Apoio mútuo

      После матча она чувствует себя неприкаянным духом, одним из тех, которыми пугают детишек, но который на самом деле не несёт в себе ничего, кроме боли и тревог, не отпускающих в лучший мир сильнее любых, даже самых крепких, цепей.       Клара мечется цепным псом от одного служебного помещения стадиона к другому и везде слышит одно и то же чёртово «не положено». Это не родная Бразилия и даже не Франция: она здесь никто и звать её никак.       Гулом в ушах отдаётся каждый шаг, несмотря на то, что вокруг достаточно шумно, да и взгляд слегка замыливается, как от контузии. Кларе страшно, потому что перед глазами калейдоскопом цветного карнавала страданий проносятся все травмы Неймара на чемпионатах.       И она встаёт у стены, обнимая себя и сжимаясь, кажется, до размера субатома.       Намётанный взгляд зрит глубже и видит больше: скорее всего это связки, вряд ли разрыв, иначе бы он даже не смог уйти с поля на своих ногах, но никакой вероятности исключать сейчас, особенно на адреналине, нельзя. Связаться бы с медштабом напрямую сейчас, но, во-первых, вот там она сейчас действительно лишняя и будет только мешать провести соответствующие обследования как можно быстрее, а во-вторых, за время своего добровольного отшельничества Клара растеряла все связи внутри сборной, что у неё на тот момент ещё оставались. Да и к тому же, отвлекать сейчас в принципе кого бы то ни было — плохая идея.       — Клара? Клара, ты чего здесь делаешь?       Кардозу выныривает как из-под воды и в себя приходит моментально, стоит её почувствовать на плече чужую руку. Не дёргается, но дыхание задерживает неосознанно, взглядом сталкиваясь со встревоженными глазами Маркиньоса, стоящего напротив. Как и когда он здесь оказался, Клара абсолютно упускает и только оглядывается аккуратно, словно сама не понимает, что здесь делает.       — Врачи что-то сказали? — неожиданно твёрдо и расслабленно для самой себя чеканит она, перехватывая инициативу и заставляя оглянуться уже Маркиньоса. Даже плечом пожимает. — Хоть что-то? Я понимаю, что ещё рано, но есть же какие-то предварительные выводы.       Он выдыхает, аккуратно перехватывая её предплечье.       — Слушай, я понимаю, ты беспокоишься, но вот конкретно сейчас я тебе ничего сказать не могу: мы сами ничего не знаем. Напугать только почём зря могу, но ты и так сейчас напугана до предела, — Клара понятия не имеет, каким чудом но он считывает её паническое состояние даже сквозь видимость абсолютного спокойствия. Впрочем, наверное, именно это самое спокойствие и является нехилым таким маячком для того, чтобы бить тревогу. Показатель высшей степени отчаяния. Ладонь на её предплечье сжимается чуть крепче, приводя в чувство, но не причиняя ни малейшего неудобства. — Давай так. Ты сейчас поедешь в отель, попытаешься отдохнуть, а к утру я тебе позвоню и скажу всё, что на тот момент будет известно.       — Ты думаешь, я смогу отдохнуть после такого?       — Я думаю, что ты нужна ему свежей и бодрой, а не прокисшим молоком.       Аргумент работает безотказно. Кардозу берёт себя в руки и кивает, принимая поражение. Свое очередное поражение перед очередными проблемами. Маркиньос разве что одобрительно-благодарно наклоняет на мгновение голову. Никакой лишней тактильности не позволяет: привлечёт ненужное Кларе внимание.       — Всё будет хорошо. Будь у него серьёзные проблемы, медштаб бы его на обследования отправил на чём угодно, хоть на тележке из ближайшего супермаркета, только не на своих двоих.       Он улыбается и успокаивает аккуратно. Совсем по-капитански. Клара даже почти поддаётся.       — А отёк?       — Как будто ты не знаешь, с какими ногами мы все с матчей выходим и как долго отмокаем в ледяных ваннах, чтобы влезть в собственные же ботинки, в которых на игру приехали, — у Маркиньоса сейчас особый тип речи. Эдакий оплот шутливого спокойствия. Переживать стресс всегда легче через смех — оба об этом знают даже чересчур хорошо. Маркиньос бросается мягкими остротами, отвлекая.       И это вроде должно создавать абсолютно противоположный эффект вкупе с мыслью, что от неё что-то скрывают, но Кардозу верит. Потому что, ну, а что ей сейчас ещё остаётся делать. Только поверить.       Она верит. Ровно до того момента, пока в её номере в три часа ночи не звонит телефон.       — Клара, собирайся. Я отправил за тобой машину, приедешь к нам в отель.       Он больше не скрывает ни тревоги, ни собственных опасений: в голосе сквозит до того неприкрытый холодок нехорошего предчувствия, что Кардозу становится страшно. Она нервно сглатывает, чувствуя, как оцепенение начинает поглощать всю её личность по кусочкам, голодным зверем впиваясь в конечности.       — Так, подожди. Мне же нельзя. Вас даже к семьям пускают не всегда, а меня к вам — уж тем более.       — Не углубляйся ты в подробности, — она почти видит, как он едва-едва морщится, понижая громкость голоса. — Проведу я тебя без проблем. Я думаю, никто возражать не будет, если ты в итоге приведёшь его в нормальное состояние, потому что ни у кого из нас это не получилось.       У Клары перехватывает дыхание. Значит, проблемы. Значит, всё-таки всё серьёзно. Да чёрт возьми, почему это всегда происходит именно с ним? Чем он всё это заслужил?       Она даже трубку не вешает, когда быстро собирает накидывает на плечи ветровку (ночные +16 ощущаются, как нечто крайне холодное, несмотря на почти пять лет жизни в куда более ветренном и промозглом Париже) и собирает рюкзак, брошенный у самой двери в номер.       Кардозу из-за стресса говорит много, держа с Маркиньосом связь, но не задаёт ни одного вопроса о состоянии Неймара ни во время сборов, ни по пути до отеля, пока расторопный водитель такси как-то уж очень понимающе молчит, поглядывая в зеркало заднего вида.       Она расспрашивает про остальных игроков, благодарит за игру, узнаёт о его собственном состоянии, заочно поздравляет Ришарлисона с дублем, обсуждает фанатский сектор Бразилии — делает что угодно, лишь бы узнать, что конкретно происходит, только по приезде. Маркос откликается на все, даже самые безумные темы, видимо, понимая и поводы, и причины для подобного поведения. Разговаривает с ней так терпеливо, как старший брат, полностью осознающий степень ответственности по отношению к младшим. Хотя, разумеется, Маркиньоса таковым можно назвать с огромной натяжкой.       Но, по крайней мере, сразу после выхода из машины, притормозившей рядом с чёрным входом в отель, Клара моментально попадает под невесомый купол его заботы: Корреа открывает ей двери, разговаривает с охранником, отказывающимся её впускать, вполголоса, изредка поглядывая, на нервно перебирающую ткани накидки Клару, предусмотрительно оставшуюся в тени и рассматривающую окна на верхних этажах. Кардозу же цепляется взглядом за светлые пятна зажжённого света — и внутри неё, кажется, внутренности стягиваются в тугой узел. Даже дышать получается через раз.       — Клара, пойдём! — аккуратно подзывает её Маркиньос, чтобы она не вернулась в реальность слишком быстро — может быть чревато. И она готова благодарить его за понимающий взгляд, которым он сопровождает её молниеносную перебежку из тени до входных дверей, лишь бы не находиться на улице слишком долго.       — Всё нормально?       Кардозу переглядывается со всё ещё не слишком довольным представителем охраны, даже не пытаясь предположить, какие рычаги воздействия использовал Маркиньос, чтобы создать удобный обход правил. Секьюрити на её вопрос, впрочем, кивает и отходит в сторону, пропуская, хоть и следит за каждым её движением так, словно Клара собирается, как минимум, взорвать здесь пару бомб. Кардозу передёргивает.       — Да, выбил для тебя ночёвку в отеле сборной, — усмехается Маркос, пожимая плечами и кивая куда-то в сторону лифтов. — У тебя времени — сколько понадобится. Не торопись. Штаб тебя тоже дёргать не будет. Всё окей, не переживай       Клара следует, почти семенит за ним, заламывая пальцы рук в нервозном жесте. Она даже на окружающий интерьер не смотрит. В голову непрошеной иронией попадает воспоминание о том, как они с Неймаром созвонились в первый день его пребывания здесь и как он, блестя глазами, наблюдал за практически архитекторски-дизайнерской заинтересованностью Клары в обстановке, отшучиваясь и смеясь. Не вовремя!       Маркиньос позволяет себе обнять её аккуратно, только оказываясь в лифте — и то, аккуратно касаясь рукой плеч в жесте молчаливой поддержки. Кардозу выдыхает ему куда-то в плечо и затихает. То немногое, что они оба как публичные, пусть и в тотально разной степени, люди могут себе позволить. Островок спокойствия, необходимый перед тем, как Клара окажется в эпицентре водоворота и должна будет думать о себе в самую последнюю очередь.       