Сны под покровом ясеней

❦ ════•⊰ ᚢ ⊱• ════ ❦

Месяц назад была та ещё теплая медовая ночь, и мне показалось, что прошло несколько лет с тех пор. Время летит так же быстро, как реки несут упавшие листья к северному морю. От тепла не осталось и следа — можно ждать только большего похолодания, когда грязно-желтые ковры спрячет плащ Хэлле, когда она начнет выдыхать свой мертвый холодный воздух и сдует дурманящий сладковатый запах гнили. Мы хотели бы заткнуть ей рот, ноздри — задушить её, чтобы её дыхание больше никого не убило, но она рыщет везде. Волчицей или совой — или в женском облике — Хэлле никем не уловима и ни для кого неизбежна. Предки свыклись с этим — мы лишь грязь на длани богов, решающих нашу судьбу, и мы будем смыты так же, как те листья ясеней дождевым потоком. Уже несколько недель я предавался этим мыслям на тренировках с Фридигельдом, отчего я часто был бит. Он только смеялся надо мной, а я потирал больные места — ему нравилось играть со мной и колотить меня. Еще не похолодало так, чтобы надеть плащ, упавшие листья еще не перемешались в грязь, но я почувствовал, как ветер стал неприветливо щипать мою кожу под туникой. На первом занятии он принес щит и два деревянных меча, чему я удивился. — А для кого этот щит? Ты настолько меня боишься? — отшутился я. Фридигельд приблизился ко мне настолько близко, что я испугался, что кто-то увидит, и легонько толкнул меня щитом. –Это тебе, шутник. Посмотрим, мелешь ли ты языком так же быстро, как двигаешься. — сказал Фридигельд, вручив мне щит и меч. Почему-то я заволновался. Я отошел на от него и выставил щит вперед себя, тупое острие меча направил на Фридигельда. Он внезапно заревел как медведь и начал атаковать, набрасываться со всех сторон молниеносно словно змея, и от множества жалящих ударов-укусов, которые я не мог отбить — в тот момент я пожалел, что не накинул ещё один слой ткани, — потерял равновесие и упал плашмя на спину, уронив щит и меч. Он приставил меч к моему горлу, и я видел лишь его силуэт, затмивший солнце. Я лежал молча, старался подавить отдышку — просто смотрел на него, просил взглядом пощады. Может, получился не совсем взгляд вопрошающего о пощаде – и позднее мне было за него стыдно. Фридигельд подал мне свободную правую руку, и я поднялся. Он смотрел на меня пристально и улыбался, и даже борясь с желанием посмотреть вниз, я чувствовал жар его тела, не покрытого туникой. Он даже не вспотел, а его грудь ровно поднималась и опускалась. — Ну что, есть ещё куда расти? — этот вопрос не требовал ответа. Тренировки два дня подряд перемежались с одним днём отдыха, отведенным на зализывание ран. Впредь он носил с собой два щита, чтобы учить меня отбиваться. За месяц я научился прикрываться и даже мог делать выпады, тут же отбиваемые Фридигельдом. Мы тренировали мою скорость, хотя я был ещё тем тугодумом. Он хвалил меня и каждый раз, когда улыбался мне, льды моего сердца давали трещину и реки радости наполняли мои вены, а сердце покрывалось полевыми травами. Но не всё было так просто — каждый раз после тренировок травостой на сердце превращались в корм для скота — после он бежал домой к Ингунде. Это постоянно заставляло меня чувствовать не то тревогу, не то страх, хотя всё самое страшное, очевидно, происходило: чем еще занимается муж в доме с женой, кроме поедания стряпни? Мне казалось, что с ней ему интересно только это, и вообще, почему меня должно это волновать? Мой вождь-отец удивлялся, почему это же не интересно мне — он уже начинал паниковать и угрожать женить меня на троюродной сестре, хотя союз с ютами был куда удачнее. Он ждал, что я пообщаюсь с Ингрид на пиру, надеялся, что мы понравимся друг другу, но узнав, что я убежал с Фридигельдом в лес посреди ночи, он чуть не побил меня, хотя я видел, как он этого хочет. «Ты позор англов», — эта фраза, отяжеленная