Шаг за шагом

      Рейх поутих с настороженностью загнанной в угол жертвы, когда остановились лишь на том, чтобы оставить голой только спину. Послушно терпел чужие заскоки, хотя хотелось выгнуться в обратную сторону и не дать себя коснуться, как самая вредная и неласковая кошка.       — Чувствуешь здесь, когда давлю? — СССР приложил немного усилий, когда дотронулся рукой чуть выше крестца.       Отдаленно Рейх что-то чувствовал, но только злобно фыркнул тихое «Нет».       — А здесь? — небольшими отрезками ладонь двигалась выше.       — Нет.       — И тут? — та поднялась уже к лопаткам.       — Нет.       Брови у СССР сошлись к переносице и вместо дальнейшей осторожности он умышленное ущипнул тот же участок кожи, пока не вынудил Рейха болезненно крикнуть и обернуться.       — Смотри, чувствуешь, — ухмыльнулся Союз, примирительно поднимая обе руки. — Чудо же. Такими темпами прогресс не за горами.       — Ты самый ужасный человек, ухаживающий за больным.       — А ты не больной, — Союз снова опустил на первоначальное место пальцы руки. — Что чувствуешь? Описывай.       — Что что-то есть. Тепло.       — Значит ты можешь различать температуру. Скоро придет твой врач и даст мне инструкции. Но, сам знаешь, мысли у меня по твоему поводу отличаются, мне кажется тебе нужно нечто другое, чем глотание таблеток и физкультура.       СССР помог перевернуться обратно на спину и подал стянутую без спроса водолазку. Все эти оздоровления были для тех, кому жить не так долго, и времени терять зря не будут. Для немца он видел выход иным образом — заставить. Заставить его думать, что так нужно, чтобы жить дальше. Даже если он привык к нынешнему образу, то показать другую сторону, куда хотелось бы шагнуть самостоятельно.       — Что ты имеешь в виду? — Рейх медленно вел глазами за расхаживающим из стороны в сторону СССР. — Ты так внезапно объявился, а теперь пытаешься делать вид, будто не было всех этих десятилетий. СССР, сядь сейчас же.       Русский затормозил в своем наворачивании кругов и послушно сел рядом, как нашкодивший ребенок. Скорее, очень много скрывший, что в свою очередь считалось за ложь. Ну почему Рейх не мог остаться тем же в период после переворота, безжалостным и саркастичным, чтобы не придавать значения его поведению, немец сейчас был столь эмпатичен, что страшно с ним говорить. Сказать лишнего, за что ухватятся и быстро всё поймут. От знания никому легче не станет.       — Так-то лучше. Всё это слишком быстро и по-идиотски. В твоем стиле. Ты ведь заходил к Германии, чтобы узнать мой адрес, твоё упрямство достойно уважения. Но не делает ситуацию проще. Это он тебе сказал о моем состоянии?       — Скорее я его вынудил в этом признаться.       — Даже если так. И что ты об этом подумал?       — Мф, — Союзу стоило попридержать язык, что первой его мыслью было даже некоторое воодушевление. Эгоистичная радость от отсутствия подтверждения, что «в новой прекрасной жизни немца нет места для людей из прошлого». Положение Рейха всячески облегчило страх, что от русского потребуют больше не появляться. — Мне показалось это неплохой возможностью наладить общение.       — Зачем?       Рейх смотрел грустными потускневшими глазами, будто появление СССР кое-что оборвало, мешало предпринять важный шаг. И Рейх метался между тем, чтобы оставить все как есть или рискнуть.       — Потому что у меня нет причин лишаться этого только из-за совершенных нами в прошлом ошибок. Ошибок из жизни, которой уже нет. А в той, что сейчас, я хочу видеть тебя другом. И если я готов сделать для тебя что-то важное, то это показывает серьезность моего выбора. Рейх, ты очень изменился, — СССР согнулся, сложив руки в замок. — Я скучаю по тому, что было между нами сто лет назад.       У Рейха голова заболела от того, сколько прошло времени. Он не любитель ностальгировать, прошлое нужно уметь отпускать, но что-то всё равно при всем желании засядет под сердцем и будет вылезать в самый неподходящий момент.       — За всю жизнь ты говорил всего два раза, что я изменился. И в какую же сторону это произошло сейчас?       Первый, фатальный, Союз произнес накануне того, что надолго останется уродливым шрамом на душе. Изменился тогда не Рейх, а обстоятельства, изменилась ситуация в мире, на арене государств, под все пришлось подстраиваться и быть долго тем, кого ненавидят по сей день.       — В ту, которую я боялся увидеть снова.       Рейх непонимающе ждал объяснений, но мысль была закончена.       Стоило рассказать, не оставлять еще больше вопросов, но Союз лучше провалится сквозь землю, чем признается, что главным страхом было увидеть Рейха таким вновь. Он слишком быстро заставил привыкнуть к себе отчужденному, расчетливому, которого легко возненавидеть и забыть. И надежда на юношескую ласковую манеру поведения тогда оборвалась. Но если бы Рейх хоть раз… еще хоть раз тогда мило засмеялся или с тенью смущения прикрыл глаза, то разбил бы сердце СССР. Проще ненавидеть тварь. Но невозможно ненавидеть любимого человека, вынужденного притворяться тварью.       — Нельзя отсылаться к тому времени, ведь памятью мы не бессмертны, — коротко попытался утешить Рейх, что, может быть, Союз слишком многое додумывал и идеализировал тогдашние эмоции.       СССР смотрел в никуда. Вроде в пол, но куда-то сквозь, ниже, в дебри ада, где ему бы самое место, если бы он в него верил.       — Ладно, теперь я… лучше тебя понимаю, — отвлек Рейх. — Что насчет оставить историю профессорам и попробовать жить дальше с теми обстоятельствами, что у нас имеются? — потянувшись, Рейх ухватился за чужое плечо и похлопал по нему.       Чужой смешок оповестил, что настроение улучшилось.       — Здравая мысль. Это означает, что ты готов заново научиться ходить?       Уголки губ дрогнули в легкой улыбке, Рейх сделал один спокойный кивок, чего хватило, чтобы взбодрить СССР.       Двусмысленно. Рейх явно читал в этом предложении подтекст иной, чем просто подняться. То ли ему предлагали новую жизнь, то ли вернуть все то, что было когда-то утрачено.