Она чувствует, как он почти-почти усмехается понимающе-снисходительно, пряча выражение собственного лица куда-то в её волосы, но не отстраняется, словно понимает, что ей сейчас это необходимо прежде, чем они приступят ко всему происходящему вокруг кошмару и медицинским сложностям.       Маркиньос молчит, беря паузу до тех пор, пока двери лифта не разъезжаются в стороны, открывая взгляду длинный светлый, несмотря на ночное время, коридор. Да и даже тогда он не отстраняет, но позволяет отстраниться самой. То ли выбор даёт, то ли свободу, то ли ещё чёрт знает что.       Клара шумно втягивает носом воздух, пахнущий едким запахом средств для уборки.       — Спасибо, — и тут же меняет тему, словно пытается выразить своё нежелание слышать дежурные фразы вроде «да не на чем» и одновременно не хочет заострять на этом излишне много внимания. Моментально возвращает себе собранную объективность. — Так что происходит? В двух словах. Ты хочешь, что бы я была с ним, потому что… ?       — Потому что это растяжение латеральной связки, — Маркиньос «рабочий настрой», спасибо его складу характера, перенимает сразу. Говорит быстро, мало и по делу. Только посматривает куда-то вперёд, чуть снижая громкость голоса. — Медики сказали, что есть некоторая вероятность, что на этом чемпионате может уже не сыграть: надо смотреть по результатам обследований завтра-послезавтра. Он закрылся у себя сразу после всех обследований и инъекций. Мы с парнями пытались его растормошить, но хрен там: огрызнулся и выдворил. У нас есть подозрение, что он может или себя довести до куда более серьёзных травм, или, наоборот, отказаться от лечения. Тьяго предложил провести тебя.       Кардозу запрокидывает голову, устремляя взгляд к потолку. Она напугана; её сознание остановило своё функционирование ещё на словах «может уже не сыграть», но Клара не прожила бы долго, если бы не умела расставлять приоритеты. Потому она тянет не слишком свойственное ей «caralho», почти сквозь зубы цедит, заставляя Маркиньоса недовольно поморщиться, и кивает куда-то в сторону предположительной двери в номер Неймара, хотя и понятия не имеет, где точно тот обитает.       — Веди.       Корреа подозрительно прищуривается, как будто взглядом пытается найти признаки приближающейся ожидаемой истерики или срыва, но не находит — и это напрягает его ещё больше.       — Я боялся, что ты воспримешь это не очень хорошо, — даже слова подбирает аккуратно, хотя оба понимают, что конкретно он имеет в виду.       Что ж, зато честно.       — Сначала приведение Неймара в себя, потом паника, — Клара даже умудряется выдавить из себя подобие улыбки, равняясь с медленно идущим по коридору Маркиньосом и пожимая плечами. — Моя истерика сейчас и ему не поможет, и меня снова в больничку отправит. А нам этого не надо…       Да, пожалуй, полуторагодовая работа с психотерапевтами в Испании, куда Клару после целой плеяды злополучных травм Неймара буквально насильно отправили все знакомые и врачи, всё же имела результат в долгосрочной перспективе. Стоит благодарить за это её окружение.       — Впервые заметил, как ты изменилась, — задумчиво-небрежно тянет Маркиньос, тормозя перед одной из дверей и ещё больше снижая голос. — Если будет огрызаться — на правах капитана ПСЖ и одного из вице-капитанов селесао разрешаю дать ему шваброй по голове.       — Марки! — в тон ему замечает Клара, но всё-таки едва наклоняет голову. — Спасибо. Что позвал — и вообще. Я знаю, что вы нарушили целую сотню разнообразных правил…       Корреа усмехается, пожимая плечами.       — Я тебе ещё с утра копии медицинских заключений притащу, если у Тите выпрошу, — и сталкивается с ошарашенным взглядом, на который разве что руки вскидывает и кивает в сторону двери. — Не смотри на меня так, как будто я планирую спасти ради вас всю Вселенную: всё равно Неймару нужно будет все эти бумажки передавать. Иди уже. В курсе только держи.       Клара хочет сказать ему много всего, но Маркиньос уже открывает перед ней дверь — и момент оказывается то ли упущен, то ли отложен в долгий ящик. Ей остаётся только вступить в помещение, встречающее её темнотой и почти давящей тишиной, разрываемой только едва слышной полуфранцузской-полупортугальской руганью и звуками, подозрительно сильно напоминающими всхлипы; те, которые возникают, когда ты уже не можешь остановиться после долгого плача.       