Гранатовый вкус гвоздики

      В воздухе вжикнул канцелярский нож. Да так громко, что вошедший староста первого курса оглянулся. Разрезая листы с тестами для студентов, Костя грузно вздыхал, о чём-то раздумывая. Мир счастья, как и любой другой мир, оказался жутко коварен. Стоило преподавателю вообразить — как он заходит к третьему курсу на занятия, проходит к последней парте и жарко целует Ники в губы, извиняясь перед всеми. Его затягивало ежесекундное влечение, от которого стыла по венам кровь.       Но Субботина быстро возвращает в реальность недавний допрос в кабинете декана:       — Как думаешь, почему Боря повесился?       — Тот парень с четвёртого курса? Мы не были знакомы. Почему вы меня об этом спрашиваете?       Хитрые глаза декана щурились, и он оскалился выронить что-то, наконец, оскорбительное в адрес Субботина.       — Как это почему? Давай, дураком не прикидывайся. Ты и он... Сейчас то можешь сказать, что вы были... Знакомы. У вас же образ жизни одинаковый.       Спасибо, что не зашла речь о пресловутой ориентации как о болезни. Субботин поморщился, отложив нож. И прав был Никита, пугливо отстраняясь от него. В этом, данном мире, были невозможны для них даже простые объятия на переменах. Везде есть бдящие мысли и любопытные носы, полные отвращения. Вчера Никита написал — «Я не смогу прийти, Саша долги сдаёт, помочь надо. Потом работа. Не успеваю», и это зародило новый, сильный виток страха в душе мужчины. Ревностный страх.       Неосознанно Костя ревновал Никиту ко всему, что было частью его жизни: работа, учёба, семья и, в особенности, друзья. Они заберут его навсегда, заставят забыть лёгкую связь, скажут — «Ты, это, сходи к психологу, отдохни где-нибудь, это просто усталость, стресс», и ты не увидишь его больше никогда. Быстро Костя подружился с этой заразой — ревностью. Она стояла за спиной, когда он ждал Толмачёва на лестнице между этажами университета.       «Выйдешь на пару минут? Мы не виделись двенадцать часов».       За время тишины он успевал сжать руки в кулак и улыбнуться тому воспоминанию, как мило парень сутулится, надевая свою рубашку у его кровати. Какими глазами он смотрит перед уходом и как выводит тем, что теперь молчит.       — Скажи же, что-нибудь, — скатившись к краю кровати, вздыхал Костя и хватался за ноги Ники как за спасательный круг.       — Что мне сказать? Разве нужно что-то говорить? — рассеяными глазами парень блуждал по губам Костика, в поисках ответа.       — Нужно хоть что-нибудь говорить.       — У тебя красивые занавески, — выпалил Толмачёв первое, что пришло в голову, и тут же встретил смешок у уха.       — Комплимент на сто из десяти.       Занавески. На бетонной лестнице университета Субботин вспомнил третий вечер. Про занавески, дурацкие, советские бабушкины занавески сказал, а ты влюбился и в это. Потом, отпуская Ники в бар, нагнал его голый у порога, опустился перед ним на колени. Шнурки завязать.       — Ещё минуту с тобой провести, можно? — покорно глядя снизу-вверх, мямлил мужчина и, целуя бёдра парня через ткань, поправлял его брюки, бережно формируя из шнурков аккуратные бантики.       Ты видел, как он сдерживал стон и часто кивал на вопрос, поджав губы. Совсем как сейчас, когда спустя ожидание, Толмачёв всё же вышел посреди пары в коридор. Волнительно глядя в лицо своего Костика, он поднимался ступенью выше, чтоб не тянуться до него, и легонько обнимал за плечи.       — Пять минут, — кивал Ник, озираясь по сторонам.       — Пять мало, пятнадцать, — возмущённо вздыхал Константин, осыпая руки третьекурсника поцелуями.       Способность быть чуть выше казалась Никите некомфортной и, закатив возмущённо глаза, он опускался пониже.       — Пять. Ты уже отнял две минуты, — щекой прижавшись к сильной спине, Толмачёв вслух отсчитывал время, отведённое им.       