Чудо

Что-то изменилось. Сначала аль-Хайтам не замечал, потом смиренно закрывал глаза, но не признать этого было невозможно. Пустыня что-то сделала с Кавехом. Это забытое богами место, бескрайнее упокоище Алого Короля, нечто странное, противоестественное поселило в душе вздорного архитектора. Все началось с того дня, когда просыпавшийся обычно за полдень Кавех вдруг вскочил с рассветом. Что-то пришло ему во сне. — Я знаю! Я могу сотворить нечто удивительное! — переполненный вдохновением он мерил шагами кухню. — Не просто здание, нет… Что-то вечное, что-то бесконечно прекрасное. — Ты говоришь так про каждый новый проект, — пробормотал аль-Хайтам недовольно: ради этой тирады его разбудили в выходной день. — Ты не понимаешь! — Кавех вскинул руки, но смотрел почти беззлобно. — Впрочем, ты никогда не понимал. Такому, как ты, это просто не дано. — Так же, как и тебе, видимо, не дано уважать окружающих. Позже аль-Хайтам не хотел признавать, что уже в тот день заметил этот потусторонний блеск в глазах своего непутевого соседа. Это ведь Кавех. Что странного и пугающего могло произойти с таким земным человеком? Он, конечно, художник. Яркий, вдохновенный, вечно витающий в облаках. Но в то же время такой… простой. Необычные, зловещие вещи всегда случаются с кем-то, кто к этому близок. А Кавех даже богам никогда не молился. Он просто делал свое дело: маленький листик огромного дерева. *** В тот же день Кавех начал работать. Все так же, как он делает это обычно. Запирается в своей комнате, днями и ночами напролет рисует, производит расчеты, чертит. А аль-Хайтам носит ему кружки кофе, фрукты, заставляет есть три раза в день. Просто, чтобы не умер от голода, заработавшись. И все же этот проект был немного другим. Кавех не ругался, не кричал, не швырял в стены измятые листы бумаги. Работа шла гладко, слишком гладко. — Это будет башня, — сказал он, когда аль-Хайтам менял пустую кружку на новую. Кавех ухватил его за рукав и заставил обратить внимание на неоконченный набросок. — И зачем тебе башня? — скривился ученый. — Она соединит то, что было раздельно, — Кавех улыбнулся блаженно. — Свяжет противоположное. Я поставлю ее в пустыне. — Бред какой-то, — аль-Хайтам позволил себе отмахнуться от чужих странностей. Он ждал очередного взрыва недовольства, но получил лишь покровительственный взгляд: — Это не бред. Ты поймешь, просто еще не время. — А говорил — мне не понять… Аль-Хайтам вспоминал свои дни в пустыне. Думал о преданиях местных жителей. Он почти сразу заметил, что Пустынники будто одушевляют эту мертвую землю. Общаются с ней, учатся у нее, уважают ее. Ему казалось — это естественно. Малообразованные люди всегда имеют представления о мире наивные, полумистические. Но вдруг все это не просто байки примитивного народа? Вдруг что-то там правда есть? Что-то, что не способен воспринять холодный расчетливый ум аль-Хайтама, зато отчетливо ощущает романтическая натура Кавеха. Нет, глупости все это. Просто наслушался наемнических россказней, а теперь умничает. *** Дурное предчувствие разрасталось, как чешуйки покрывают кожу больного элеазаром. Поначалу было неясно, что такого странного происходит в их доме, но однажды аль-Хайтам понял. — Когда же ты уже съедешь от меня? В очередной раз увидев жуткий бардак в ванной, он вернулся к излюбленной теме. Хайтам надеялся, что страх остаться без бесплатной квартиры сподвигнет его неряшливого соседа хоть немного следить за собой, но должного результата не получал. Кавех краснел от злости, начинал ругаться. Кричал, что аль-Хайтам худший друг из возможных, только и думает, как бы избавиться от бедного и всеми покинутого архитектора. Но в этот раз все было иначе. Алые глаза смотрели с искоркой веселья. — Зачем? — спросил он так, будто знал слишком много. — Тебе ведь нравится, что я здесь живу. — Кто тебе такое сказал? — пришло время аль-Хайтама негодовать. — Говорить бессмысленно, — улыбка Кавеха была неестественно теплой, — все сам вижу. Не нужно тебе, чтобы я уезжал. А что нужно, пока не знаю. И тогда стало жутко. Что-то приключилось с тем несмышленым и язвительным Кавехом, которого Хайтам так долго знал. Нет больше криков, горящих яростью