Pomegranate

Положительный. Пара обсидиановых глаз уставилась на линии на тесте. На ее лице не отразилось ни единой эмоции: ни радости, ни страха, ни горя. Ее бесстрастное лицо оставалось нетронутым, как всегда или почти всегда. Но внутри чувства, некоторые из которых она даже не думала, что когда-нибудь почувствует, быстро нарастали, терзая ее душу. И это было не то мучение, которое ей нравилось, настолько оно было ужасным и вызывало у нее тошноту. Если бы она не считала страх совершенно иррациональным и слабым, она бы признала, что была напугана этими двумя полосками. Уэнсдей закрыла глаза и глубоко вздохнула, слова которые она сказала своей матери, эхом отдавались в ее голове. «Я никогда не влюблюсь, не стану домохозяйкой и не заведу семью» И все же она была здесь. Ее взгляд переместился с теста в одной руке на обручальное кольцо в другой. По крайней мере, я не домохозяйка. Тем не менее, никто ее ни к чему не принуждал. Все это был ее выбор, только ее. «Я бы хотел однажды стать отцом, — сказал он, отвечая на ее вопрос, — но если ты не хочешь, это нормально, я не умру от того что у меня не будет ребёнка». К несчастью для него, она была внимательным наблюдателем: она заметила блеск, который загорался в его глазах всякий раз, когда он держал Индиго, старшего сына Энид и Аякса, на руках или с какой любовью он заботился об их кошках. Я должна была оставить его гнить в тюрьме. Теперь ее отражение в зеркале уставилось на нее. Чем скорее я скажу ему, тем лучше. Она подумала, но даже в мыслях ее слова звучали неуверенно. Сжимая в руке предмет, который должен был навсегда изменить их жизнь, она отперла дверь ванной и отправилась на поиски своего мужа. - Ксавьер Торп, муж Уэнсдей в течение двух лет и ее парень в течение девяти, был занят тем, что наслаждался этим чудесным утром, глядя в окно, — солнечным днем, рисуя в своей студии. Солнечный свет заливал комнату через огромные окна, освещая темную краску, которую он наносил на пустой холст перед собой. Это был особенно хороший период. Все шло хорошо. Ему мало что снилось, а когда снилось, то всегда о человеке, который спал рядом с ним, которого он любил больше своей жизни. Даже не подозревая, что она принесла утешение в его одинокую и запутанную жизнь. Он не планировал влюбляться в девушку, которая посадила его в тюрьму, но, наверное, у любви нет хозяев. Его рука мягко двигала кистью: маленькие, медленные мазки; разум был совершенно пуст. Мяуканье привлекло его внимание. «Ты хочешь пойти куда-нибудь?» — спросил художник, откладывая кисть и подходя к черному котенку, который царапал дверь. Мяуканье усилилось. -Я иду, иду, — тихо засмеялся он, беря котенка на руки. -Вот, держи, — сказал он, целуя маленькую пушистую головку и открывая дверь. Темная фигура за пределами его студии заставила его вздрогнуть. -Уэнсдей, любовь моя, что ты делала вот так за моей дверью? - Спросил он, делая глубокий вдох, выпуская котенка на пол дома. -Я шла повидаться с тобой, — ответила она так, как будто стоять за дверью было самой обычной вещью на свете. -Как долго ты там находишься? — спросил он, улыбаясь своей жене. -Достаточно долго, чтобы услышать, как ты разговариваешь как идиот с нашим котом, — бесстрастно ответила она, направляясь в его студию. -Грубо, — он повернулся, следуя за своей женой. Уэнсдей устроилась поудобнее на диване в комнате, убирая испачканные краской полотенца и кисти, которые вторглись в пространство. Ей нравилась его студия. Запах акриловых красок и карандашей пропитал все вокруг нее: мебель, ковер, диван, на котором она лежала; иногда она чувствовала этот запах и на Ксавье, независимо от того, сколько раз он принимал душ. Это было частью его сущности, и ей это нравилось. Диван немного прогнулся под весом еще одного гостя. Ксавье молча наблюдал, как его жена осматривает его студию, изучая каждую картину, как будто это был ее первый раз. Уэнсдей никогда не умела хорошо выражать свои чувства, кто-то, кто не знал ее, мог бы сказать, что она бессердечная, но Ксавье научился читать ее: она скорее умерла бы, чем выразила свои чувства словами, но ее действия были единственными, что имело значение, когда дело доходило до того, чтобы сказать: «Я люблю тебя». Одним из самых распространенных было спрашивать своего мужа об истории, стоящей за каждой картиной: она садилась на диван, как делала прямо сейчас, осматривала его ателье, указывала на ту, которая привлекла ее внимание в тот раз, и спрашивала о ней. Они потратили часы