Свечки

Этот Новый год для Элизы обещал быть не самым лучшим. Прямо-таки даже неважным: тотальное одиночество, дом без отопления, из еды — только пачка печенья и бутылка воды. Еще и электричество отключили. А ведь как Новый год встретишь, так его и проведешь. Но обо всем по порядку. Сегодня Элиза ушла от своего парня. И нет, не потому что застала с любовницей или уличила в еще каком предательстве. Просто устала от бесконечных скандалов и побоев. Новый год хотелось встретить в тишине и покое, наедине с собой. Коллеги на работе, уже привыкшие к ее разукрашенной отнюдь не только косметикой физиономии, на протяжении последних месяцев ежедневно капали на мозг: тебе пора бросить его! Но у Элизы не хватало сил. Однажды она уже бросила. Вчера Анна — не просто коллега уже, начальница, — сказала, что Новый год — отличный повод начать жизнь заново, избавившись от всего, что приносит боль. Элиза тогда только усмехнулась. Но когда сегодня днем, разбив бокал, получила свежую оплеуху, все внутри взбунтовалось. Все «бросай его!» зазвучали в голове одновременно, хоть и на разные лада. Элиза даже вещи не собирала: схватила сумку, кинула туда трусы с носками, ингалятор, зарядку да косметичку, и убежала. Ей было куда идти, но… Все имеет свойство повторяться. Сейчас Элиза стоит возле высокой лестницы старого отчего дома в кромешной темноте. Запах плесени и затхлости вызывает в бронхах легкий зуд и желание прокашляться. Это место она ненавидит всеми фибрами души, но в то же время это единственное жилье, по праву принадлежащее ей. Из дома Элиза ушла сразу, как закончила школу, и поклялась отцу, что ноги ее здесь больше не будет. Что ж, клятву сдержать не удалось. Но какое, в конце концов, она еще имеет значение, если этот ублюдок давно сдох? Никакого. Старый ключ подошел, хотя замок успел сильно заржаветь, так еще и промерзнуть. Свет сначала загорелся, но, поморгав с полчаса, пока Элиза бездумно сидела на кухонном стуле, погас. Этого стоило ожидать — проводка старая, крыша протекла в ста двенадцати местах. Благо, что электричество вообще есть — счета Элиза хоть и неохотно оплачивала (к счастью, они были совсем маленькие), отрубить его за ненадобностью вполне могли. Или забыть подключить во время очередных ремонтных работ на линии. Ведь если никто не жалуется, значит, все нормально. В новогоднюю ночь электриков не дождешься, так что придется переждать ее так. Тишина и покой, ага. В этот момент Элиза больше всего жалеет, что бросила курить из-за проклятой астмы. Были бы спички или зажигалка… Что ж, остается надеяться, что их удастся найти где-то в доме. Скоро полночь, надо поспешить, а то встречать новый год при свете умирающего телефонного фонарика дело вообще негожее. Зарядку-то Элиза взяла, а вот о том, будет ли возможность зарядить телефон, почему-то не подумала. Наверху что-то падает и катится. Все нутро от этого звука сводит ужасом. А вдруг там поселился бездомный? Или животное. Элиза прислушивается, стоит несколько долгих минут, но ничего больше не происходит. Заставить себя подняться наверх, чтобы проверить, не получается, да и, в конце концов, не лучше ли искать спички на кухне? Им ведь там самое место. Да, точно. Элиза, кивнув себе, возвращается на кухню и принимается шарить по шкафчикам. Второй раз. Минут пятнадцать назад она уже все здесь осмотрела. Первым же делом. Рука нащупывает солонку, и в сердце тянет неприятным холодком. Вот Элизе снова шестнадцать, в зале накрыт длинный обеденный стол, отцовские партнеры со своими дамами сидят вокруг, пока отец сдержанно общается то с одним, то с другим. Солонка стоит слишком далеко, Элиза должна бы попросить соседа слева передать ей соль, но вместо этого тянется сама, ей неуютно среди этих людей и тем более не хочется просить кого-то о помощи. Чужой бокал с вином падает. Все взгляды снова обращены на нее: презрительные, насмешливые. Отец пытается разрядить обстановку, переводя тему, но Элиза уже знает, что ждет ее вечером. Вывернутая рука, непрошенные слезы и холодное: «Ты снова