***

      — Так… кем вы ему приходитесь?       Молодой врач после долгой лекции, когда и какие препараты выдавать, свод занятий и рекомендаций, уточнил еще каждую пометку в блокноте СССР.       — Старый знакомый, — увилисто отмахнулся СССР, подписывая черным маркером на каждой упаковке таблеток себе подсказки.       — Это всяко не мое дело, но не видел еще, чтобы старые знакомые так горели желанием взяться за подобный случай.       — Это вы о чем? — Союз не видел проблемы, когда совершенно незнакомые люди брали на себя опекунство. А они еще и знакомы.       — Тут, скорее, психологический случай, нежели физический. Понимаете, когда мы сами себя в чем-то очень убеждаем. Физический, конечно, тоже, но я прописал лишь то, что поможет окрепнуть, витамины, да успокоительные. В диагнозе отмечены фантомные боли.       — Значит он просто сам не хочет встать?       — Всё не так просто. Он действительно не может. Не может, потому что думает и чувствует, что не может. А тело может. Понимаете?       — Пытаюсь.       Союз сильно напрягся, стараясь понять, какие тараканы в голове немца, раз он загнал себя до того состояния, когда может самовольно лишать конечности подвижности. Хотя это было наивернейшим вариантом, чем неизлечимая травма. Воплощения устойчивее к ранам, болезням и прочим гадостям внешнего мира, серьезный перелом заживет быстрее синяка.       — А он знает об этом? — внезапно озадачился СССР.       — Я думаю об этом не стоит говорить. Представьте, что это как обвинение. Человек не поймет, ведь он твердо убежден, что дело в тяжелой болезни и он не виноват в сложившихся обстоятельствах. Поймите, пятьдесят процентов успеха — это уверенность в том, что успех произойдет. Верьте в него за двоих, если потребуется, старый знакомый.       Врач еще раз вежливо улыбнулся перед уходом. Оставил Союза в полном смятении. Теперь на плечах действительно повис настоящий груз, шепчущий о сомнениях. Правда он от них сразу избавился.       — Значит Рейвен? — ухмыльнулся СССР, быстро кинув взгляд на пустую кружку. — Интересное имя выбрал. Тебя стоит так звать?       — Нет, обойдемся без этих тонкостей. Как тебе осознание на что подписался?       — Пока сложности предвещаются лишь если ты будешь брыкаться и пессимистично настраивать себя.       — Ох, а я должен светиться от радости и плясать?       — В идеале, — рассмеялся русский, направляясь обратно в коридор. — Я заметил, что у тебя в холодильнике даже мыши сдохли, пойду закуплюсь. На доставках живешь? Всякие полуфабрикаты наверняка никаких сил не придают, от того ты и бледный, как смерть, и тощий, как спичка. Скоро приду!       — СССР, стой! — после закрытой двери кричать было бесполезно.       Рейх обреченно завыл в потолок.