глаз. Нет злобных слов, режущих поострее меча, нет обиженных дрожащих губ. — Нужно мне, чтоб ты начал убираться, — буркнул аль-Хайтам, совсем растерявшись. Кавех только весело рассмеялся. Что-то неотвратимо менялось. *** На плечи аль-Хайтама свалился пост Великого Мудреца, пусть и лишь временно. Дел было много, но бесконечные бумажки не способны были выгнать, вытравить из головы образ человека, что ждал дома. Неизвестность жгла изнутри. Неизвестность, а за ней извечный спутник — страх. И боялся Хайтам не за другого, нет. За себя. Он не мог больше смотреть в эти глаза. Виделись ему в черноте зрачков не то глубины Бездны, не то пустынные ночи. Обманчиво-теплые, язвительно-понимающие, всевидящие глаза. Рано или поздно они увидят все, что аль-Хайтам хочет скрыть. Все, чего сам не знает, чего знать не хочет. Кавех вывернет его душу, выложит на стол и скажет: “Смотри, это твое сердце. Не страшно?” День сменялся вечером, вычурный кабинет — маленькой кухней. Кавех выполз из своего убежища и смиренно ждал, пока аль-Хайтам приготовит им ужин. — Не высыпаешься, — тихий голос отливал странной заботой. — Избавь меня от готовки — высплюсь, — за язвительностью скрылось смущение. — Спишь ты плохо в последние дни. — Опять пытаешься мысли читать? — язвительность перерастала в холод. — Скажи еще, что готовить мне тоже нравится. — Нравится, — ни намека на растерянность. — Ты меня обязанным делаешь. Благодарностью связываешь. — Я от тебя благодарности в жизни не видел, — аль-Хайтам шипел: предчувствие сегодня не обманывало. — Ты не ее ждешь. Ты привязать меня к себе хочешь. Крепкими нитями, такими, чтоб не порвались. — Что за бред?! — привычная холодность взорвалась яростью. — Но ты неправильно вяжешь. Не умеешь. Нитей не чувствуешь. Кавех замолк. Стушевался под гневным взглядом. — Ну-ну, остынь, — проговорил тише. — Не ты один не умеешь. Я тоже не умел. Ругался на тебя, кричал почем зря. Не понимал тебя. Ты прости меня, Хайтам. Я теперь другим буду. Гнев схлынул, оставив лишь железный привкус во рту. — И каким же? — Другим. Просто другим. — Что-то случилось в пустыне, Кавех? — аль-Хайтам прямо смотрел в пугающие глаза. — Ничего. Жил, воздухом местным дышал, под солнцем ходил, раскаленный песок ногами трогал. — Не неси чепухи, — отчеканил аль-Хайтам. — Я тоже там был. И воздух там абсолютно обычный. — Я и не говорил, что он особенный. Не смотри на меня так, я понимаю, чего ты ждешь. Но не расскажу тебе ничего необычного. — Все-таки баек наслушался, — сам не веря себе, произнес аль-Хайтам. — Все может быть. *** Начинался сезон дождей. Тихие капли шуршали по крыше их небольшого дома, возвещая о конце засушливой жары. С очередной книгой в руках аль-Хайтам сидел в своей комнате, когда к нему ворвался взвинченный, с нездорово блестящими глазами сосед: — Я закончил финальный эскиз! — с порога объявил он. — Мне-то какое дело? — Хайтам перелистнул страницу. — Выслушай, — Кавех присел на край кровати. — Ты же знаешь, мне, кроме тебя, не с кем поделиться. Аль-Хайтам тяжело вздохнул и закрыл книгу. Подобные слова проникали даже в его до основания зачертствевшее сердце. — Только быстро, — прозвучало обреченно. Кавех развернул перед ним огромное полотно с детальным изображением. Причудливые формы башни складывались в плавные изгибы, будто ствол дерева густо оплели не то лианы, не то шипящие змеи. Основание башни толстыми корнями уходило в землю, а мягкие линии стремились куда-то в небеса, создавали ощущение невесомости, легкости, но в то же время оканчивались на самом верху острой иглой длинного шпиля. Нечто неправильное было в этой башне, что-то, что заставляло мурашки пробежать вдоль позвоночника. Будто тени из иного мира дышат тебе куда-то в спину, но осмелеешь, обернешься — их уже и нет, как не было никогда. Не нравилась аль-Хайтаму эта башня. Совсем не нравилась. — Что ты видишь? — спросил Кавех без особого волнения, просто интересуясь. — Жуткая она, — ни слова лжи. — Значит, ты все еще не видишь их, — толика грусти прорвалась сквозь спокойствие. — Кого? — аль-Хайтам не хотел знать. — Нити, — снова этот покровительственный тон. — Башня — протянутая нить, она завяжется узелком между