Рождественская ночь

      — Ну же, Хиро, поторопись! Я не смогу долго держать эту штуку на весу. Прицепляй быстрее, — сиплый голос Диего вырвал меня из раздумий. Крючок для деревянного алтаря, который мы решили в этот раз повесить в гостиной на втором этаже, а не в комнате Ясуо-сана, торчал совсем рядом с детским рисунком, вызывавшем во мне чересчур много эмоций.       — Сейчас, погоди минутку… — я ухватился за плотный шнур алтаря и потянул его вверх, чтобы зацепить.       — Какая еще минутка?! Я сейчас помру! Почему нельзя просто использовать магию и поднять этот здоровенный ящик?       — Потому что не получится так сделать, — Нана отложила бумажные фонарики, которые несла на террасу, и встала рядом с Диего, помогая ему держать алтарь. — Видишь узоры на дереве? Это разрывы в магических каналах. С помощью них монахи раньше показывали духам и божествам, что отрекаются от своих способностей и полностью посвящают себя служению высшим силам.       — Не знал, что можно отречься от своей магии, — выдохнул Диего, когда шнуры все же зацепились за стальные крючки и вес алтаря перешел на стену. — Фух, думал, у меня спина отвалится. Или руки. Или и то, и другое!       — Да не страдай ты так…       — Ага, тебе легко говорить. Ты эту штуку секунд пять держала.       — Успокойся, силач, — я спустился со стремянки и хлопнул друга по плечу. — Нам еще полдома нужно украсить, прежде чем вернется Ясуо-сан. Не хотелось бы в единственный в году выходной схлопотать уборку лаборатории или еще чего похуже.       На удивление, после моих слов работа закипела быстрее. Нана развесила сто двадцать фонариков, достала с чердака статуэтки для алтаря и аккуратно расставила их. Диего с превеликим трудом, но вымыл пол на всем втором этаже, не забыл вытащить из духовки печеный сладкий картофель и курицу. Несмотря на свои кривые руки, которые явно росли не из того места, готовил он просто замечательно. Никогда не пробовал ничего вкуснее. Дайте только гирлянды к потолку привязать и протереть мыльной тряпкой мебель, и я прибегу на пленительный аромат мяса в горчице с медом.       Мы собирались на «Рождество», как назвал этот праздник Диего, уже четвертый раз. Точнее сказать, собирались четвертый раз такой компанией. Раньше со мной были только Нана и Ясуо-сан, а праздник назывался Вознесением. Диего принес на Веранду знания о христианстве, хоть сам он и не являлся последователем этой религии. Кажется, он рассказывал, что его отец был католиком и вся семья отмечала двадцать пятого декабря Рождество. Вот мы и решили приобщиться к традиции. Ясуо-сану понравились жареные каштаны и глазированные пряники, которые готовила бабушка Диего, госпожа Долорес. Особенно хорошо они сочетались с вином из черной собачьей ягоды — немного перебивали знатную вонь, исходившую от напитка. Хоть Долорес Окима и не появлялась на Веранде, рождественский стол пестрил в основном ее блюдами.       Когда я относил на чердак коробку с пробирками, мой взгляд снова зацепился за почти скрытый алтарем рисунок. На деревянной стене были прожжены раскаленным гвоздем две детские фигурки. Мальчик и девочка. Не знаю, почему Амайя считала меня ребенком — на вид мне было лет шестнадцать, когда мы только познакомились, — но на рисунке я казался ее ровесником.       Она появилась на Веранде лет двести назад, и тогда я еще не догадывался, почему Ясуо-сан вдруг ни с того ни с сего решил приютить девятилетнюю сироту из самых низов Кантиора. Вся оборванная, в синяках и ссадинах, с припрятанным за пояс кинжалом, Амайя Хинагику смотрела на меня чистыми, словно хрусталь, детскими глазами. У меня не было сомнений, что за свою недолгую жизнь она успела прикончить не одного уличного бродягу.       — А как тебя зовут? — с интересом спросила Амайя, когда впервые увидела меня.       — Хиро.       — Какое крутое имя! Наверняка оно подходит тебе, — улыбнулась девочка и протянула мне худенькую грязную руку. — Будем знакомы. Я Амайя Хинагику.       