Указательным пальцем водил по полным губам, выдыхая испуганое «ах», когда слышны были шаги посторонних и невинно обнимал шею. Время истекало бысто.       По лестнице вечно кто-то ходил, их встречи срывались, в другое время Толмачёв заметил, что окна соседнего корпуса смотрят прямо на них. Их все видят. Места встреч походили на авансцену с софитами по бокам. Всё на ладони. Охи, вздохи и драматичные паузы, длиною в сутки. Всегда Костя был лучшим другом с «терпением», он знал «ожидание», но и пяти часов теперь не мог вынести. Выманивал посреди лекции Толмачёва из аудитории и, взяв его за руку, водил по учебным лабиринтам в поисках покоя. Он просто не был ещё готов отдать тебе свои свободные часы, и приходилось встречаться только здесь, на виду у всех.       Каждую дверь с яростью Константин Николаевич готов был разломать в щепки, когда понимал: не то место, не тот угол. Ник следовал за ним покорно, почти послушно, и только в мыслях оставлял громкое, резкое слово «хватит», не произнося его вслух. В конце скитаний они всё же нашли это место: всеми брошеное, забытое, самое пустое местечко университета — библиотека. В ней слишком редко появлялись студенты и чаще всего не ходили дальше порога. А там, в дальней части зала, между стеллажами с латинским языком и ивритом, бывали ещё реже.       — Зайду первым, потом ты, — у входа повторял инструкции Костик, застёгивая свой пиджак на все пуговицы. — Пройдёшь отдел русской словестности, возьми с полки стихи Бальмонта.       Никита кивнул и, недоумевая, мотнул головой.       — Зачем?       — Просто возьми. Пожалуйста.       И, стоило сказать Субботину волшебное слово, как Толмачёв таял, проигрывал и делал всё как просили. Томик Бальмонта, четвёртая полка снизу, страница пятнадцать и в самый конец библиотеки. Секунду, прижав Ники к литературным полкам, Костя упивался его нежностью, а затем, опустившись на колени перед ним, расстёгивал пуговицу на штанах и шептал:       — Читай Ники, не прерывайся. Только тихо, пожалуйста.       Если через лет сорок Толмачёва где-нибудь попросят вспомнить стихи, которые он полюбил в молодости, он будет с блеском в глазах повторять бесконечно строчки Бальмонта.       — Я буду ждать тебя мучительно. Я буду ждать тебя года. Ты манишь сладко-исключительно. Ты...       Ты задыхался. Но не от рифмы. От влажных губ по телу. Пропуская строчку, со всей силы прижимал книгу к лицу, чтоб не позволить ни звуку сойти с губ. Закрыв глаза, Ники дышал ветхими страницами как кислородом. И Костя выучит этот стих. Пока его губы читали Толмачёва, разум фиксировал строчки, иногда почти неслышные через бурное дыхание: «Но я не знаю высшей сладости. Как быть с тобой наедине...». Быть с тобой... Не ведая себя, на пике удовольствия, ощущая, как кончик члена упирается в стенки горла Субботина, Никита комкал страницы и, выгибаясь у книг, дурел от разрыва блаженства внутри. В его спину впивались острые корешки книг и иногда оставляли следы. Порой он вдавливал ладонь Костика в книги и ждал, что ему тоже останется встреча следами на теле. Только представь — это происходит и больше может не повторится.       Они лежали в постели одетые, когда Никита уже должен был уходить. Костя много говорил о его красоте, о том как ему нравится просто засматриваться им, а Ники заворожённо гладил мужчину по шее. С неё всё началось. В библиотеке, в секунду агонии, он представлял как из кожи на шее мужчины прорастают прекрасные рубиновые бутоны. Гвоздики. Повсюду они — в тёплых ладонях, в сильных венах на шее, в жилах на руках, на округлых бёдрах, на каждом мускуле груди. Лепестки, фигурные, их маленькие кусочки источают бордовый гранатовый сок. Капли, которые Ники готов был слизывать как энергетик.       — Почему гвоздики? — кивнул после долгого затишья он, не спуская взгляд с вазы, смотревшей прямо в лицо. — За что ты их так любишь?       — Цветок свободы. И святой французской революции. Ты разве не в курсе? — гордо ответил Костя, растянув губы в тёплой улыбке. — Ладно, если серьёзно, то это всё свадебные фотографии родителей. У папы в петличке были три маленькие красные гвоздики, а рядом с ним сидела мама: в белом скромном платье с белыми гвоздиками в волосах. Я смотрел на это в детстве и понимал — как же божественно они смотрятся вместе. Мама и папа. Белые и красные гвоздики. В гвоздиках действительно есть что-то ангельское, чистое, настоящее. Про любовь. Они заворожили меня, — он поёрзал, приобняв Толмачёва покрепче. — Когда понял, что всем гвоздикам мира придумали траурные причины, я так плакал. Маленький совсем был. Хотел защитить каждый бутон на планете, жалел любой лепесток. Теперь у меня под защитой немного другой цветок.       Когда наступал момент откровений, Никита впадал в ступор. Господи, а что говорить? Это же хорошо, да, что ты для него цветок? Как его нежность осыпать ответными комплиментами? А может рано? А может... Костя касался губами макушки парня и тот снова успокаивался.       — Первый раз ты пришёл в наш дом. Помнишь? Букет роз маме принёс.       Ник поморщился, ютясь у плеча.       — Жёлтые. Жуткие жёлтые розы.       — Нет, они ей очень понравились. Ты был тогда таким смешным в своём белом джинсовом костюме.       Жуткая мода и непримеримое желание нравиться всем вокруг. Ники вспомнил свои переживания из того времени, как с него сошло сорок струй пота, прежде чем перешагнул порог неизвестной до того времени квартиры. Сопливым, жалким был...       — У вас баба Шура была в гостях. Сказала, что я похож на жениха.       — Да, она была в большом восторге от тебя и почему-то мне первому об этом сказала. Что ты хороший, умный мальчик.       — Почему ты вспомнил об этом сейчас?       — Я об этом не забывал. Никогда, — на минуту Костя завис. В эту секунду он должен перешагнуть через тот рубеж, за которым всё дальнейшее будет восприниматься иначе. Многие это зовут признанием, но а он ощущает это как пытку. Посвящать кого-то в себя — никогда ещё этого не делал. Субботин слегка отстранился от Ники. Не хотел, чтобы тот чувствовал его дрожь. — В тот самый день знакомства всё и началось. Пока Ди что-то щебетала про твою семью нашим родителям, я смотрел на тебя и не мог перевести взгляд на что-то другое. Мы ещё даже в квартиру не зашли, я не расслышал твоего имени, а уже бился в странных чувствах. Меня бросало то в страх, то в дикое волнение.       — Волновался? Ты? — в голосе Никиты не было удивления. Притупилось всё. Это же было так давно — тебе шестнадцать вот только должно исплниться, а Костя уже сдал свою третью в жизни сессию. И вот тогда, тогда он смотрел не на тебя, а на свою... Влюблённость? Толмачёв напрягся.       — Мне никогда не хватало смелости заговорить с тобой. Всегда становился тупым и никчёмным, когда ты приходил к нам. Думал, что такому умному мальчику как ты просто напросто не захочется говорить со мной. Ты смущал меня. Всегда, — Костя честно смотрел в глаза мальчишки и понимал, что вот-вот и фантомные боли, флешбеки из юности, прежние проблемы вернуться к нему, и уже не Никита будет пугливым скромником, а он. На грани депрессии. Ведь он же смотрит и не верит, ни одному слову. — Никогда со мной не происходило таких вещей. Нет, в парней я влюблялся и встречался к тому времени с двумя, но твоё присутствие в нашей жизни разбудило во мне новое. Счастливое. Я тебя увидел в первый раз у нас дома и потом дни, ночи, вечера я уже не мог не думать, что где-то существует Никита Толмачёв. Да, я и, правда, ненавидел тебя временами. Ты был не со мной и выглядел всегда счастливым с Дианой. Без меня. Ты с ней, а я в шкафу. Она с тобой часами по телефону, а я за столько лет так и не придумал внятной причины, чтобы заговорить с тобой хоть о чём-нибудь. Как только ты уходил из нашей квартиры, я начинал скучать. Снова и снова. Ты был счастьем моим где-то за стенкой.       