Аромат гниющих лилий

Последнее, что запомнил Армин – бешеный взгляд женской особи и огромную руку, перехватившую трос. А потом врезались в грудь и ноги ремни, и резко мотнуло в сторону, перевернуло вверх ногами. Даже не страшно – нет сил бояться, когда в ушах свистит ветер, и с невероятной скоростью приближается широкий карниз, тянущийся по краю крыши. Не страшно – только мозг машинально просчитывает траекторию неудачного полёта. Чуть выше – врежешься головой, снесёт половину черепа. Чуть ниже – сломаешь шею. Да даже если чудом минешь опасный участок – размажет, переломает все кости… Но вместо карниза – сжимающаяся обжигающе горячая ладонь, треск ломающихся костей. Боль. Запоздалый страх – настолько сильный, что лучше бы и вправду сразу размазало. Пальцы сжимаются. Что там так треснуло – рёбра, рука?.. Перед глазами – перевёрнутый мир. Как же это нелепо – умирать, повиснув вниз головой. Из пасти женщины-титана пахнет кипящей кровью. И гнилью. Распахнутая пасть приближается. Кровь приливает к голове, стучит в висках. Перевёрнутый мир окрашивается в мелькающие чёрно-фиолетовые круги. Уже ничего не видно, ничего не ясно. Мелькают только отдельные куски воспоминаний. Челюсти с хрустом смыкаются. Слышен чей-то крик. Стальная хватка отчего-то ослабевает. Мелькают этажи – пятый, четвёртый, третий… Удар об землю. Мысли вышибло вместе с дыханием. Слабый, сдавленный, будто говорящего тошнит, голос сквозь чёрно-фиолетовую пелену: - Армин! О, Господи… Провал. Потолок с низко нависшими деревянными балками. Свет в окне. Острый цветочный запах – настолько острый, что начинает подташнивать. Чёрно-фиолетовая тень всё ещё пляшет перед глазами, путается в солнечных лучах. Слабые отголоски слов – как сквозь толщу воды: - … Невозможно восстановить. Необходима операция, иначе не избежать заражения… Пытаешься подать голос, но чёрно-фиолетовая тень вновь накрывает с головой, топит свет внутри. Давит в зародыше любую попытку хотя бы пошевелиться, садится на грудь и пьёт дыхание – до самого дна, оставляя лишь жалкий хрип. И, наконец, отпускает. За окном – вечер. Сквозь неширокое окно видно небо – насыщенно-синее, без единого облака. Только над крышами оно чуть светлее. Кажется, город не разрушен до основания. Тело лёгкое и слабое – настолько слабое, что Армин отвёл взгляд от картины за окном, увидел покоящиеся поверх тонкого одеяла бледные руки. Дышать стало немного легче. Не сожрали. Странно, он ведь был уверен – челюсти женщины-титана сомкнулись… Наверное, шутка больного воображения. Он жив, это точно. Будь на его месте верующий идиот, он бы ещё посомневался – а может, он в Раю? Слишком сильно пахнет цветами и неестественной стерильностью. Но Армин не верил, что загробный мир может быть так похож на обыкновенный госпиталь. Палата крохотная, кажется, здесь только и уместилось, что узкая койка да окно с широким подоконником – наверное, поэтому он здесь один. Тяжёлая дверь слегка скрипнула, и Армин повернул голову. Пол и потолок закачались, грозясь поменяться местами, в затылке что-то сильно заныло. Но хватило сил различить фигуру сестры милосердия в длинном тёмно-сером платье, с белой повязкой на лице. - Очнулся. Голос сухой и бесстрастный. Как и у любого человека, который каждый день любуется на искалеченных, больных, мёртвых. У любого солдата. У любого медика. Если каждую боль чувствовать, как свою собственную, можно попросту рехнуться. И всё же вопрос, волнующий больше всего, сам срывается с губ: - Когда я смогу снова сража… Пустой, равнодушный взгляд светло-серых глаз. - Нужно сменить повязки. Откинутое одеяло. И странное, полуреальное зрелище. До колена – всё те же привычные, тощие ноги, кое-где оставили багровые следы врезавшиеся в кожу ремни. Ниже – смятая, бело-серая простыня. И граница – бинты, потемневшие от засохшей крови. Смутные воспоминания толпятся в голове, натыкаясь друг на друга. Смыкающиеся челюсти женщины-титана. Хруст разрываемой плоти. Мгновение боли. Картинка сложилась, вспыхнула в мозгу особенно остро. Ухмыляющаяся чёрно-фиолетовая тень снова сомкнула душащие объятия.