опозорила меня, Элиза. Неужели так сложно соблюдать правила этикета? В будущем тебе предстоит работать с этими людьми, уже сейчас ты должна производить на них хорошее впечатление! Иначе они не будут уважать тебя, а без уважения не может быть успеха». Сраный успех, сраное уважение. Элиза с детства ненавидела отца, в том числе за все это дерьмо. Да, у них были деньги. У них в городе даже была когда-то «известность». Но Элизе хотелось простую семью, как у всех — с веселыми посиделками вечерами, игрой в твистер и добрыми друзьями, а не вот эти деловые ужины и обеды, полные лицемерия и лести. Ей хотелось «маму» и «папу» вместо строгого и равнодушного — а иногда неадекватного — надзирателя, пытающегося воспитать в ней то, чего в Элизе никогда не было и быть не могло. Элиза швыряет солонку в стену и кричит. Своими деньгами отец даже «откупиться» от нее не пытался, как то делали многие богатенькие родители сверстников. И это тоже, если честно, было обидно. Пока всем покупали дорогие игрушки, одежду и технику, Элиза в основном получала только «самое необходимое». И даже когда отец умер, она не выручила с его завещания ни копейки, потому что этот проклятый жадный крот все свои деньги просадил под конец жизни. Остался только разваливающийся дом. Наверху снова что-то гремит, будто в ответ на звон от разбившейся фарфоровой солонки. И где эти гребаные спички? Элиза, зло пнув табуретку, решительно возвращается в зал. Здесь смотреть нечего, но она останавливается у того места, где когда-то ставился тот самый обеденный стол. «Ты должна доверять людям, если хочешь, чтобы они доверяли тебе», — звучит в голове голос отца. Что ж, этот совет в жизни Элиза использовала часто, вот только помогал ли он? Она доверяла — всем, кого встречала. Одногруппникам в университете, которые подставляли ее как старосту при любом неудобном для них случае, своему парню, который каждый раз обещал, что больше никогда не ударит. Своим коллегам на работе, которые постоянно просили сделать что-то за них, ведь она такая умная, такая способная… и, конечно, обещали, что ей тоже обязательно помогут в ответ. Помогали ли? Кажется, что за спиной прямо сейчас кто-то стоит. Элиза не оборачивается. Сжимает в руке телефон с заженным фонариком, подходит к лестнице, и прежний пыл с яростью угасают, вновь уступая место холоду и глубокому внутреннему страху. Каждый шаг по лестнице напоминает о том, что она столько лет старалась забыть. Элизе четырнадцать, она вся в слезах сбегает по лестнице, пока пьяный отец наверху орет: «Дрянь, вернись!». Щека горит от свежей пощечины, а на плече будет новый огромный синяк. И на коленках. Элиза сказала отцу, что ненавидит его и что он — алкоголик. Отец в целом обычно был сдержанным и холодным, но только когда не пил. Все ее детство он с завидной регулярностью напивался хотя бы раз в пару недель до такого состояния, когда зверел и принимался нападать за любую мелочь. Элиза заранее запасалась водой и чем-нибудь съестным, если видела, что он пьет, закрывалась в своей комнате, стараясь не издавать там ни звука, но даже так иногда отец все равно врывался и начинал издеваться и ломать: либо ее вещи, либо ее саму. Пьяным он был словно другой человек. Элиза ненавидела обоих. Но пьяницу, конечно, больше. Потом отец неожиданно бросил пить — как раз после того раза, когда Элиза все-таки не выдержала, высказалась, вместо того, чтобы молить о пощаде, и убежала. Уже тогда она думала, что больше не вернется домой, но все-таки пришлось — отец нашел. Идея сбежать из дома после этого никуда не делась, она лишь крепла с каждым днем, потому что чаша терпения оказалась переполнена. Бросил отец пить или нет, это уже мало что меняло. Запущенный поезд на полном ходу не остановишь. Элиза ступает осторожно, боясь, что старое дерево в любой момент хрустнет и проломится под человеческим весом. Иронично, что парень, за которого она ухватилась, когда стала жить одна, оказался по сути ничем не лучше отца. Такие же постоянные придирки, оплеухи… И что-то куда более