на эту маленькую игру. -Что ты рисуешь? - Ее обсидиановые глаза встретились с его штормово-зелеными. -Честно говоря, я понятия не имею, — ответил он, распуская волосы, — я мечтал об этом несколько ночей. Я не понял, что это такое, я ничего не помню, когда просыпаюсь, но, хм, — он полностью завладел вниманием своей жены, — это приносит мне радость, глубокую радость, которая заставляет меня чувствовать себя завершенным». Уэнсдей слегка кивнула. Холст все еще был скорее белым, чем черным, но маленькие мазки кисти начали создавать то, что казалось основной формой объекта, возможно, фрукта. -Нам нужно поговорить. Ее заявление застало его врасплох. -Конечно, что случилось? - Спросил он, на его лице была написана смесь беспокойства и недоумения. Уэнсдей молча уставилась на своего мужа. Почему с ним было так сложно разговаривать? Она всегда была такой прямолинейной, но когда дело касалось его, ее слова путались, а мысли становились неясными; его власть над ней была ужасающей, а он даже не осознавал этого. -Дорогая, что-то случилось? — Его защитное «я» по отношению к ней проявлялось — кто-то причинил тебе боль? Ксавье придвинулся к ней ближе, его глаза сканировали ее, ища какой-нибудь синяк или рану. Его рука, потянувшаяся к ее щеке, замерла в воздухе, внезапная мысль возникла в его голове, заставив его лицо побледнеть. -Это из-за меня? — спросил он, пытаясь скрыть дрожь в своем голосе. Уэнсдей почувствовала, как защемило сердце. Ее тело дернулось прежде, чем она успела осознать, что делает: она взяла его руку в воздухе и положила ее на свою щеку, прижавшись лбом к его лбу. На самом деле ей не нравился физический контакт, но когда ее муж осмеливался думать, что он в чем-то виноват, даже если это было не так, это был ее единственный способ успокоить его. По иронии судьбы, ей, всемирно известной писательнице, было трудно выразить свою любовь к мужу. Она чувствовала его дрожащее дыхание на своей коже. Она ненавидела видеть его таким, ей гораздо больше нравился он с его идиотской улыбкой, нарисованной на губах. -Ксавье, — слова слетали с ее губ шепотом, привлекая его внимание, — ты ничего не сделал, пожалуйста, успокойся Ксавье закрыл глаза, вдыхая ее аромат. Уэнсдей наклонилась вперед и нежно поцеловала его в губы. Она показывала ему свою мягкую и заботливую сторону только тогда, когда они оставались наедине. На публике она была Уэнсдей, которую все знали и боялись. -Я беременна, — пробормотала она на одном дыхании. Глаза Ксавье широко распахнулись. -что? Спросил он, глядя на нее, когда Уэнсдей вернулась в исходное положение, на ее лице не было никаких эмоций. -что? — недоверчиво повторил он. -У нас будет ребенок, — сказала она тем же тоном, каким нормальный человек объявил бы своей второй половинке, что они собираются в продуктовый магазин. -Послушай, Уэнс, я так сильно тебя люблю, но ты не можешь просто шутить о… Уэнсдей раздраженно вздохнула, глядя на своего мужа, прежде чем передать ему тест. -Я не шучу. Ксавье уставился на него, как будто это был какой-то инопланетный объект. -Ты уверена? — спросил он через некоторое время, не глядя ей в лицо. -Я сделала десять из этих вещей, если это то, о чем ты спрашиваешь но нам нужно подтверждение врача, чтобы быть уверенными на 100%. В комнате воцарилась тишина. Казалось, что время остановилось. Короткие пряди песочных волос упали ему на лоб. Уэнсдей нежно убрала их за ухо, потакая лишнему мгновению своей щеке. Его кожа была теплой и мягкой. -Но почему? — наконец спросил он, очнувшись от оцепенения от ее прикосновения, — ты всегда всем говорила, что не хочешь становиться матерью. -Я тоже раньше говорила, что не хочу выходить замуж». Ее губы сложились в легкую улыбку. В его глазах загорелась искра. Он встал, поднял ее на руки и начал кружиться по своей студии, смеясь от радости. Когда первоначальный взрыв счастья закончился, он опустил ее на землю, не отпуская, однако, ее. Ксавьер обнял ее, прижимая к себе, как будто она могла исчезнуть в любой момент, молясь про себя, чтобы это был не просто сон. -Спасибо- были единственными словами, которые нарушили эту чудесную тишину. Уэнсдей не ответила и сильнее прижалась к нему, наслаждаясь всем, что было в нем. Это был ее дом. -Можем ли мы, пожалуйста, подождать некоторое время, прежде чем рассказывать кому-либо еще? Спросила она, не смея сдвинуться со своего места. -Все, что ты хочешь, любовь моя. Уэнсдей улыбнулась полной, обнажающей зубы улыбкой. Может быть, все будет не так уж плохо.