тихим разочарованием, была громче всех его криков. Мама просто молча слушала и кивала — было видно, она переживала не меньше отца. Она бы и сама побила меня в ярости, но я уже вырос. По большому счету мне было всё равно. Я слушал их и делал после так, как считал нужным, и одновременно угождал им. Всегда ли так получалось? В детстве — всегда, но сейчас я не совсем понимаю, что мне делать, как угодить всем и не обидеть себя. Мне следовало подчиниться? Вскоре я понял, что я придумываю себе трудности. У меня не было ничего, что помешало бы женитьбе, тем более так много преимуществ: еда, тепло и ласка… дети. Дети будут и у Фридигельда, но как только я представлял, как он нянчит их вместе с Ингундой, меня будто выворачивало наизнанку. Я не мог об этом думать. Его пара голубых глаз часто всплывала в памяти, когда я вспоминал его, улыбка и ямочки на щеках, что сияют ярче солнца. Я мог думать только о нём одном. Но всё же я решился сказать отцу. Мы обсудили сватовство к Ингрид и решили поехать уже весной. Он сказал, что за зиму я смогу стать воином не хуже Фридигельда и это поможет мне в гонке за её руку, а пока он будет постепенно собирать сундук с приданным и выбирать скот. Вробелю, нашедшему свой край в кузнице, было доверено смастерить какое-нибудь украшение для Ингрид. Вробель сначала был поселён вместе с другими рабами на ферме. Он проработал в кузнице один день с мастером Хорстом, и мастер дал ему испытание — сделать из кости и материалов что-нибудь до вечера. Хорст показал моему отцу ожерелье, сделанное Вробелем — между круглыми янтарными и длинными медными бусинами висели четыре подвески в виде ракушек из кости и большая подвеска посередине в виде чайки, расправившей крылья. Отец почти слёзно — видимо, из-за того, что его мечта о брачном союзе с ютами становилась всё более реальной — сказал Вробелю, что такой человек не будет жить посреди скота — и в тот же вечер он стал жить в доме вождя. Дальше оказалось куда удивительнее. Хорст спросил Вробеля, может ли он работать не только с готовыми материалами и вырезать из кости, но и создавать что-то в кузне. Тот закивал и предложил, неожиданно, вылить для молодой госпожи Альви красивую золотую круглую фибулу с красными вставками. Уж как она была рада новой побрякушке, весь день носилась с ней по дому и повторяла мамину фразу: «Теперь меня защищает госпожа Фриг!». Мама ей только подыгрывала, а отец раздраженно отмахивался. Любимая дочка довольна, а хитрый раб нашел себе местечко потеплее. Так мы и протянули до белых мух Хэлле: тренировки с Фридигельдом, подготовка к сватовству, вечерние посиделки с элем и рассказами о древних богах и путешествиях дружины моего наставника. Но самое главное событие зимы было впереди. Все чувствуют её голод — бездонный желудок богини зимы требует больше душ. Хэлле не идет на нас с мечом напрямик, чтобы забрать души каждого поочередно — она же женщина, колдунья, старается извести людской род путями, которые мы не можем остановить одним рывком или взмахом меча. Если бы было так, кто-нибудь из наших воинов смог бы одолеть её, но с магией борются только магией. И тогда наши мудрейшие старцы — волхвы — изобрели обряд, чтобы остановить её ненадолго — всё-таки мы не боги, не всемогущи. В день, когда тьма длится дольше светлого дня, мы зажигаем огни повсюду и приносим жертву в священной роще. Так было всегда и будет вовек, пока юг и север не поменяются местами. Так было и в этот год. За месяц до большого дня мы тщательно приготовились: Фридигельд и ребята срезали ветви омелы, где смогли, и каждый англ в Тиуберге мог повесить над своим домом веточку. Отец выбрал большого козла из своего хлева для заклания: и хотя эта приближающаяся потеря много расстраивала его, всё же такова традиция — раз вождь, то делись. Женщины делали для своих детишек игрушки в виде козликов