костей, добираясь до костного мозга, журча нейромедиаторами, украденными из синаптических контактов. пистолету не нужен хозяин. пистолету нужна ненависть. острая, лезвием катаны разпластавшаяся по закону бытия первобытная ненавить. человечество живет ненавистью. естественный отбор действует из ненависти, выгрызая слабеющих, хромосомы злостно комбинируются, ради ненавистного продолжения. жаль, что ненависть не окупается. в итоге все вернется к началу. в итоге нас постигнет ядерная бомба или пистолет, откативший нас к самой первой точке. и если конец выглядит как старая карусель с полыми чашками и выпотрошенными кроликами, то начало — это первая жертва, первая добыча. разорви зубами материнскую плоть, чтоьы выбраться ненавидеть возможность самостоятельно дышать. ребенок кричит, потому что ему больно и потому что эту боль он ненавидит. ненависть — одна из самых сильных все-таки эмоций. для многих — целый комплекс разных эмоций. интерес угаснет, любовь распадется на гормоны, а ненависть останется производным нервной системы, в сути своей совершенно бесполезным. дашик берет маленький металлический крюк, тянущийся от системы шестерней возле оков. подключает его к большому шестиострому кольцу, которое достала из рюкзака. дашик резко бьет кулаком в стену, которая слабо проламывается бумажным юношей. дверь небольшая, старая, с ветхим замочком, как из алисы в стране чудес. сверху — маленький крюк, ведущий к шестерням на ржавой елке. дашик подключает к шарманочному секрету и этот крюк. дергает рубильник вниз. с самого верха елки крюки дергают тикозные шестерни. тяжело и со скрипом они проворачиваются на ржавых стержнях, задевая таких же турретиков-сестер. оковы опадают. просто опадают ненужным грузом, открывая хищную пасть пистолета. рты на елке жужжат и гремят зубами «пока говоришь, не прохлопай добычу зубами». пистолет скользит в руке гладкой роговой чешуей кобры. вот она. жертва. хлесткая петля ненависти. в комнату вплывает молочная женщина, а дашик выскальзывает из маленькой дверца. чистая белая сорочка, жемчужная нить в высокой прическе. шепотом никиты переливается в голове: «она — разлом». почти не успев подумать, дашик стреляет в открытый космос затылка. звук оглушающий, резкий, хриплый. пасти елки замолкают. тихо. только опадает хлопьями снега белая сорочка и перерубленная хищной латунной пулей жемчужная цепочка. молочная женщина стекает на спину. полупрозрачные глаза чучела мертво уставились на лихорадочную хрустальную люстру, плачушую хрусталем слез, конденсата и тающих сосулек. разлом. он произошел прямо в животе молочной дамы. рыжие опилки крови, тонкая подвздошная кишка. внутри распоротой плоти — стрелка компаса, свиной цепень в плоской запаяной емкости и сигарета. вот они. настроенное стремление, ленточный червь и никотиновая палочка. одна стремится к цели, наконец ее достигая и тут же начиная заново, другая — мерзость во плоти, а третий отдает себя без остатка из раза в раз, каждый раз усилием воли восстанавливаясь из пепла. дашик сгребает окрававленные предметы в рюкзак. пистолет в руке ощущается слишком правильно. снова медленно проходя по длинному коридору, увешанному паутиной зубной мишуры, дашик наконец вспоминает. она достает с полки «горе от ума», тоже складывая в рюкзак. там из книг еще возникает томик достоевского и «пролетая над гнездом кукушки». взмахом легкой руки с зажатой в ладони рукоятью пистолета, дашик зажигает все рыжие свечи в библиотеке. ногти в плотный черный, мазутовый свитер в малиновую продольную полоску, звон тонкой цепочки. из рюкзака выбираются три фигуры. нервозная настик, бесформанная лизик и выкровавленный, вытравленный, острозубый друид никита. — это ваши перерождения? так и есть, разумеется, вопрос чисто риторический. настик до становления стрелкой компаса была именно такой, лизик до свиного цепня из закулисья — такой, а никита до тонкой сигареты — таким. но по сути они не изменились. просто приняли форму. прозрачность фигур спадает монотонно от центра к периферии. и вот они совсем телесны, сплетены из нитей мироздания. дашины друзья. настика убили собаки — банда, с которой она сильно поссорилась, лизик совершила суицид, а никита в передозе упал лицом в стекловату. а дашика убил случайный выстрел. — дело раскрыто, да? — спрашивает дашик горько и тускло. — жертва принесена, целостность плетения восстановлена, разломы закрыты, да, никита? — тот равнодушно кивает. — мне жаль, — царапает лизик по воздуху свою бессмыслицу, перемежающуюся галлюциногенными словами. — может, пойдем выпьем за новый год? — справшивает настик деятельно. никита лишь молча протягивает дашику руку. и она ее принимает. — с новым годом. они исчезают в паутине энергий, уходя в свою реальность, воссозданную их нейронами. ни один разлом не ускользнет от острого носа стрелки, слюнявых челюстей свиного цепня, тлеющих кончиков пальцев сигареты и дула холодного пистолета. каждый прорыв энергии будет замечен. все в какой-то мере бессмысленно. ничто не принесет результата, пока ты не приложишь атлантические усилия (титаны греков все же в итоге были сосланы вглубь земли). но даже этот результат — лишь конечная точка, ведущая к ничему. поэтому они просто перетекают по жизни, как легкий снежный ком с горки. зубастая мишура из собачьих клыков, сотня херувимом, гудящая мироточивыми и кровоточащими глазницами, вялотякущая бессмысленность, пистолет — это все будет преследовать до самого конца. как бы ни было, настик останется яркой и деятельной, лизик — гнилой, никита — таинственно фиалковым с помесью извечной тоски. а дашик… что дашик? дашику плевать. как пойдет, что будет, то будет, карандаш с разноцветным стержнем все занесет в воспаленную память. а пока — действительно с новым годом.