У Кардозу ёкает сердце, когда она оказывается в дверях спальни.       Неймар лежит на краю кровати, сжавшись настолько, насколько вообще позволяет зафиксированный правый голеностоп. Клара не может видеть его выражение лица и какие бы то ни было детали, но уличной люминесценции достаточно, чтобы его силуэт, окутанный мятой простынью, был заметен. А издаваемые звуки завершают вполне очевидную картину. Очень хочется прямо сейчас рвануть к нему и обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но, во-первых, для Клары это попахивает лицемерием, а во-вторых, она изо всех сил старается сохранять инкогнито.       — Я же просил оставить меня одного! — почти рычит Неймар, по-другому и не скажешь. Только рык этот отдаёт до того ощутимым отчаянием и неприкрытой ненавистью к собственному бессилию, что Клара почти слышит, как в его голове разбивается его мечта. Он вскакивает и шипит, видимо, задев больное место. А после — напряженно упирается взглядом в темноту, словно пытается разорвать её острыми клинками, увидеть хоть проблеск света в иссиня-чёрной чаще. Его голос хрипит, как сорванный после рыданий, и иногда срывается на шёпот. — Что ещё вам всем от меня надо! Я в порядке, окей? Я в полном порядке!       Кардозу, пользуясь почерпнутыми из видеозвонков знаниями интерьера (удивительно, как всё это ещё остаётся в её голове, учитывая, сколько всего происходит вокруг), щелкает выключателем на стене чуть правее себя, раскрывая свою личность и позволяя себе мимолётную улыбку, служащую, скорее, ободряющим жестом.       Неймар, впрочем, эту её эмоцию не считывает.       Он вообще первое время ничего не считывает. С непривычки яркий свет режет и без того влажные глаза, заставляя жмуриться и промаргиваться, словно он только что оказался посреди белоснежно-палящего ничего. И лишь через пару секунд наконец действительно видит её.       — Ты… ? — наблюдает неверяще, даже подбородок вскидывает, намекая на неубедительность представления, и отодвигается куда-то к спинке кровати. Клара, впрочем, ответить не успевает: Неймар берёт себя в руки и морщится недовольно, приподнимая верхнюю губу недовольно. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Кто тебя вообще сюда пустил? Со мной всё в порядке. Вали домой, не хватало мне ещё, чтобы тебя здесь кто-то заметил. И выключи уже свет, никто не просил тебя вообще его включать…       Щелчок выключателя снова погружает комнату в темноту. Клара вздыхает и подходит ближе.       Неймар — это она видит даже без источников света — пытается вытереть слёзы и выпрямить ногу так, чтобы она не выглядела, как нечто травмированное, но цепкие пальцы Кардозу хватают его за предплечье раньше, чем она сама успевает обдумать это действие.       — Тебе не надо делать вид, что у тебя всё в порядке, если это не так. Никто не собирается ни за что тебя стыдить, ради всего святого, Неймар. Ты можешь плакать, можешь кричать и разносить всю комнату — это нормально. Не надо сейчас только сидеть здесь и пытаться спрятаться от меня.       Цепче, чем его запястье, Клара держит его взгляд, перехватывая и заставляя посмотреть на неё, пусть многое и скрывается за пеленой тьмы. И Неймар на какое-то мгновение, длящееся вечность, забывает о своих стратегиях и тактиках поведения, называемых «отпугни от себя всех и страдай в одиночестве». Он замирает, как заворожённый; оленёнком, пойманным светом приближающихся фар. Но быстро приходит в себя и вырывает руку. Кардозу не возражает, отпуская.       — У меня. Всё. Отлично. Езжай. Домой, — цедит сквозь зубы и нарочито отворачивается, снова ложась.       Клару во всей этой ситуации радует всего одна вещь: она знакома с Неймаром не первый год и знает, как он реагирует на травмы в первые пару дней, когда отчаяние вперемешку с яростью захлёстывают каждую клеточку и переливаются через края, обжигая окружающих. Она сама ненавидит подходить к нему в таком состоянии, но прекрасно понимает, что оставить его одного — чревато.       — Люди, у которых всё отлично, не будут огрызаться на всех, кто появляется в их поле зрения…       — Я просто хочу выспаться! Завтра тяжёлый день и если я не засну, то сломаю себе режим! Я не виноват, что все вдруг решили, что мне нужна помощь. Это обычное игровое повреждение: день — и буду, как новенький! Господи! Почему я вообще должен перед тобой оправдываться? Оставьте вы меня одного! — Неймар частит, почти проглатывая слоги, что уже само по себе никак не может свидетельствовать в пользу его здоровой психики в данный конкретный момент. — Тебя вообще никто не звал, я не хочу сегодня тебя видеть, окей?       Клара морщится почти обиженно от последнего предложения, чувствуя, как в горле тугим узлом стягивается ком, мешающий даже глотать, но не отступает. Пусть и голос её в начале реплики слышится натянутой струной, так что приходится откашляться. Кардозу, честно говоря, очень хочется взвыть, но она продолжает упорствовать и держится изо всех сил, только качает головой, скрещивая на груди руки.       — Если бы ты хотел остаться в одиночестве, ты бы запер дверь, Солнце.       Неймар поднимется одним рывком и привыкшими к темноте глазами моментально спотыкается о прямой взгляд Клары, приближается к ней и почти нависает сверху. Кардозу заставляет себя остаться на месте.       — Слушай, ты если себя психологом командным возомнила, то зря и невовремя, ребятёныш. Мне сеансы психотерапии не нужны сейчас совершенно, — у него тоже начинает срываться голос, как будто ещё чуть-чуть и Неймар снова расплачется. Клара видит отчаянную попытку избавиться от неё и не показывать эмоции. И вздрагивает непроизвольно, когда Неймар почти молит. — Пожалуйста!       У него — её это известно — практически распахнутое настежь сердце и каждая эмоция читается, как открытая книга. Он знает об этом и не скрывает ничего, ни находясь на поле, ни в постах и сториз. Вот только ощущение, что это неправильно, всё равно сидит внутри, пристыживая, поэтому Неймару так хочется создавать видимость сильного и непобедимого. Чтобы его никто никогда не трогал и не укорял в излишней эмоциональности.       — Ты помнишь, что тебе говорил Тухель пару лет назад после растяжения связок на левом голеностопе в матче против Лиона? — Клару почти пробивает на нервный смешок: до того детализированные воспоминания как признак ОКР в самом его зачатке. Неймар отстраняется, видимо, несколько ошарашенный сменой темы разговора и подъёмом из глубин памяти настолько давних вещей. Он помнит. Этот разговор — так уж получилось — происходил при самой Кларе, поэтому Неймар и не сможет сейчас пойти на попятную и сказать, что она просто придумывает. Впрочем, он и не пытается: смотрит ожидающе, шанс высказаться даёт.       — Это здесь вообще к чему? — рычит больше для проформы.       — Он говорил тебе, что проживать эмоции и давать им выброс — не стыдно. Стыдно — пытаться сделать вид, что всё отлично, потому что эти твои «всё отлично» могут навредить и команде, и тебе, и будущим победам. Он говорил, что позволять себе слабости и думать о том, чтобы сдаться и всё закончить — не стыдно. Стыдно только — уходить в крайности и создавать вокруг себя железный занавес. Если есть проблема, ты должен принять её существование и подумать, хочешь ли ты бороться. И если хотя бы одна клеточка отвечает положительно — борись. Но борись не в одиночку, а с теми, кто тебя окружает, потому что бороться в одиночку — всё равно что пытаться сломать бетонную стену, имея при себе только песочную детскую лопатку.       Разумеется, бывший тренер парижан всё это говорил не так сумбурно и скомканно, как сейчас пытается сформулировать Клара. Он расписывал всё с примерами и железной аргументацией, спокойно и взвешенно, а Кардозу сейчас как будто пишет сжатое изложение, апеллируя разве что эмоциональной вовлечённостью.       Но то ли её взвинченность работает, то ли воспоминания об этом разговоре у Неймара достаточно яркие, чтобы адекватно воспроизвести всё то, что бегло пересказывает Клара, только пышущий горячностью монолог если и не работает, то хотя бы привлекает его внимание. Он смотрит на неё непозволительно долго, изучающе и так внимательно, словно способен разглядеть каждую чёрточку даже в темноте.       — Ага, а через неделю его уволили.       Наконец выдаёт Неймар, шумно втягивая носом воздух, и откидывается к изголовью кровати, запрокидывая голову ровно в том же жесте, что и сама Клара.       