из сена, перевязанной нитками. Я с детства их помню — одну зиму мама даже сделала из ткани и шерсти игрушечного козлика, с которым я любил засыпать — теперь он охраняет сон Альви. Зима не остановила тепло Энглаланда — жизнь назло Хэлле шла своим чередом. Прежде чем солнце показало первый луч на заснеженной земле, старейшины начали будить всех криками и стуками в дверь — мы должны были приготовиться к сегодняшней ночи с самого утра. Мы нехотя проснулись и собрались у дома вождя, где обычно сходились для племенных собраний. Фридигельд пришел с Ингундой, оба потягивались и потирали глаза — бессонная ночка, подумал я. Фридигельд, увидев меня, махнул мне рукой, а я просто отвернулся — будто не заметил. Мне было больно. Старейшина Сигиберт, поднявшись на помост перед домом — старец с бородкой и аккуратными длинными волосами, одетый в богато расшитую красную тунику, ничуть не потерявший своего природного благородства — оглядел весь народ своими ясными голубыми глазами. Он одобрительно кивнул несколько раз, убедившись, что все семьи и рабы вышли к дому вождя. — Сегодня наступает темнейшая ночь. — его голос, казалось, могли слышать всё зверьё в глубоких лесах и все песчинки на дне Северного моря. — От краёв англов до земель франков звери и люди — все чувствуют её холодное смертоносное дыхание. Хэлле, жница человеческих жизней, собирается остудить солнце и забрать нас в своё рабство, как только мы замерзнем или умрем от голода или болезней. Она пыталась год назад и ещё много раньше, но мудрецы есть не только на небесных ветвях. К обеду мы собираемся в Роще Трёх, чтобы прогнать её тьму до следующего года. Вождь, ты выбрал козла? — отец утвердительно кивнул, Сигиберт кивнул в ответ. — Берите с собой омелу — злые духи могут попытаться пробраться в наш мир. На этом собрание закончилось и все разошлись по своим домам — дел у каждого было невпроворот. Несмотря на кажущуюся беспросветность нашей жизни, похожей на хождение по тонкому льду Эйдера в оттепель, англы не теряли надежды. Я не смог заснуть, а ребята вообще не собирались ложиться — каждый год спозаранок они устраивали представления: юноши и девушки в вывернутых наизнанку шкурах и деревянные масках волков, лисиц или вепрей ходили по Тиубергу с песнями и танцами. Они выскочили, когда я возвращался домой. Они будто поджидали меня здесь: из-за домов вышли два волка с одной стороны, вепрь, лис и идиса с другой. Они стали подходить ко мне всё ближе, а я в непонимании и страхе застыл неподвижно. Они приближались ко мне, их маски выражали ехидные гримасы не то зверей, не то лесных духов. Я понимал, что они ни те, ни другие — но от осознания пелена страха не спа́ла. Я решил всё-таки убежать, но, сделав несколько шагов назад, я врезался спиной во во что-то. Страх заставил мои кости дрожать глубоко под кожей — человек в одноглазой маске из снов, держащий веревку, воплотился! Он смотрел на меня, одетый в накидку из шкур волков. Деревянные усы и борода были легко узнаваемы, но шрам на глазу — единственная отличительная черта Водена. Если бы это был другой день и ночное время, я бы молил богов о том, чтобы это был розыгрыш. А сейчас все и так было ясно. — Ты дурак? Ты за мной следишь? — я сказал Фридигельду — его глаз я заметил в прорези и сразу узнал. — Я пришел за тобой, смертный червяк! — его протяжный голос не был неузнаваем, как бы он не старался его понизить. Я скрестил руки на груди и покачал головой. — Ладно, я просто увидел тебя и решил поприветствовать. Хочешь присоединиться к нам? Я дам тебе мешок, и ту маску, которую ты вытянешь, наденешь, идёт? Я согласился — почему нет? Дел всё равно нет, а помогать матушке стряпать не особо хотелось. Скажу, что у меня были дела. «Звери» подвезли на санях «мешок с счастьем» — на деле с инвентарём. Я опустил руку в мешок, и постепенно доставал маску наружу — я, оказалось, тянул её за подбородок, а сама по себе маска не собиралась заканчиваться: как только я вытянул деревянную часть, из нее стала показываться соломенная часть. Сначала мне показалось, что это маска идисы, но как только я заметил висящую нить из перевязанных галек, прикрученную к маске по обеим сторонам, я понял, чья она. — Ого, теперь вы обязаны ехать на санях, моя госпожа! — выкрикнул Фридигельд, видимо, необычайно был счастлив увидеть мой позор. Всё детство было я видел его счастливый прищур — даже через эту маску его глаз сиял вредностью. — Я не хочу тогда, это же маска Фрии! Меня не поймут! Отец…- я стал оправдываться, чтобы не надевать её. Кому хочется марать себя маской шлюхи, отдавшейся двергам за драгоценные камни? — Это всего лишь образ, не беспокойся. Тебя никто не осудит. В прошлом году в этой маске катался я, ты не помнишь? — О, Воден, я помнил… Все англы смеялись над его представлением: Фридигельд в маске напевал песни, приподнимая набедренную повязку из шкуры и посвистывая, протягивал свои красные руки, в которые сыпались ракушки, иногда янтарь, хлеб или пироги. Он всё складывал в свой сундук на санках, но вокруг него собрались ехидные «звери» с выставленными на него хвостами и предлагали ему свои дары — снежки. «Фрия» взяла веник и начала их гонять вокруг саней, пока «ездовой вепрь» просто стоял с вожжами в руках. Он действительно любим всеми англами, и мысль, что я никогда не стану похожим на него, разъедала мне мозг. Фридигельд провел по моей щеке ладонью и подергал меня за правое ухо. Я скорчил подобие улыбки и поднял взгляд — он смотрел на меня, по-доброму улыбаясь. Я понял, как он надеется на меня, знал, что он предложил мне роль, чтобы я тоже повеселился — несомненно, он хочет провести со мной время, я подумал. И я согласился. Я сел в санки, натянул маску и крикнул «вепрю Хильдсвину» «поезжай!». Воден-Фридигельд похлопал меня по плечу и вместе с Хильдсвином они повезли меня, ускоряясь с каждым шагом — в один момент я почувствовал холодный ветер, бьющий снежинками по деревянной маске. Я держался за локотки саней, чтобы не выпасть, пока огладывался — я увидел сзади разновозрастных ребят, человек пятнадцать, бежавших за санями. Восемь из них были в масках идис, женщин-воительниц, служанок Водена. Как говорят, именно в Йоль Воден принимает участие в сборе душ мертвых лично, чтобы забрать неупокоенные души с земли, а с ним скачет Фрия, ведущая идис. Остальные были с масками лесных зверей, мчащих за «божествами». Мы решили начать с северной стороны деревни. Воден и Хильдсвин, тянув веревки, бежали вдоль домов, выстроенных по обеим сторонам от дороги — бежали, ногами забрасывая только что опустившийся снег мне в лицо. Я будто летел вместе со снежинками, крупными хлопьями, валящим из серого неба. Колокольчики на санях предупреждали ближайшие дома о том, что свита Водена мчит по Тиубергу. Многие выходили посмотреть на нас, другие махали, приглашая зайти и благословить дом на следующий год. Мы немного замедлились и ребята запели, а затем раздали каждому по ветке, которую принявший должен был сжечь сегодня, чтобы помочь солцу воспрянуть в новом огне. Я, сидя с мешком в руках, разглядывал дома, украшенные остролистом, видел пожилых женщин, сидящих на лавке перед домом — они улыбались, разглядывая нас. Сколько раз они видели Йоль и сколько лиц было спрятано за этими масками богов и зверей? Мой отец вместе с ребятами наверняка тоже пробегал этой дорогой много лет назад в этот самый день, и другие пожилые женщины смотрели на него так же, со взглядами полной какой-то светлой грусти — необъяснимой тоски по ушедшему лету жизни и радости за своих потомков. «Мы будем смыты так же, как те листья ясеней дождевым потоком…» — смыты течением жизни к берегу, вынужденные доживать свой век, потерявшись в камышовых зарослях.