противоположностями, накрепко свяжет. Аль-Хайтам вздохнул. Он не понимал этой философии, и все его нутро противилось чужим словам. Но оставлять Кавеха с этим в одиночестве он не хотел. Все ярче он ощущал, что, оставшись один на один со своей Башней, Кавех сойдет с ума. Ему нужна земля, нужно чувствовать почву под ногами. Аль-Хайтам станет для него этой землей, станет его опорой. — Какие еще противоположности? — Корни — к земле, шпиль — к небесам. Между ними — Башня. Так тянется нить, вяжется узел. Аль-Хайтам устало прикрыл глаза: — Допустим, корни и земля — это понятно, но эта игла меня пугает. Кавех вдруг просиял: — Ты верно сказал — игла, именно, что игла. Лживые небеса проткнет, чтобы ниточку за собой протянуть. — Почему это лживые? — Потому что фальшивка они, — Кавех вдруг подобрался весь. — Но тебе, наверное, нельзя об этом знать. Мне тоже нельзя. Не говори никому, это преступное знание. Кавех встал и быстро удалился из комнаты, оставляя за собой лишь потусторонний холод и бессонную ночь. *** Дожди продолжали лить. В успокаивающих, пропитанных формализмом и канцелярщиной стенах Академии, их шепота не было слышно. Аль-Хайтам читал бумажку за бумажкой, где-то ставил печать Великого Мудреца, что-то отправлял обратно в котел бюрократии. Но вдруг его почти что медитацию прервал звук работающего лифта. Мало кто осмеливался беспокоить аль-Хайтама во время работы, случилось что-то значит. На подъемном механизме появился сам генерал махаматра. — Я хотел посоветоваться, — с порога объявил он, и вид имел крайне растерянный. — Посоветоваться? Со мной? Первый раз от тебя такое слышу. — Не язви, — Сайно и сам не был рад появляться здесь. — Я сам не понимаю, зачем пришел. — Рассказывай. Вместо слов, махаматра положил на забитый документами стол небольшую стопку бумаг. Аль-Хайтам взял в руки белые листы. Разрешение на строительство архитектурного объекта… Башня. Уменьшенная копия знакомого эскиза обожгла пальцы. — Кавех нашел деньги на эту гадость? — первое, что он спросил. — В документах все есть. Спонсором проекта числился некто по имени Эндзё. Очевидно, какой-то богатый меценат из Инадзумы вспыхнул желанием воплотить безумный проект. — Не я занимаюсь вопросами строительства, — напомнил аль-Хайтам. — И, кстати, не ты. — Я знаю, знаю… — Сайно почему-то тушевался. — Но это ведь твой сосед, и… Черт… Есть что-то в этой башне странное. Мне ее сегодня Мудрецы на стол положили, и я с тех пор места себе не нахожу. Все думаю о ней. Не хочу я решать, стоять ей или нет. Ты решай. — Пусть решат те, кто этим занимается. — Они мне ее отдали. Их, конечно, не так… как бы сказать… впечатлило, как меня, но они тоже не хотят. — Если она тебе не нравится, просто сверни проект. Аль-Хайтам был бы, наверное, рад, если бы Башня никогда не обрела свое воплощение. — Не могу. И согласиться не могу, и отказать не могу. Сайно задышал тяжело. Плохо ему даются откровения, не хочет он об этом говорить. — Заворожила она меня, — он перешел на полушепот. — Хочу увидеть, какой она будет, страшно хочу. Но понимаю, что неправильно это. Не стоит ей жить, Башне этой, а отказаться не могу. Забери ее, аль-Хайтам. Пожалуйста. — Я тоже не знаю, что с ней делать, — ответная честность на выдохе. — Не по той же причине, что ты, просто… Кавех. — Тогда… у нее спроси. У Малой Властительницы. Она этой землей владеет, она все знает. Пусть скажет тебе, что делать с Башней. Пусть скажет, наконец, что она такое. Минута в молчании, тяжелое решение. Глупо это: беспокоить Архонта из-за какой-то там башни. Но Нахида может знать, что с Кавехом случилось в пустыне. — Хорошо. Сайно уходит, не прощаясь, лишь сдержанно кивнув в знак благодарности. *** — Расскажи мне об этих нитях, про которые ты вечно говоришь. Аль-Хайтам впервые сам заговорил об этом. Ему нужно было прийти с чем-то к Малой Властительнице. Кавех посмотрел на него, нахмурившись. — Ты ведь все равно не веришь. Зачем тебе знать? — Ты все время говоришь, что я должен тебя понять. Вот и пришел. Понять. Кавех покачал головой. — Лжешь. Но я молчать не буду, ни к чему это. Хочешь про нити — расскажу. Аль-Хайтам проглотил то, как легко его уличили. Главное сейчас — выяснить, что