И спорить с ним в этом оказывается чрезвычайно трудно, потому что, ну, а кто скажет, что Неймар не прав. Томаса действительно уволили. Действительно через неделю после этого разговора, пусть здесь и нет никакой причинно-следственной связи.       — Не совсем то, что ты должен был уяснить из всей этой ситуации, — Кардозу перехватывает инициативу и сама подаётся вперёд, подушечками пальцев касаясь его ладони. Неймар дёргается, но руку не убирает, только морщится нарочито недовольно. — Послушай, Солнце. Тебе необязательно прятать эмоции, я…       — А потом ты уйдёшь, а я останусь с этим всем один на один! Как будто я не знаю, как это происходит, — снова взвинчивается Неймар, не давай Кларе договорить, заламывая себе пальцы и стуча затылком по изголовью. Он смотрит ей прямо в глаза, выискивая там что-то метафорически важное для себя. А после — выдыхает и почти скулит, снова начиная говорить прежде, чем успевает по обыкновению прикусить себе язык, сбивчиво и сумбурно, дрожаще-срывающимся голосом. — К чёрту всё это! Этот твой любимый Тухель много чуши нёс, я устал, ребёнок, я просто до безумия устал. Я очень хочу всё это закончить и никогда больше не страдать, почему я должен это терпеть?! Ты видела, как эти сербы против меня работали — как будто я на поле один против целого мира, я уже не вывожу! Я не железный, несмотря на все вбитые в меня гвозди, пластины и прочую чёртову кибернетику! Почему я?! Чем я это заслужил? Может, мне и правда лучше закончить со сборной и даже не пытаться?! Я ведь в любом случае никогда не получу кубок мира просто потому, что мои хрустальные косточки каждый раз прерывают меня почти на самом старте. Я не нужен этой сборной — этой сборной нужны сильные и крепкие, на которых можно рассчитывать, а не такие, как я, которые ломаются каждый грёбаный раз!       Кларе очень хочется прервать его, повторить его имя несколько раз, привлекая к себе внимание и оттягивая поводья всех тех лошадей, которых своими резко-истеричными репликами гонит куда-то по самому краю пропасти Неймар. У Жуниора начинается что-то, подозрительно напоминающее срыв. Он говорит слишком много вещей, о которых впоследствии будет очень жалеть даже несмотря на то, что они сейчас вдвоём и больше этого никто не слышит. Он будет жалеть о самом факте такого своего состояния. Но Клара молчит: ему нужно всё это высказать, ему нужно проговорить всё, что сидит у него в голове с самого начала мундиаля.       Ему это нужно, пусть ему же и будет за это стыдно.       Неймар затихает сам, сжимается весь, как будто уже начинает жалеть и головой в колени утыкается, насколько это позволяет травма. Неймар затихает сам — и начинает почти дрожать, хотя комната прогрета достаточно, чтобы не создавать никаких неудобств.       И вот здесь уже Клара наконец подаётся вперёд, перенося вес на сжимающую простыни ладонь и обвивая Жуниора второй рукой. Выдыхает хрипло-лихорадочно, понимая, что у самой сейчас глаза на мокром месте; ещё чуть-чуть и всё это грозит обернуться двойной истерикой. Неймар пытается сбросить её руку нервным движением плеч, но Кардозу упорно стоит на своём, хоть и чувствует, как он уже готов снова начать огрызаться.       Да, кажется, ему уже стыдно.       — Не надо тут делать вид, что беспокоишься за меня! Лицемерия этого не надо. Будь тебе не плевать, ты б не молчала, пока я истерил, как последний мудак!       — Я молчала именно потому, что мне не плевать. Вся эта атмосферка делает из тебя бомбу замедленного действия или пороховую бочку. Не проговори ты это всё — ты бы взорвался.       Неймар вздрагивает и нарочито грубовато хмыкает куда-то ей в плечо, расправляясь и позволяя обнять его полностью, притягивает её к себе, лишая точки опоры, но держит самостоятельно. Его действия, ровно как и слова, противоречат друг другу настолько, насколько это возможно.       — Строишь из себя заправского мозгоправа, чёрт тебя подери, — бурчит он, почти огрызаясь, и почти растворяется в тепле, которое Клара ему даёт. Да, в помещении тепло, только ему кажется, что он сейчас за Полярным кругом и Клара — единственный источник тепла и света.       Кардозу не отвечает. Неймар, впрочем, и не настаивает.       