страшное, когда он напивался. Желание сбежать так же крепло день ото дня, но разве не жестоко, что бежать ей пришлось именно сюда? На втором этаже все тихо, лежит на полу ониксовый шар — свалившаяся с покосившейся тумбочки статуэтка. Вот и причина всех страхов. Элиза, вздохнув, поднимает шар, чтобы поставить на место. Бросает взгляд на лестницу. Отец тогда швырнул его ей вдогонку, но не попал. Стоило угодить в затылок, и она бы точно упала, кубарем бы скатилась по этой чертовой лестнице, сложилась бы в тысячу корабельных обломков как будто после шторма. Холодный круглый камень в руке нагревается очень быстро. Первым делом Элиза решает зайти в свою комнату. Она даже вещи никакие не забирала тогда, кроме самого необходимого. Все осталось по-прежнему, нетронутое: те же розовые занавески, плохо застеленная постель, пара плюшевых игрушек в изголовье кровати, старые учебники на стеллаже. И все под слоем пыли. А потом Элиза замечает кое-что, чего тут точно раньше не было и быть не могло. — Ты-то тут что делаешь? — она поднимает с кресла большого плюшевого медведя. Когда-то белого, но сейчас ставшего уже скорее серо-желтым. Элизе двенадцать. Она рыдает взахлеб, стоя на коленках, просит: «Не забирай, папа, пожалуйста!». Отец держит в руках белого медведя. «Он тебе больше не нужен, — строго говорит отец, — ты уже слишком большая для таких игрушек. А нашим соседям даже подарок для дочери купить не за что. Нужно уметь делиться». Отец и так не слишком жаловал дочь подарками, но когда он их забирал или ломал… Это было бессовестно, бесчеловечно, разве мог нормальный родитель так поступить?! Ведь это то, что было ей по-настоящему дорого. Каждый подарок Элиза принимала с трепетом и робостью, а потом — с годами — с недоверием. Она привыкла, что у нее всегда забирают то, что дают. Элиза не знает, откуда здесь этот мишка. Наверное, соседи отдали, когда их дочка тоже стала «слишком большой». На ухе надрыв, который Элиза когда-то случайно оставила, а на спине все то же маленькое пятно от чернил. Медведь пропах пылью и плесенью насквозь, но она все равно прижимает его к себе, обнимает покрепче, утыкаясь лицом в грязный мех. В легких предательски сипит и хрипит. Сдерживаясь, чтобы не раскашляться, Элиза кладет медведя обратно. Смотрит на него еще несколько минут, потом, беря себя в руки, принимается открывать ящики рабочего стола. Тут точно должны быть спички: она в пятнадцать иногда курила с подружками, зажигалка обычно лежала в сумке, а вот спички для всяких «форс-мажорных обстоятельств» всегда оставались в столе. И вот он, маленький белый коробок. Лишь бы не отсырели! Элиза дрожащими руками открывает коробочку, проверяя: спичек немного, так что лучше сперва поискать свечи, а потом уже зажигать. На телефоне уже без пятнадцати полночь. Дверь неожиданно скрипит, открываясь. Элиза вздрагивает, чуть не выронив свою находку, и светит фонариком в дверной проем. Никого. Боже, какая же она все-таки трусиха! Всю жизнь так: трусила, боялась, то отца, то чужих людей. Теперь и в собственном доме все чего-то боится. Нету тут ни бездомных, ни воров, хватит уже. И призраков здесь тем более тоже нет. Элиза выходит из комнаты, не закрывая дверь: пусть болтается. Если опять что-то скрипнет, будет хотя бы понятно, почему. Настает очередь комнаты отца. Войти туда сложнее всего. Холодная красно-коричневая дверь кажется металлической, хоть и сделана из цельного массива эвкалипта. Даже при жизни отца, Элиза была здесь крайне редко. Зайти же сейчас… Но у него когда-то там стоял пафосный канделябр со свечами. Если свеч нет в комнате, их не будет нигде в доме. Элиза поворачивает ручку — ржавый металл обжигает, — толкает деревянное полотно. Внутри темно, хоть в глаз коли, окна отцовской комнаты выходят во внутренний двор, где только лес и поляна. Ни тебе фонарей, ни рождественских огней. В отличие от ее комнаты, здесь изменилось много. Грязь, мусор, даже бутылки под кроватью и возле. На кровати только голый настил — Элиза слышала, что отец умер в своей постели, а нашли