***

      Картина, развернувшаяся в коридоре, по-настоящему напугала Союза, стоило ему вернуться с недельными запасами еды. Валявшегося на полу Рейха можно было спутать с трупом.       — Ты чего здесь делаешь?! — нет, Союз действительно не мог придумать ни одной причины.       — Придурок, — коротко поздоровался Рейх, приподнимаясь на локтях. — Стащил с единственного средства передвижения, закинул телефон куда повыше, оставил на пустой кровати. Мне тебя полчаса ждать в окно глядеть?       СССР виновато потер шею, опуская пакеты. Не привык. Не додумался, что Рейх не золотая рыбка и не игра на паузе, которую можно оставить в любой момент. Ему тоже нужно рядом что-то для развлечения, не биться головой от скуки, чем он скорее всего занимался в отсутствие русского. Союз осторожным четким движением поднял Рейха, унося к изученной раннее кухне. Всеми способами он не позволял ему вернуться в коляску, чтобы навсегда забыть про нее.       — Ты так и будешь таскать меня? Я могу и привыкнуть, — намного быстрее и не требовало собственных усилий.       — Привыкай. Тебе не впервые.       Рейх промолчал. О таком легко забыть, когда-то тебя на руках носили не вынужденно, а из личного желания, и поднимали так часто, что уже начинал содействовать этому безобразию. Теперь это смутно напоминало что-то столь же искреннее.       Обдумывание продлилось до мягкой посадки на столешницу близь почти неиспользовавшейся плиты. Рейх едва успел опереться на руки, чтобы не свалиться с непривычного места. Стулья? К черту. Любые поверхности по мнению СССР могли подойти.       — Ты тоже изменился, — кивнул Рейх своим мыслям, поглядывая, как рядом с ним ставят полный пакет продуктов.       — И какой смысл ты в это вкладываешь? — раскрыв холодильник, Союз потянул руку, чтобы ему в нее что-нибудь положили. — Подавай, сейчас тут все разложим.       — Ты ведь понимаешь, что я не смогу удержаться, если не облокочусь на руки? — Рейх недовольно вздохнул, но одну всё же поднял, вынимая, заодно изучая, что теперь будет входить в рацион. — Достаточно того, что ты пошел к специалисту, чтобы разобраться в себе. Я всегда говорил, что тебе следует заняться рефлексией.       — Не довела меня до добра эта рефлексия.       — Зато привела ко мне.       Рейх мягко улыбнулся, пока СССР был слишком занят вопросом, куда определить консервированные персики. Хотя это не помешало ему чуть резко обернуться, заставив немца увести взгляд к ничем не примечательной стене. В многозначительном молчании вышла неловкая ситуация, и на языке что-то вертелось, но никак не могло разрезать образовавшуюся тишину. Для спасения ситуации Рейх сделал притворным кашлем вид, что в горле першило. Союз ему подыграл, понимая что-то свое на подсознательном уровне, и подал стакан воды из фильтра.       — Есть особые желания?       — Что? — Рейх чуть не подавился глотком, пальцы вокруг граненого стекла напряглись.       — Ну, что готовить. Ты чего-то хочешь?       СССР держал по обе стороны от себя в руках упаковки с разными сортами мяса. Хоть глаза немца опустились на выбор основного ингридиента, но краем, наверное, он не уверен, но заметил дрогнувший в секундной ухмылке уголок чужих губ. Специально или нет, Рейх такие шутки не любит. И кое-кто об этом прекрасно знает.       Но не только этот «кое-кто» мог так развлекаться.       Рука немца поднялась в выбирающем жесте и, метаясь между говядиной и курицей, указала на центр, почти что требуя подать на обед чужое сердце. СССР вел за ней взгляд, и только нервно сглотнул, когда его ввели в меню.       — И давно ты практикуешь каннибализм? — отшутился Союз, но на него смотрели слишком строго, пока мозг не подал идею обернуться. — А…       В раскрытом втором пакете на полу виднелась овощная смесь. Рейх только коротко кивнул.       — Разве ты не ешь мясо? Не припомню у тебя веганские замашки.       — Ем. Нет настроения. Давай обойдемся сегодня без сложной кулинарии и просто выпьем чаю.       СССР выдал согласное понимающее «Угу» и потянулся искать в нижних ящиках чай. Никаких «верхних» не присутствовало, даже в холодильнике все полки максимально опущены, для удобства множество вещей подкорректировали. По наитию в первом же нашлась упаковка заварки ромашкового чая, от одного запаха которого у Союза чуть не загудели виски. Какое… воспоминание.