По рукам Никиты пробежала колючая дрожь и если бы сейчас была причина, хоть малейшая, улыбнуться — он бы не смог. Мысли его отрезвели и стало не по себе.       — Это, получается, шесть лет уже? — хрипло произнёс он.       — Шесть, — Костя улыбнулся собственной слабости. Вслух сказанная цифра вспыхнула в его душе никогда не угасающим язычком пламени. И он продолжил разжигать это пламя. В другом человеке, — шесть лет злости, презрения, вздохов, скуки по тебе. Ужасное время. Я бы хотел забыть того Костю. Правда. Моё ужасное отношение к тебе это лишь... Слабость. Когда ты входил в мою комнату, я представлял, что нечаяно обниму тебя и буду долго-долго рассказывать о себе. Но ты входил и я терялся, боялся, превращался в урода: выгонял, кричал, оскорблял. Но в этом гневе привязывался ещё сильнее к тебе. И непрерывно хотел, чтобы ты был для меня, а я для тебя, — откровения заставили горло Костика пересохнуть, и он сделал паузу, тяжело сглотнул. Стало иначе лежать рядом с Никитой. Вдруг матрас стал твёрже, воздух в квартире заметно осел и требовались силы, много сил, чтобы заговорить дальше. — Помню день: вы лежали с Дианой на полу в её комнате и долго-долго хохотали, её волосы запутались в застёжке лифчика, а ты его долго не мог расстегнуть. Хохот стих и ты тихонько запел. А я сидел у себя и слушал тебя, прижавшись ухом к стене. Всегда мне оставалось только наблюдать за вами и...       К горлу Толмачёва подступил ком.       — Ты всё это время молчал. Не сказал мне. Не намекнул, — Ник прервал шёпотом, ощутив как натянулись его голосовые связки. Он резко отстранился от Кости. Рядом неудобно стало, прямо сейчас. Мозг всё ещё приходил в себя. И правда... Боже какой неприятной может быть правда. Он же не врёт — вспомнил, что редко когда они были с Ди в квартире Субботиных одни, чаще всего у себя в комнате оказывался Костя — «Он нас не слышит, не волнуйся. У него Мадонна на полную катушку в наушниках, или Дюран Дюран. Я то знаю своего братца». Сука. Искуссный мастерский притворщик.       Мужчина обнял парнишку мягко за шею, лаская кончиками пальцев его скулы.       — Разрешаю звать меня Костя-идиота-кусок-Субботин, — улыбка смазалась с лица и ещё один тяжёлый вдох Костя сделал для разбега. — Молчал, терпел, что ты и я — это разные вещи. Мне было страшно испортить тебя. Знал, что ты меня не примешь, отвергнешь.       — Ты меня боялся? — голос Толмачёва задрожал и в ответ он услышал точно такой же, но несколько обречённый голос.       — Да. Мне всегда было и будет страшно.       Костя наклонил голову вперёд и слушал как учащается сердцебиение Ники. Совсем как твоё. Почему он смотрит так, будто рядом сейчас человек не с влюблённостью, а с диагнозом? Его голос был для тебя причиной спокойствия до утра, а молчание, да почему оно опять заставляет чувствовать себя пустым, неумелым, проигравшим очередной шанс? На друг друга смотрели два паникёра, совсем не знавшие друг друга. И думали оба, что куда приятней было изображать безразличие, чем слушать про шесть лет ничего.       Ник спрыгнул быстро с кровати. На тумбочке завибрировал телефон — будильник сработал. Их шестьдесят минут свидания закончились. Не мешкая, парень схватил свой рюкзак, и молча направился на выход, заложив руки за спину. Молча удалить себя отсюда. Как ни в чём не бывало.       — Стой, Ники, — окликнул его Костя, — поцелуешь меня?       Болезненно парень улыбнулся и, взяв с вешалки свою куртку, лишь бросил воздушный поцелуй в сторону мужчины, чтобы побыстрее смешаться с весенним воздухом подъезда. Мыслей стало нехватать. Когда действия перевоплощаются в слова, в звук, от них происходит обратный эффект.       — Не честно, — Ник со всей дури пнул камень в лужу. А ведь всё могло быть по-другому. Был бы другим он, стал бы иным Костя. И Ди... Была бы жива? Кулаки в кармане куртки тянули прямо под землю. Признания странная штуковина — они должны давать облегчение, раскрывать душу навстречу ярким моментам жизни, но по существу они скрипят гвоздём по внутренним стенкам тебя. Что это за чувство саднит внутри? И откуда оно? Похоже на предательство. Только кто кого предал: ты или он? Оба. Слишком заигрались. Костя... Сволочь, а не жизнь, где же был он раньше? Блуждая по дворикам, Никита забыл, что его ждут в баре. Пять минут до открытия. Да чёрт с ним. Нужно было куда-то проорать своё негодование. Ребёнок в нём закончился и стало трудно об этом думать. Не с Дианой он повзрослел, и даже не в день когда она умерла, а всё это случилось сейчас. В цифре — шесть лет. Сколько можно было сделать за это время, прожить целую жизнь. Свою.       В детстве было хорошо, когда с открытым ртом пацаны во дворе слушали твои тайны и после самых дерзких поступков поддерживали тебя. Взрослея, ты теряешь способность откровений даже с теми, кто обещал пройти с тобой жизнь до конца. Не слушая лекцию, Никита всматривался в каждого, с кем он делил студенческие годы. Надо сказать, надо признаться им — он в ловушке. Костя соблазнил. Или не соблазнил? С Костей хорошо. И это не хорошо? Толмачёв верил, что стоит лишь высказать свои переживания, они тут же перестанут маять тебя. Станет легче. Но рядом не было никого. Он отправлял зрение блуждать по партам и получал неутешительные мысли. Сказать Лене? Она всё ещё вздыхает по тебе, с верой в успешные отношения — здесь от любви до ненависти хватит даже не шага, а всего одного слова. Признайся ей сейчас, а завтра об этом будут знать все и некогда нужный Толмачёв перестанет существовать. Саша? С его ненавистью к Косте, неприкрытой гомофобией и агрессией ко всякому проявлению нежности, можно сразу поставить крест на себе и три года дружбы спустить в унитаз. А если Женька?       За барной стойкой Никита смотрел на него всю ночь, припоминая что он на крыльях счастья любит обслуживать Костю в баре, обхаживать со всех сторон. «Брат Дианы живёт просто свою лучшую жизнь. Ник, я бы хотел быть как он: стильно, модно, сексуально. Я никогда не видел, чтоб посетительницы на него так голову сворачивали. Скажи, а. Во французскои слова напротив слова «кумир» по любому его фотка стоит» — лил елей в сторону Субботина Кудин стабильно раз в полгода, а Ник лишь притворно закатывал глаза. Поймёт же, правда.       — Налей воды простой, пожалуйста, — с грубым видом Женя наклонился к барной стойке, сжимая руки в кулаки. Его лицо почти побагровело от злости, но на Толмачёва он не торопился изливать свой негатив.       — Что случилось? — Ник протянул стакан, плюхнув в него две льдинки.       — Ты представляешь, за седьмым столиком не оставил чаевых. Я полтора часа его потребности утолял, а он ни копейки не оставил. Сука, — раздувался как чайник Женя, пока скулы его плясали в стороны от злости.       — Что ты делал?       — Меню ему наизусть рассказывал. А этот членосос сидел, любовался мною и заказал только зелёный чай да тёплый салат. Ты слышал, как он по имени меня подозвал — «Женя, можно вас на секундочку?», — изобразил карикатурную манерность Кудин и притворно задрожал. — Так слащаво, фу. Солидно одет, прилизан, а ведёт себя как хуй! — на последней фразе Женя достиг вершины своей злости и стукнул кулаком по столу, обратив внимание посетителей на себя. А уши Ника заставил гореть от стыда. — И все они такие — эгоистичные членососы.       — Жек, а чего так грубо то? — спросил Ник, нервно хрустя пальцами в кармане брюк.       Язвительно друг хмыкнул.       — А ты знаешь как ещё можно гея цензурно назвать? Членосос — самое безобидное.       