***

Светло-серое небо становилось тёмным, довлеющим, наступала самая длинная ночь, знаменующая конец года. Потихоньку из домов выходили люди, неся в руках факелы и ветви остролиста. Они шли неспешно, образуя поток из огоньков, направленный на запад в рощу Трёх. Летом она была невероятно красива, облаченная в венки из цветов, но зимой, мне казалось, её волшебство погружалось в сон вместе с природой. В роще идолы Тиу, Фрии и Водена величаво взирали на всякого, кто приходил за помощью — будь то зима или лето, боги всё равно приглядывают за нами. Когда мы убрали сани и праздничные маски, Фридигельд отправился домой, чтобы с женой пойти на торжество. Я шел вместе со своей семьей во главе процессии, но центром торжества был несомненно черный козел, выбранный отцом на заклание — его вели рабы. Отец и мать были невероятно серьезны - как всегда, а Альви, державшая меня за руку, весело подпрыгивала. Мы шли не торопясь, распевая гимны о рождении нового солнца в самой непроглядной тьме. Снег не прекращал сыпать на нас, и было в этом что-то погружающее в сон — шаг, повторяющий ритм песни, мерцание факелов, издалека похожих на звезды, снег, обильно сыпавший из небесной тьмы. Огни в роще были уже зажжены, мы шли на них словно мотыльки. Наша семья, пройдя по прохоженной тропе, зашла первой: большой костер в центре священной рощи был уже разведен. Медные глаза чистых от снега идолов полыхали, приветствуя нас в своей обители. Отец и мать глубоко поклонились им, поклонились и мы с Альви. – Приветствуем тебя вождь, – к нам вышли трое белобородых жрецов, облаченных в белые одежды, – словно три духа зимы они незаметно подплыли к нам, сливаясь со снегом. Среди них возвышался старец с резными посохом – Витигерн – великий жрец и наставник всего племени. – Ведите козла к "столу". Рабы повели его к каменной плите, которую мы называли "стол," с небольшой выемкой в центре – никому не было известно, откуда она взялась, но мы верили, что этот след оставил конь Водена. Летом после дождей вода стекала в "чашу", и многие стремились испить из неё, чтобы получить благословение богов и загадать желание. Сегодня чаша наполнится не водой. Тени играли с напряжёнными мускулами двух рабов, держащих козла за рога. Раздавалось тревожное блеянье, и тем громче оно был, чем ближе они подходили к столу. Я видел его квадратные глаза, в которых полыхал костёр и разрастался страх. Так надо. Когда они подвели, жрец молниеносно перерезал ему горло и обагрил снег и каменную плиту жертвенной кровью. Отдельные капли на снегу были похожи на ягоды падуба, скатившиеся с ветвей. А ведь я помнил его козлёнком. - Наполни солнце огнем на многие дни! - выкрикнул жрец под бой барабанов, направляя ручеек крови в чашу. Козел, переставший хрипеть, был положен на стол - Пусть реки останутся в своих берегах, пусть буйным цветением раздастся Энглаланд! Пусть будут обильны леса и реки зверьми и рыбой, а Энглаланд здоровыми детьми! Смерью одного мы заплатили за жизнь всех. Жизнь за жизнь, жертва в обмен на благо– таково нерушимое правило богов. Англы, собравшиеся на поляне, образовали большой круг вокруг костра. Взявшись за руки, мы медленно шли и пели песни. В огромном кольце зарождалось новое солнце, которое обдаст землю своим теплом и прогонит зиму прочь через несколько лун, но пока что солнцу-младенцу нужно было окрепнуть. За руку меня держал Фридигельд. Он смотрел на костер, идя по кругу. Я видел его щетину, прорезавшуюся через кожу, его нос, благородный, как на монетах римлян, и голубые глаза, в которых горел костер. Я сжал его руку – он посмотрел на меня и улыбнулся. Это всё, что мне нужно было для счастья – его улыбка.