Иногда сталкиваться с прошлым лучше не в одиночку

      Инадзума встречала его былой враждебностью. Чёрное море ревело, громыхало и бурлило, атакуемое молниями и свистящим ветром, пока одинокий корабль стойко прорывался сквозь шторм, верно приближаясь к землям Электро архонта. Странник отстранённым взглядом наблюдал за бушующей стихией сквозь окно в каюте. Подумать только, что спустя столько лет скитаний он всё же решился вернуться на родину. Не то чтобы планировалось оставаться надолго или насовсем, скорее, хотелось просто прогуляться. Ему немножко интересно, как изменилась за это время Инадзума. Ожидание скорой ностальгии кололо кончики пальцев, а нехорошее предчувствие от затеи ворочалось чем-то неприятно-щекотным в желудке. Тяжёлые облака на миг озарились вспышкой, отвлекая от мыслей, а с палубы донеслись пытающиеся перекричать гром голоса. Скарамучча коротко помотал головой, поудобнее уложив локти на выступ перед окошком, и возвратился к наблюдению за морем. Казалось бы, вода не имеет хозяина, не принадлежит ни к какому государству, она вольна делать, что пожелает, течь куда угодно и когда угодно. Но почему тогда вблизи берегов царства молний её характер прямо-таки источал инадзумский дух? Тёмные волны не просто яростно лизали доски судна, словно пытаясь засосать в глубокую пучину, как бывает при шторме, а врезались в них, били со всей силы, с шипением отступая назад, будто сожалея о поражении и собираясь отомстить. У Скарамуччи что-то неприятно скручивалось в желудке при мысли о том, что у него и даже простой воды близ Инадзумы слишком много общего, но он поспешил отогнать эти мысли и дальше наблюдать за медленно приближающейся сушей, пока тихий, сонный голос не позвал его ложиться спать.       Инадзума встречала его былой настороженностью. Скрип солёных досок на пристани от сошедшего с корабля человека (человека ли?) привлёк внимание нескольких людей, занимающихся здесь своими делами. Матросы изгибали брови, словно пытаясь понять, что тут забыл этот странный парень, и осуждали, кажется, одним лишь взглядом. И Скарамучча чётко уверен, что это было совершенно не потому, что он не попрощался с теми, с кем бок о бок проделал этот долгий путь от Ли Юэ. Рыбаки недовольно хмыкали, косясь на проходящего мимо них Странника, будто уже презирая его за то, что он посмел вернуться на родину. Возможно, они сердились на шум, производимый несерьёзной перепалкой между ним и его спутником и спугивающий осторожную рыбу, но Скарамучча как-то тоже не допустил такой возможности. Обычные прохожие, решившие просто прогуляться по набережной, недоверчиво щурились и перешёптывались, определённо уже подозревая парня в новых злодеяниях. Они точно не обсуждали его необычную шляпу, похожую на гриб. Конечно нет.       Инадзума встречала его…       Былой красотой. Былой таинственностью. И это было больно — знать, что ты ещё испытываешь чувства к земле, некогда предавшей тебя. Некогда отвергнувшей и оставившей ненужным. Некогда выбросившей на произвол судьбы, как непонравившуюся избалованному ребёнку новенькую игрушку. Сердце разрывалось между ощущением чуждости и принадлежности к этим местам одновременно, и то, как у Странника захватило дух от величественности далёкой горы Ёго, делало только хуже. Было неприятно, но красиво. Хотелось скорчиться и отвернуться, но пока что получалось только восхищаться.       Скарамучча вот уже как второй день в Инадзуме. Он хотел бы сказать, что начинает привыкать к этому еле уловимому запаху грозы и тут и там затерявшимся в траве лепесткам сакуры, но на самом деле он и не забывал всё это. Почему-то в горле горчит от этой мысли сильнее, чем от остальных. Он пытается оградиться от невесёлых раздумий, пытается сохранять свой образ абсолютно свободного путника и якобы непричастность ко всему окружающему, поэтому принимает решение пойти туда, куда ведут почему-то иногда спотыкающиеся ноги. Думать о том, что ведут не ноги, а сердце, он наотрез отказывается.       Деревья в лесу Тиндзю холодные, высокие и корявистые, со сморщенной корой, длинными ветками словно тянущиеся схватить предателя. Странника на самом деле разрывает между чувством обиды и странного комфорта. Вся Инадзума будто кричит о его прошлом, напоминает о том, кто он на самом деле, указывает на это своими острыми ветвями-когтями, насмехается над ним фырканьем затаившихся в кустах лисицах и гонит прочь резкими криками птиц в кронах деревьев. Неприятно, но нутро всё равно ноет от ностальгии. В груди что-то почти больно тянет, словно прибытие на родину расковыряло старый, уже давно затянувшийся шрам, высыпало на рану килограмм соли и размешало её с горячей кровью. Это ощущение только усиливается, когда беспокойный взгляд поднимается на вершину главной горы острова и цепляется за еле проглядывающуюся сквозь листву крышу храма. Становится невыносимо находиться на месте, и Скарамучча, отвернувшись и чуть ниже склонив шляпу неуверенными пальцами, спешит удалиться.       