Оба замирают в темноте комнаты двумя сплетёнными силуэтами. В невесомой тишине, покрывающей их, кажется, мантией-невидимкой и прячущей от целого мира, полного ужасов и неудач. И Вселенная уменьшается до размеров номера отеля, подсвещаемого только светом фонарей с улицы и свободного от тревог и необходимости быть сильными. Неймар шмыгает носом, как ребёнок. Клара чувствует, как ткань на её плече пропитывается солёной водой, как морскими брызгами, и прижимает его ещё чуть ближе, как будто прячет ещё глубже, давая возможность быть «слабым».       Она знает, что всё это роскошь, столь же непозволительная, сколько и необходимая. Особенно, когда ты живёшь под постоянным прицелом камер и вцепившихся в тебя взглядов, только и ждущих твоей оплошности и проявления неуверенности.       Она знает, что Неймар выбрал эту жизнь осознанно. Так же, как сама Клара выбрала быть в тени. Она всё это прекрасно осознаёт, но ещё она понимает, что осознанность не делает жизнь проще и не является волшебным лекарством абсолютно от всех проблем, нервных срывов, панических атак и депрессивных эпизодов, которые сопровождают каждую твою неудачу наравне со всеобщим презрением и негодованием. Осознанность не освобождает от чувства вины, даже если ты не виноват ни в чём.       Она знает — и, по своему обыкновению, находится рядом. Потому что Неймару нужен хотя бы кто-то, кому он может доверять настолько, чтобы так плакать, сжимая в объятиях, когда это действительно необходимо.       Потому и тишина, их окружающая, воспринимается как аспект свободы, а не вяжущее-топящее болото необходимости и незнания, что сейчас сказать. Им обоим нужно помолчать: Неймару — тем более.       — Хочешь, я уйду из сборной? — наконец хрипло-глухо после почти получаса произносит он, даже не пытаясь отстраниться. В его голосе — то ли паранойя, то ли страх, а в позе — явное нежелание услышать какой-то «не тот ответ» переплетается с ещё более выразительным непониманием, какой, собственно, ответ вообще будет для него «тем самым», правильным и единственно верным.       Его голос в тишине звучит как-то слишком громко.       Клара выдыхает и цепляет пальцами одной руки короткие кудряво-кучерявые тёмные прядки, слегка массируя кожу успокаивающими движениями. Это действует на него безотказно ещё с самого детства. Даже несмотря на то, что количество людей, которых Неймар подпускает к собственной голове, можно пересчитать по пальцами одной руки — и то не по всем.       — Солнце, не нужно перекладывать на меня ответственность за собственные решения, — мягко замечает она с аккуратностью сапёра, продолжая выводить абстрактные узоры, цепляя и прочёсывая волосы. — Я понимаю, что тебе сейчас хочется просто отдать кому-нибудь все бразды правления и ничего самостоятельно больше не решать. Но такое решение, если ты его принимаешь, ты должен принять сам.       Клара почти физически ощущает, как Неймар морщится.       — Ради приличия, могла бы и подыграть.       — Мы общаемся вот уже двадцать с лишним лет не потому, что я тебе подыгрываю…       — … А потому, что ты абсолютно не считаешься с моим медийным авторитетом и умеешь и приголубить вовремя, и дать целебный подзатыльник, когда я начинаю совсем чушь городить, ага…       Клара переводит на отстраняющегося наконец Неймара, вытирающего глаза тыльной стороной ладоней, удивлённый взгляд, но тут же, встречаясь с его глазами, тихо улыбается, голову набок наклоняя.       — Не совсем, но пусть будет так. Мне даже нравится.       Неймар массирующими движениями протирает лицо, словно в себя приходя, и наконец выпрямляется. Сжимает её ладонь в своей руке, ледяной и легко-легко дрожащей, и смотрит так проникновенно, что Кларе кажется, что он сейчас преисполнился в своём познании и познал жизнь во всём её естестве.       — Спасибо. Всё ещё понятия не имею, как ты сюда попала, но благодарю Бога, что он в очередной раз привёл ко мне моего ангела-хранителя, — он щурится, всматриваясь в её почти-искреннюю выпрямлённую позу и в уверенный до парадоксальности взгляд. Всматривается — и вдруг выдаёт: — Вот только… не только мне необязательно быть сильным сейчас. И тебе — тоже.       Эта абсолютно простейшая фраза оказывается последней каплей для самой Клары, которая хоть и смеётся полуснисходительно, но чувствует, как в уголках глаз накапливается что-то до горчинки солёное, а к горлу подкатывает склизко-болотистый ком. И она смотрит на Неймара, чей и так нечёткий в темноте силуэт расплывается от влаги в глазах ещё больше. Социальное разрешение на слёзы, о котором Кардозу не так давно разговаривала со своим психотерапевтом, срабатывает безотказно, целиком и полностью.       — Боже, Солнце…       И вот уже Клара — та, кто содрогается от слёз в объятиях Неймара, пока тот нежно-привязанно, в жесте искренне-светлого приободрения проходится пятернёй по её спине и расслабленно расправляет наконец плечи.       Он вспоминает, как примерно так же успокаивал её после неудачных экзаменов в Барселонском университете, куда Кардозу поступила пусть и с первой попытки, успев легализовать бразильский диплом о среднем образовании, но с огромным трудом и космическим количеством потраченных нервов. Или — ещё раньше — когда её в очередной раз выгнали из дома за несоответствие ожиданиям матери в сезон дождей и Клара не нашла ничего лучше, чем прийти к Неймару домой. Благо, Рафаэла тогда успела высушить её до возвращения Жуниньо (а значит, и родителей) домой с какого-то мероприятия в Сантосе.       И каждый раз Неймар чувствовал себя защитником, сильным и надёжным, когда мог помочь обеим своим младшим сёстрам: и родной, и названой.       Горчинкой на кончике языка отдаёт мысль о том, как они кардинально поменялись ролями за несколько последних лет. Теперь Клара чувствует, что должна быть сильной и надёжной, чтобы, по крайней мере, не доставлять ему, якобы, неудобств. Теперь Клара вот так вот приходит ангелом-хранителем среди ночи, а не Неймар укладывает её, в очередной раз после трёх дней практически без сна заснувшую над учебниками и конспектами, на кровать в одной из гостевых спален своего дома в Барселоне.       И сейчас, наверное, один из тех редчайших моментов, когда он может увидеть слабую Клару, нуждающуюся в молчаливой поддержке и объятиях, плачущую на его плече, выплёскивая всё накопившееся со вчерашнего вечера лихорадочное напряжение. До бесконечности исключительная ситуация, когда он может действительно побыть для неё старшим братом, а не… человеком, перед которым нужно держать лицо. Другое дело, что внутри всё как-то мерзенько переворачивается от осознания, что в таких её эмоциях сам Неймар и виноват.       Лодыжка отдаётся фантомной болью, почти заставляющей дёрнуться.       Следом закономерно приходит и мысль о том, что в последние год-полтора они как-то ощутимо отдалились. И дело не в том, что Клара не взаимодействует ни с кем из его семьи, исключая разве что Каролину и Дави — нет, это началось уже давно и было столь ожидаемым, что если бы Кардозу сохраняла близкие контакты с его семьёй (как и со своей, впрочем), Неймар бы удивился. Нет, это больше про их личное взаимодействие: про недосказанность, когда пытаешься не выражать эмоции; про отсутствие ярких совместных моментов, которые даже Клара не боялась бы афишировать; про редкие встречи и частые созвоны; про то, что Неймар так мало знает о её жизни в данный конкретный момент.       Мысль эта, впрочем, быстро укладывается в самые тёмные глубины души и ставится под замок негласным табу на высвобождение, успевая спровоцировать только понимание абсолютной ценности сегодняшнего уже-почти-утра, даже несмотря на всё ещё бурлящую внутри иррациональную бессильную ненависть то ли к себе, то ли к сербам с их грязной игрой, то ли к самому футболу и невыносимую боль в повреждённом суставе, которую предстоит лечить со скорость втрое выше обычной, чтобы вернуться в строй до конца Чемпионата Мира и добыть уже этот чёртов Кубок, так манящий его в своей недостижимости.       У него и Клары всё ещё есть доверие и взаимная поддержка, которые только раскрываются в такие моменты, но никуда не исчезают и в куда более бытовых ситуациях. Они оба — Неймар это знает — готовы огрызаться на всех вокруг, когда совсем прижмёт, щериться дикими зверями, кусаться и царапаться, но друг друга всё равно примут. Так уж заведено.       Неймар смотрит на уже начинающую успокаивается Клару.       Как бы там ни было, быть старшим братом ему нравится больше, хотя на самом деле он просто хочет знать, что не один находится в морально уничтоженном состоянии. Так легче выбираться, доверяя и помогая друг другу. Зная, что человек рядом — тоже не вывозит. Значит не он, Неймар, слабый и инфантильный, как не устают напоминать в соцсетях, а ситуация — максимально дерьмовая.       — Мы справимся, ребёнок. Всегда справлялись, — произносит он, успокаивая и её, и себя.