Амайя Хинагику… Это имя въелось в мой разум, как краска впитывается в ткань, а потом никогда не смывается. Мы провели с ней на Веранде двенадцать самых счастливых лет. Рисовали на деревянных стенах — иногда карандашами, иногда раскаленными гвоздями, — собирали в лесу травы для Ясуо-сана, читали магические книги и учились друг у друга. Я показал Амайе, как нужно правильно держать нож и драться, в случае чего. Ну а она научила меня делать бумажных журавликов, собирать гранаты из подручных средств и читать книги про магию крови. Как потом выяснилось, почти вся ее семья, кроме отца, владела этим древним искусством. Старшего брата призвали на войну, когда Амайе было шесть. Он не вернулся. Спустя два года после его ухода уволокли в психлечебницу мать. Я не стал спрашивать почему, но подозревал, что у нее действительно серьезные проблемы — в противном случае кантиорские власти не пошевелили бы даже пальцем, чтобы изолировать и по возможности вылечить больного. Последний год перед приходом на Веранду Амайя провела на улице, в попытках найти без следа пропавшую сестру и что-нибудь съестное. Далеко не лучшее детство, хотя в Кантиоре бывают и похуже. Но даже так Амайя смогла остаться улыбчивой и дружелюбной девочкой, которую я запомнил, кажется, на всю жизнь…       Помотав головой, чтобы прогнать воспоминания и наконец подняться на чердак, я с уверенностью преодолел пять оставшихся ступеней. Насколько помню, Амайя не появлялась на Веранде лет восемьдесят, не меньше. В каждое Вознесение отправляла мне и Ясуо-сану открытки с письмом и какие-нибудь странноватые, под стать ей, подарки. Например, букет — или веник — из дикобразьих игл, три литра воды из Замана — ума не приложу, как она вообще смогла набрать ее.       Я каждый год надеялся, что Амайя все же придет на праздник. Даже во время наших путешествий мы не пересекались. Видимо, она забредала в такие места, которые мне и не в голову прийти не могли. В одном из писем рассказывалось про Междумирье. Я чуть со стула не упал, когда прочел об этом. Впрочем, с необходимыми артефактами поиска оттуда наверняка можно было выбраться…       На чердаке валялись в коробках старые вещи: игрушки, одежда, помятое оружие из картона. Я взял в руки огромный двуручный меч, на изготовление которого ушло аж шесть листов бумаги и тонкая деревянная фанерка. Кончик у него загибался под углом в почти девяносто градусов. Наверное, из-за веса погнулся. Переходя от коробки к коробке и рассматривая содержимое, я сначала и не заметил, что под старой наволочкой в одной из них лежит красный конверт. На листочке, оказавшемся внутри, было всего лишь два слова: «Посмотри налево». На полу, рядом с висящими на крючках грязными шторами стояла перевязанная зеленой лентой красная коробка.       — Хиро, ну ты там скоро или как? — послышался из гостиной голос Диего. — Ясуо-сан вот-вот придет, спускайся. Мы и стол уже накрыли.       — Да, я сейчас, — коротко бросил я, медленно подходя к коробке. По весу она была легкая, но внутри явно что-то каталось и звенело. Дрожащие пальцы развязали ленту и сняли крышку. Из коробки на меня смотрели два тканевых снеговика с колокольчиками на поясе. На дне оказалась еще одна записка. И снова «Посмотри налево». Слева висели шторы. — И что?.. Продолжение квеста где-то в шторах?       Осознание стрелой пронзило мой разум и заставило замереть. Неужели она и правда пришла? Да быть того не может… Сердце колотилось в бешеном ритме, протянутая к шторам рука подрагивала. Я пытался отбросить надежду на встречу мыслимыми и немыслимыми способами, но меня прервало копошение в висящей ткани. Стоило отодвинуть первую штору, как из-за нее показалась знакомая красноволосая голова. Амайя чуть не снесла меня с ног, когда с широкой улыбкой на лице и громким смехом бросилась обниматься.       — С праздником, Хиро! — ее руки сжимали мое тело, в нос ударил запах корицы, исходивший от волос. Я с немым восторгом и толикой неверия обнимал ее в ответ, чувствуя, как предательский румянец растекается по щекам. — О, пахнет чем-то вкусненьким. Это формалин?       — Да, Диего утром разбил банку с заспиртованным падшим ангелом. Цветок, конечно же, вмиг рассыпался, а вот запах остался… Я соскучился, Амайя, — тихо произнес я, утыкаясь носом в ее красные вихры волос.       — И я. Так давно не обнимала тебя, что даже забыла, насколько это приятно.       — В таком случае я знаю, что может быть еще приятнее. Как насчет…       — Да, я только за! — не успел я закончить фразу, как Амайя, приподнявшись на носочки, поцеловала меня.       Ее губы плавно двигались по моим, слегка сжимая их. Через полминуты у меня уже кружилась голова, а сознание не покидал образ нашего прощания восемьдесят лет назад.       — Вообще-то я имел в виду ужин в хорошей компании, — охрипший голос был едва слышен. В ушах гулко шумела кровь, а осмелевшие руки бродили по телу Амайи. — Но твоя интерпретация куда лучше…