***

      Пряный запах окутал кухню, но Рейх настойчиво просил пока не открывать окна. Немного жарко, даже душно, но гораздо уютнее, чем химозный увлажнитель воздуха. Всегда одинокая квартира, оказалось, может быть настолько родной. Даже белый свет лампы стал на несколько тонов теплее. Рейх посматривал с другого ракурса, за столом, как хозяйничают на его несчастной плите, почти что справляясь самостоятельно. СССР готовил с энтузиазмом и легкой небрежностью, что после готовки еще дольше приходилось убираться. У немца была потребность в дотошной стерильности вокруг себя. И когда с края сковороды покатилась капля, у него пробежал холодный пот от желания подойди и убавить огонь. Дернулись вперед плечи, но остальное тело осталось неподвижно.       — Всё готово, и часа ждать не пришлось, — СССР поставил тарелку золотистого риса с овощами и пряными травами.       — А доставка приезжает за десять минут, — тихо уколол Рейх, не в обиду, просто не удержался.       — Сможет ли твоя доставка похвастаться разнообразием? Со всеми моими спиногрызами приходилось искать выход, когда трое не любят лук, двое мясо, четвертый ест только тертую морковку, пятый на диете, у шестого аллергия…       — Тяжело тебе пришлось, — Рейх взглянул по-доброму с сочувствием. — Германия был непривередлив. Правда, сладкое любил страшно, постоянно высыпания лечили.       — Тут думать нечего, это твои гены, — пожал плечами Союз, вынимая из шкафа морозилки огромный кусок пломбира, соразмерный с батоном. — Сразу наперед взял. Мало ли у тебя настроение будет плохое чаще, чем это бывает.       Рейх не нашел, что ответить на этот жест, вроде хотелось рассмеяться, а вроде упрекнуть в глупости и легкомыслии. Но ледяной сладкий комок, на удивление, что-то смог растопить.       Нашлись нужные слова, но губы отказались шевелиться. Тяжело дышалось, и прежняя тишина дома обратилась сплошным гулом в голове, перетекающим в вой сирен и обратно в бас под водой. Будто что-то отрезало от реальности и от тела.       — Всё в порядке? Ты побледнел, — СССР бы так не говорил, Рейх всегда оставался бледен, если бы кожа из фарфоровой не стала болезненно угасающего цвета, а ему бы так и не отвечали. В пустых зрачках отражалось неизвестное. — Рейх? — взгляд перешел на трясущиеся руки. Не от нервов, как у Германии, не от холода, как зимой, а как у человека, испытывающего жуткую боль.       И если до этого, при том, что рассказывал доктор, Союз был убежден в своей непоколебимости и невозможной уверенности справиться с любым непредвиденным случаем, то теперь пронизывающий душу страх оказался на языке. Горький, обжигающий, как раскаленное железо. Ладонь опустилась на лоб, кожа немца пребывала в горячке, но как-то иначе, чем при настоящей лихорадке. Фантомные боли. Когда нет настоящей, нет реальных чувств, но всё тело находится будто в последствии после тяжелых ранений.       Отойдя от понимания, Союз отрезвил память на наличие препарата, который предстояло найти среди кучи других.