Выпив залпом остатки холодной воды, официант увильнул к прочим посетителям. Наверное и Костя когда-то так же заходил в подобный бар, чтобы подцепить официанта. Похожего на тебя. И так же официант люто его проклинал ещё несколько дней. Наверное и Никита таким однажды станет: пойдёт по барам искать барменов, затем спуститься до операторов общепита. Господи, неужели у всех так? Он задрожал, отвернувшись к шкафчику с алкоголем. Женька с этой дружбы уйдёт, если ему расказать. Ведь так у всех бывает — первыми бегут с корабля те, кому ты больше всего доверял. А Наташа? Влюблённая в милого мальчишку Никитку, она вряд ли примет другую его версию. Узнать его не захочет и, наверное, будет всё время думать о том — как же быстро он изменил сам себе. Она, кто принципы свои не меняет чуть ли не с ясельной группы детского сада, имела право его непринять.       Выходило, что в остатке не было никого. Рассказать себя тайного некому.       В упорном взрослении Никита много слышал вокруг — каким должен быть мужчина. Важно не ныть, спрятать мокрые глаза и никому их никогда не показать. Наглым быть и ты добьёшься всего. Драться тоже надо, за себя, только за себя. Успешным быть, ведь добро не сбежит от тебя, а успех потеряешь и не вернёшь. Решать проблемы сам, ведь это по-мужски. Забыть про красоту и нежность —мужчине оно ни к чему. Но никто ему за всю жизнь не рассказал, что делать с тем островком внутри души, где слёзы и нежное счастье живут. К кому бежать, рассказывать о трудностях, когда нет никакого мужского решения. Как быть, когда в себе он перестал чувствовать того, эталонного мужчину? Свой внутренний мир из цветов, кисло-сладкого граната, янтарных глаз Толмачёв охранял бережно и тайком лелеял. Но каждый день мир этот рушился. Украдкой он входил в подъезд чужого дома и кто-то непременно говорил ему «здравствуй», выходя навстречу. Они, обитатели квартир, незнакомые для него жильцы, смотрели внимательно в личико студента и будто ждали, что ему станет совестно за то, что снова посмел сюда заявиться. Подло надеялись, что с испугу он быстро убежит. И удивительно они все были ему похожи на тех взрослых из детства, что роем мух мельтешили ежечастно перед глазами. У них у всех ухмылка ехидная и взгляд коварного осуждения давит на затылок.       Она тоже смотрит на тебя так — девочка с фотографии в рамке. Злая. На своего Никиту. Счастливая была, наивная и доверяла милому мальчику. А он... А как же он так мог? Предал память о ней, любовь её. Она была верна, а он, и года не прошло, под брата её лёг. Дверца шкафа треснула как стекло поверх памяти о погибшей девушке. Ник схватил фото и, сотрясаясь от ненависти, бросил его в шкаф. Спрятал любимую девочку насовсем, подальше от себя. И через десять часов в пятый раз за всё обучение оказался в университетской библиотеке.       «Стал думать много о том, что мне следовало родиться гораздо раньше. Так наверняка и должно было произойти. И мы бы встретились с тобой правильно. И времени упущенного у нас бы не было. Почему-то я уверен в этом...»       Никита сидел в баре после смены и писал сообщение Косте, стирал. Все слова имеют последствия, их надо подтверждать, повторять и, затем, придумывать новые речи. Зачем-то это надо. Любовь? Только нет, нет, нет. Он занимался в панике, если мысль о влюблённости становилась явной. Глазами искал — куда себя скрыть. И всегда натыкался на неизменную пару между столиками: Женя, смотрящий влюблённо-ревнивым взглядом на Наташу, и она, уже не смотревшая на бармена, чаще замечала официанта Евгения. Вот что есть любовь. А у тебя что? Пропасть в шесть лет и каждую встречу мысли только об одном — надо быть осторожным.       