Теперь он направляется к побережью по старой тропинке, однако на этот раз не знает, что хочет там найти. Вряд ли Страннику попадётся на глаза что-то, на что можно будет смотреть и ахать, но весь остров словно вынуждает покинуть, скрыться из виду, пропасть, потеряться, снова почувствовать себя выкинутым. Это ощущение кусает за пятки и подгоняет нервного парня плестись сквозь лес в сторону моря в надежде перевести дух хотя бы там. Ему ненавистно это ощущение собственной слабости, но отмахнуться не получается. Воспоминания слишком сильные.       Нарастающую всё сильнее тревогу в груди прерывает тихий свист, складывающийся в до боли в груди знакомую мелодию. Эта боль совершенно другая по сравнению с той давящей — она машинально радует сердце, заставляет слишком резко завертеть головой и поправить сползшую набок шляпу. Скарамучча останавливается на месте как вкопанный, разворачивается слишком взволнованно для того, кто когда-то отказался от собственных чувств, а затем возвращается в лес и бредёт в совершенно другую от моря сторону, напрочь забывая о желании спуститься к воде. В груди ухает и колотится всё сильнее, пока мелодия становится громче и громче. Он цепляется за неё, словно мотылёк за тусклый свет одинокого фонаря, будто за что-то бесконечно близкое сердцу в этой чужой-родной Инадзуме. Странник поднимается по потрескавшимся каменным ступеням, вбитым намертво в протоптанную землю, постепенно замечая, что деревья на пути уже не кажутся такими злыми. И ручей внизу журчит мирно, дополняя тихую мелодию и придавая ей естественности, и лисички в кустах, оказывается, просто резвятся и играют друг с другом. Они, кажется, даже не пытаются ткнуть Скарамуччу носом в свою ничтожность и ненужность. Это немного подбадривает. В обеспокоенной голове проскакивает противная мыслишка, шепчущая, что нежная музыка — лишь свист ветра в верхушках аралий, но Странник уверенно напоминает себе, что эту мелодию знают всего два человека. Ошибки быть не может.       Глаза, наконец, натыкаются на источник звука, и это пускает по крови разряд электричества, заставляя парнишку встрепенуться от в мгновение ока захлестнувшей радости. Искренняя улыбка самовольно наползает на лицо, и Скарамучча, так уж и быть, позволяет ей остаться на чуть-чуточку, пока сам подходит ближе и рассматривает ушедшего в себя человека. На широкой ветви могучего кедра, расположенной не так уж и высоко, в позе лотоса сидит Кадзуха и негромко насвистывает некогда сочинённую для Странника песенку, используя в качестве губной гармошки сорванный с этого же дерева листик. Прохладный ветер с горы едва колышет молочные пряди, добавляет расслабленной фигуре безмятежности и создаёт впечатление некой идиллии. Глаза ронина закрыты, а его светлые ресницы даже не подрагивают, покоясь на бледной коже. Абсолютное спокойствие передаётся и подошедшему ближе Скарамучче, вселяется прямо в душу и, вроде как, изгоняет даже жмущие горло неприязнь и дискомфорт от шагов по этой земле. Он рассматривает Каэдэхару ещё немножко, наслаждаясь свистящей, лёгкой мелодией, а затем превращает счастливую улыбку в чутка нахальную ухмылку.       — Ты чего на дерево залез? Думаешь, тебя птицы за своего примут?       Кадзуха широко улыбается и довольно раскрывает глаза. Значит, давно уже услышал шорох травы под чужими дзори.       — Здравствуй, любовь. Давно не виделись.       — Ой, не драматизируй, мы вчера сошли с одного корабля.       Каэдэхара усмехается, и Страннику кажется, будто этот чудесный звук вмиг излечивает его от всех недугов.       — Как скажешь, однако я не ожидал, что мы встретимся так скоро. Что привело тебя сюда?       «Возможность встретить тебя», — остаётся на кончике прикушенного языка, пока расслабленная маска медленно спадает с лица задумавшегося над ответом парня, обнажая то искреннее, что говорит понятнее слов: чуть нахмурившиеся брови, колеблющийся взгляд, плотно сжавшиеся бледные губы. Кадзуха считывает это мгновенно, будто пробегается взором по строфе стихотворения, затем озадаченно моргая.       — Ох, — на невозмутимое личико самурая ложится тень беспокойства, — всё в порядке?       «Мне не хотелось оставаться тут одному», — дрожью пробегается по лопаткам Странника, но он лишь ведёт плечами.       — В принципе, да, — отвечает непринуждённо, будто это не он пару минут назад утыкался взглядом себе под ноги и содрогался от затапливающих голову нагнетающих мыслей. — Дай руку.       Кадзуха явно хочет поподробнее расспросить Скарамуччу о его похождениях, о его чувствах, но, кратко вздохнув, уступает внезапной просьбе, обхватывая ногами толстую ветвь покрепче и вытягивая вниз бледную руку. Странник шустро её хватает и, вновь изобразив на себе высшую степень детского озорства и ужасающе-злодейски хихикнув, дёргает вниз, заставляя бедного ронина вскрикнуть и перевернуться, повисая вниз головой и не падая только благодаря обхватившим ветку лодыжкам.       — Ну и, позволь поинтересоваться, для чего ты это сделал? — недовольно поднимает (опускает) одну бровь и забавно скрещивает руки на груди. Его кимоно задирается, обнажая краешек подтянутого живота возле кромки шорт, чёлка более не скрывает милого лба, а слабо затянутые в хвост волосы свободно болтаются в воздухе, как ни в чём не бывало покачиваясь на ветру. Вверх тормашками его возмущение выглядит крайне комично.       — Для этого.       Скарамучча стремительно сокращает расстояние меж их лицами и, когда глаза Кадзухи оказываются на уровне чужого подбородка, застигает врасплох, очень аккуратно и нежно целуя парня, широко распахнувшего глаза от неожиданности и вспорхнувших в животе бабочек. Целоваться в таком положении крайне непривычно и странно, но хуже от этого не становится. А от того, с какой удивительной осторожностью Странник обхватывает его губы своими, двигает и сладко оттягивает, желудок Каэдэхары вообще сводит чем-то щекотным и мурашки пускаются в пляс по напряжённым ногам. Лишь бы не упасть.       Скарамучча через десяток секунд медленно, нехотя отстраняется, взлетает с помощью элементального навыка и помогает Кадзухе слезть с дерева. Вскоре они уже сидят у корней, прислонившись спинами к стволу, и жмутся друг к другу сильно-сильно, поочереди обмениваясь лёгкими поцелуями.       — Разделяться в путешествии для того, чтобы побыть наедине с собой, оказалось отвратительной идеей, — признаётся в конце концов Странник, вкладывая в свой голос и обиду, и раздражение, и грусть, и досаду, и всё что только можно, чем останавливает бесконечно мягкие губы на своей шее.       Каэдэхара отстраняется, понимающе кивает и снова утыкается прохладным носом в недавно зацелованную кожу, откуда гудит:       — Согласен с тобой. Я тоже очень сильно соскучился, пускай времени и прошло — всего ничего.       Скарамучча отводит взгляд в сторону и неловко чешет щёку указательным пальцем, подбирая слова, которые он не счёл бы для себя унизительными. С Кадзухой комфортно и не страшно говорить о чём угодно, но вот с собой парень всё ещё строг.       — Дело не совсем в том, что я соскучился. Понимаешь, вся атмосфера острова очень сильно давит и напоминает о прошлом. Слишком.       Каэдэхара поднимает голову и заглядывает Страннику в глаза, тихо охая и сменяя влюблённый до беспамятства взгляд на бесконечно сочувствующий.       — Да, да, теперь понимаю. Когда я впервые вернулся в Инадзуму после побега, у меня были похожие ощущения, — парень поворачивается и укладывает голову на грудь Скарамуччи, улыбаясь на машинально начавшую гладить его волосы ладонь. — Знаешь, можно ведь посетить и другие острова. Скажем, ты был на Ватацуми? Тамошние виды, ландшафт и природа просто удивительны. Спустя столько лет после окончания войны в посёлках наконец организовали постоялые дворы и хоть какие-то развлечения для приезжих. Я буду рад сопроводить тебя туда, — рассказывает Каэдэхара, наблюдая за светящейся в глазах Скарамуччи нежностью.       Так приятно, что о нём заботятся. И в тысячу раз приятнее от того, что это делает Кадзуха.       — И мы больше не будем разделяться? — тише, низким, граничащим с шёпотом голосом спрашивает Странник таким тоном, будто на самом деле этот вопрос значит «ты меня любишь?».       Каэдэхара лучисто ему в ответ улыбается, заменяя всякое солнце.       — Конечно же не будем, — «конечно же люблю».       Они снова мягко целуются, и на этот раз у Скарамуччи из сердца вышибаются все сомнения, страхи и неприятные чувства, что клещами заседали внутри, вцеплялись во внутренности и всё никак не хотели изгоняться. Ведь, всё же, печальное пусть остаётся в прошлом, где ему и место, а сейчас, в настоящем, у Странника есть неподдельное счастье, о котором он мечтал всю свою долгую жизнь.