Тяжести двадцатого века

Шура лежит на полу в тёмной комнате. Тёмная, холодная. Напоминает ему что то. Но он не хочет об этом думать. За окном воет метель. Пьяный, слушает Бетховена с винилового проигрывателя. Его подарил Московский. Не пришёл сам, нет. Послал людей из Москвы. *** Солнечный свет всё ещё щипал недавно зажившие глаза. А как только (Романов) Невский начал видеть сразу сел за книги. Государство оплатило простые очки с толстыми, круглыми линзами. В дверь позвонили. Александр вздрогнул. Аккуратно положив книгу на стол подошёл к двери и открыл, оставив цепочку. "Товарищ Невский? Это вам от Михаила Юрьевича.". Закрыл дверь, подумал, и убрал цепь, открыв дверь полностью. Ему протянули средненькую коробку, скромно обёрнутую в коричневую бумагу. Тяжёлая для смертного, но город, даже после революции, на вид хилый, держал её как книгу. "Передайте Михаилу Юрьевич спасибо." И закрыл дверь. Подарок? Он помнит один подарок от Михаила Юрьевича. Красивая коробка с красным бантом. Маленький Сашенька с искрящимся счастьем и детским восторгом и любопытством, гадая, что там, открыл. Пусто. Как сейчас в душе Александра. Убрал бумагу. Письмо? "Надеюсь, что ваши глаза в порядке, Александр Петрович. С днём рождения.". Ах, да. Сегодня у него день рождения. Двести двадцать лет. *** Думский бы хотел послушать Высоцкого, но денег на другой винил у него не было. Только Моцарт, Бетховен, другие классики и Анна Герман. Единственная, кто полюбился из певцов в то время. А Шуре от неё тянуло блевать. Или сдохнуть от тоски. Не зря тряпка её полюбил. Он готов был повеситься на люстре от одного только высокого голоса, отдающего тоской. Ещё её песни напоминали ему про Мишу. Он думал продать этот проигрыватель, и купить немного наркоты. Но так бы и не решился, ведь это подарок от Михаила Юрьевича. И так и не продаст. Лучше уж застрелит кого нибудь и украдёт деньги. Возьмёт взаймы у Кости. Но этот проигрыватель с треклятым Моцартом оставит навсегда. Веки смыкаются. И так и уснул пьяный. На полу. Зимним вечером. На Невском Проспекте.