его спустя почти месяц. К концу жизни он, потеряв бизнес и состояние, потерял вместе с тем и всех старых друзей да знакомых. Тревогу подняли соседи, заметившие все никак не гаснущий свет в окне и отсутствие дыма из дымохода. Была зима — такая же холодная как эта. Но он наверняка успел разложиться… Видимо, вынесли вместе с матрасом. Элиза закрывает глаза, зажмуривает, стараясь не думать, не представлять. Он лежал здесь совсем один: жадный и злой старик, без семьи и любимых. А Элиза, его единственная родня, даже слышать ничего не хотела ни о прошлом своем, ни тем более об отце. Правильно ли она поступила, когда сбежала? Конечно, да. Элиза никогда не сомневалась. Даже с посторонними людьми, которые были к ней жестоки, Элиза чувствовала себя в большей безопасности, чем здесь. Сколько раз он избивал ее, загоняя ногами под стол? Потом сдержанно извинялся правда, но неизменно говорил, что она сама виновата, что это она его довела, что он бы никогда… ни за что… В детстве Элиза верила. В четырнадцать впервые поняла, что, черт побери, нет, она не виновата ни в чем, она — всего лишь ребенок, а родитель не имеет права ни избивать, ни унижать, ни запугивать. Ни за какие провинности. Она не делала ничего настолько страшного, а если в силу своего малого возраста не могла понять, что сказала или сделала не так, в этом не было ее вины! — Я не виновата! — кричит она, смотря на резное изголовье кровати, пестрящее черными пятнами от сигарет. И в смерти его — в этой ужасной одинокой смерти — не виновата тоже. Нет. Элиза опускает голову, стараясь не обращать внимание на холодную влагу, минующую веки и падающую градом на пол. Она так долго игнорировала все это, откидывала от себя чувство вины как старую ненужную вещь в дальний угол. Но оно было рядом, оно было повсюду. Она бросила его. Неизменный канделябр с тремя оплывшими наполовину свечами стоит на комоде. Втянув в себя носом воздух и сопли, Элиза подходит к нему, открывает коробок спичек, чтобы взять одну. Огонек загорается легко и сразу же: вспыхивает маленькой звездочкой, стекая на черные фитильки. Элиза садится на пол, на старый ковер, поставив канделябр напротив себя. На часах уже без трех минут полночь. Комнату заливает теплым оранжевым светом, и очертания предметов в нем перестают выглядеть так угрожающе, как раньше. Элиза поднимает руки и ставит их за свечным огнем: на стены бросаются игривые тени, маленькие котята, следующие за бликами света. «А теперь храбрый рыцарь сражается со свирепым драконом», — говорит отец. Они сидят на полу: грудь у него теплая, Элиза жмется к ней спиной, чувствуя, что хочется спать. Но какое тут спать? Сказка намного ведь интересней! Сегодня отключили электричество из-за грозы, так что отец взял свой старый добрый канделябр, зажег свечи, и принялся показывать разные фигуры из теней: маленькую принцессу, зайчика, рыцаря, дракона, диковинных птиц и страшных монстров, которых неизменно сражал храбрый рыцарь. Элиза не знала, как у него так получается, что все эти существа оживают на стенах, а отец только чуть шевелит пальцами. Но больше всего на свете она любила, когда дома отключали свет. У Элизы получаются только зайчики и медведи. И снова кажется, что кто-то за ее спиной — теплый как и тогда в детстве, обнимает. Тени на стенах оживают: и снова принцесса, снова дракон раскрывает свои огромные крылья, снова бегут стайкой волки и лисы. — Прости меня. Элиза слышит тихий голос у своего уха, но не оборачивается. Наверное, она спятила. Или это просто внутренний голос. Или что-то еще, что угодно… — Прости меня за все. Она выдыхает со стоном. И почему-то в это мгновение все становится так просто и так понятно: вся его боль, стыд, страх. И раскаяние — которое ощущается почти что физическим. Иногда Элиза задавалась вопросом: почему он не нашел ее снова? Как в первый раз, когда она сбежала. Почему не приехал за ней, почему не сделал ничего, не извинился, не попытался начать все сначала? Теперь она, наконец, понимает. На часах ровно полночь. — Я тебя прощаю.