Иногда Костя имел свойство добежать за Ники до выхода из подъезда и, стоя босиком на трещинах старинного мрамора, сказать на ушко — «Ты только не накручивай себя, выскажись мне, а я тебя защищу». Наивно так шептал, по-детски. Толмачёв в ответ кивал, но было трудно понять, что значит такой ответ: да, ему плохо или — «да, скажу». Кажется, всё вместе. Быть с Костей рядом, ощущать его в себе, слушать как он принимает тебя и держаться подальше ото всех — это всё не являлось причиной чувствовать себя до конца вольным парусником в море. Счастливые, с другими — они всегда глубоко несчастны наедине с самими собой. Ведь чего-то в душе нехватает. Сильно недостающее звено, без которого часы жизни никак не пойдут вперёд.              В очередную смену бармен решил забить свои переживания в самый дальний угол, как поступил с фотографией Ди. Он качался под музыку из колонок бара и крутил одной рукой пивной вентель, другой нежно поглаживая кончиками пальцев лепестки белых гвоздик перед собой. Двадцать семь. Костя, дурак. Хоть с ним и нельзя, но какая разница — переживаешь ты, или на всё кладёшь с прибором, когда так трудно отделаться от влюблённости. В цветы, конечно же.       За горкой букета мелькнула счастливая мордаха Женьки.       — У меня хорошие новости. Набери воздуха побольше и... Ната согласилась пойти со мной на свидание, — воскликнул он, изобразив у барной стойки лунную походку Майкла Джексона.       Блаженно Ник кивнул. Боже, это действительно прекрасные цветы. Они напоминают тебя в момент слабости перед Костей, одновременно с этим волна лепестков напоминает и его веки, которые ты полюбил целовать. Нет, не Костю, а его веки, конечно же.       Женька замельтешил рукой перед лицом бармена. Ноль реакции.       — Та-а-а-ак, понятно. А от кого это такие шикарные цветы? Да ещё и каждый день...       — От Кости, — не думая, мечтательно вздохнул Никита, наклонив голову на другой бок.       Вытаращив глаза, Кудин не осмелился переспросить — правильно ли он понял? Толмачёв шутит? Да ещё и смешно в минус сотой степени — давно дело привычное для Кудина. Но, кажется, Ник перестал пытаться быть смешным ещё года три назад...       — Костя тебе цветы? Ла-а-адно. Понятно.       Беззаботно, не подозревая что говорит всё ещё вслух, Ник продолжал гипнотически смотреть на гвоздики.       — Мы переспали с Костей.       В ушах Евгения зазвенела кантузия. Что это? Что это за звук — детски голоса, музыка кассетной магнитолы, звист дворовой метёлки. Защитная реакция надавила на его голову и парень отвернулся от бармена, не зная как дышать. Десять лет назад мальчишка сидел у подъезда на чемоданах, яблоко жевал. В руке держал книжку про капитана Врунгеля и смотрелся в дверцы платяного шкафа, поправляя чёлку, которая, наконец, за шесть лет его жизни впервые отросла больше двух сантиметров. Этот мальчишка с полувзгляда показался таким смешным ребёнком, с которым сразу было ясно — не дружить не получится. С ним все подвалы были быстро изучены, крыши домов исхожены, школьные вечеринки затанцованы. А он вырос и ты даже не понял в кого. Мальчик то с яблоком где? Женя опустил голову, захрустел пальцами. Испугано его глаза забегали в стороны. Разряд шокером от Толмачёва и такого не было никогда — ведь он просто скромный мальчик с яблоком. Но его, кажется, уже давным давно подменили. А Женька и не заметил.       Никита пришёл в себя и новое выражение его лица свернулось за пределы бара. В ужасе Женька метался по сторонам, жестикулируя в разные стороны. Услышав его тихий, злобный мат, Никита опустил веки.       — Женя... — с жалостью на лице бледнеющий парнишка был готов кинуться в оправдание, соврать, вернуть обратно книжку про Врунгеля в свои руки, притвориться всё тем же невинным и скромным, но возможно ли это, если вы дружите уже почти десять лет? Жека всегда будет знать, что враньё - это не твоё.       — Вы с Костей переспали. А сколько раз? — невнятно, наконец, заговорил Кудин, не глядя на друга. Залпом осушил чей-то недопитый бокал с пивом.       — Не знаю... Три. Нет, четыре.       Женя прижался лбом к барной стойке. Хотелось убежать, закричать, ударить кулаком по стене. Он видел дружбу как каждодневный процесс — всегда на виду друг у друга, всегда на связи, всегда открыты; жили в одном дворе, видели друг друга в баре, говорили за завтраком вот, ещё вчера, о планах на лето. И ты знал его дни наизусть, а он твои — две родственные души, как поклялись тогда, десять лет назад в подвале дома. Но где-то случился момент, что оба решили не дружить и незаметно, тихо клятва оказалась разрушена.       Подняв голову, официант увидел бегущие по лицу Никиты обильные потоки слёз.       — Женя я...       — Эй, что ты, Ник?       Слышно в создании — дверь бара хлопает и Женя уходит. Слышно — ещё одна тяжёлая дверь хлопает, скрепит ключ в скважине, и Женя уходит навсегда. И будет слышно ещё несколько лет его удаляющиеся по коридорам, улицам, лестницам шаги. Одна минута и он так действительно сделает. Останешься один. Как этого всегда боялся.       Никита задрожал и всхлипнул.       — Пожалуйста, Жень...       За десять лет мальчик с яблоком хоть и казался слабым, но хныканье и слёзы оставил другим. Себе же этих привелегий не позволял. И Женька гордился, что хлюпик рядом с ним такой же все годы сильный, терпеливый и смелый как и он. Растут вместе, мужают вместе. Нет, Ники просто хорошо притворялся, чтобы не потерять тебя.       Парень вытер указательными пальцами с щёк друга солоноватые потёки и взял его за руку.       — Перестань. Что ты? Ну, переспали и переспали. Он не насильно тебя? Нет?       Никита быстро замотал головой, закусив до боли губы.       — Жень, только не бросай меня, пожалуйста. Не отворачивайся.       — Что ты придумал? Нет, нет, я не брошу тебя, — Женя постепенно начал храбриться, зашёл за барную стойку и, выключив аудиосистему, обнял бармена по-дружески за плечи.       А ты всё такой же слабый. Жалкий. И надоело до того играть в несуществующего, ненастоящего Никиту, что Толмачёв, заметив пустоту зала, быстро обнял официанта и глухо зарыдал.       — Нам хорошо с ним, хорошо, но я не хочу быть таким, Жень. Я не гей. Не бросай меня, умоляю. Знаю, что это неправильно, это нельзя делать, но просто, просто...       Перед глазами Жени были отпечатки чьих-то мокрых век на рубашке — слабенький мальчик с яблоком, которому всё-таки потребовался ты, рослый, не шибко умный, но лучший. Друг. А он не мог знать, как реагировать на такие признания. В школе этому не учат, разговоры об этом не ведут с пацанами в малолетстве за горожами и родители при разговоре о сексе об этом не упоминают. И даже фильмы он не мог вспомнить, которые могли бы помочь ему. Разве что пресловутая «Горбатая гора», но ведь они не в Техасе, да и Наташа ведь у него, да и фильм не про них, а про Костю с Никитой. Чёрт возьми. Приходится проходить это вслепую, осторожно.       — Остынь, Ник, всё нормально, — Кудин, почти не касаясь, гладил Толмачёва по спине, не в силах переварить его признания до конца. Но он обнимал его крепче, когда всхлип повторился. — Если он тебе нравится, то почему ты плачешь? Костя... Он же крут, да? Ты не умеешь выбирать плохих людей. Мы десять лет с тобой дружим и куда ж я без тебя? Я не отвернусь, дружище.       — Я не прошу, чтобы ты понимал меня. Только не бросай и... Не говори никому, умоляю.       — Нет, не переживать. Можешь не сомневаться, не уйду. Я рядом Ник, никому не скажу.       Женя повторял об этом теперь каждый день, узнавая попутно — всё ли хорошо с Никитой. «Вроде да» — всё ещё краснея, опускал глаза Толмачёв и улыбался так, чтобы дополнительных вопросов больше ни у кого не было. А сам мысленно продолжал рыдать на плече Кудина и тихо скулить — «Я не такой... Я не такой...».