происходит. — Нити — это связи, — терпеливо начал Кавех. — Связи всего со всем. Они пронизывают наш мир, благодаря ним события происходят, а мы существуем. Нетрудно увидеть связь между дождем и кругами на воде. Но между дождем и всходами травы — сложнее. А между дождем и рождением ребенка? — Причинно-следственная связь? — Да. Но не только. Созвездия на небе — нити. Боги плетут из них наши судьбы. Артерии земли — тоже нити. В них сплетаются знания Ирминсуля. Линии на чертеже — нити. Даже этот дом — нить. — А что же Башня? — Башня тоже. Я строю ее не просто так. Из артерий земли, созвездий на фальшивом небосводе и чертежных линий я сплету единое полотно. — Как? — С помощью Башни. Я не могу это объяснить. Я вижу связи, знаю как вести линию, чтобы та стала нитью. Могу связать все воедино. Как я и говорил: что было разделено, станет одним. — Я все равно ничего не понимаю. — Ничего. Я скоро закончу чертежи, и начнется стройка. Ты поймешь, когда увидишь Башню. Почувствуешь, как чувствует генерал махаматра. *** Нахида встретила его в храме Сурастаны. Ее детский облик никого не мог обмануть: мудрые глаза смотрели на аль-Хайтама, как заботливая мать смотрит на свое юное несмышленое чадо. От этого взгляда становилось не по себе. Хватает ему в жизни таких вот всепроникающих глаз. — Тебя что-то беспокоит? — мягкий голос обволакивал теплой заботой. Аль-Хайтам протянул ей документы так же, как несколько дней назад их давал ему Сайно. Постыдное человеческое желание переложить ответственность на чужие плечи. Тянулись долгие минуты тишины. Участливые до того глаза богини приобретали обеспокоенное, мутное выражение. — Что… это? — пробормотала она, наконец, отрываясь от бумаг. — Кто создал это? — Кавех, — ответил аль-Хайтам. — Что-то странное происходит с ним с тех пор, как он вернулся из пустыни. — Я… я не знаю, что это такое. В глазах Архонта — растерянность, бессилие, страх. Это пугает аль-Хайтама похлеще любого жуткого изобретения старых мудрецов. — Ты правильно сделал, что пришел ко мне, — она собралась, пусть и далось ей это тяжело. — Расскажи мне, что… Нет, нет. Ты не сможешь. Я должна увидеть все сама, прости. Мне нужно заглянуть в твою память. Аль-Хайтаму уже все равно. Чтобы прекратить этот кошмар он готов пойти на что угодно. — Делайте, что нужно. Нахида прикрыла глаза на пару секунд, помолчала. Аль-Хайтам ждал… чего-то. Головной боли, тошноты, хотя бы какого-то признака того, что что-то происходит. Но ничего не было. И только когда глаза Архонта открылись, все стало ясно. Ужас. Это чувство в чужом взгляде ни с чем нельзя было спутать. — Не понимаю… я ничего не понимаю, — бормотала Нахида. — Расскажите мне, ну же! — аль-Хайтам не мог себя сдержать. — Я не скажу тебе точно, но… таких знаний я не помню в Ирминсуле. Я боюсь, что… Рано, рано еще что-то говорить. Будь все так, как я думаю, Кавех бы уже умирал у тебя на руках, а не строил эту Башню. Она нервно переминалась с ноги на ногу, но взгляд стал жестче, решительней. — Скажите хоть что-то, — почти умолял аль-Хайтам. — Нет. Ступай. Я свяжусь с тобой, когда буду уверена в своих догадках. И молись истинам всего мира, чтобы я ошибалась. — А Башня? — Ничего не делай. Слышишь? Ничего не делай без моего разрешения. — Мне отклонить проект? — Нет. Нет! Пусть строит. Единственное, что я знаю — нельзя рвать то, что уже связано. Все, иди. *** Тишину вечера делил на равные отрезки звук часов. Аль-Хайтам полусонно листал страницы нового научного трактата от очень уважаемого в сообществе ученого. Захватывающим чтиво назвать было нельзя, но оно справлялось со своей функцией. Отвлекало от мыслей, отвлекало от безрадостной жизни. Кавех сидел у окна и смотрел на мокрую от дождя мостовую. Чем были заполнены его мысли, знать не хотелось. — Ты в последние дни сам не свой, — вдруг заговорил он, даже не обернувшись. — Ого, ты обратил внимание на что-то, кроме своей Башни, — критика, на самом деле, не была столь уж заслуженной. — Ты говорил с Малой Властительницей? Аль-Хайтам со злостью захлопнул книгу. — Да как?! — как он опять все знает? — Она тоже умеет связывать, — Кавех обернулся, наконец. — Нитей не видит, а вязать умеет. Прикоснулась когда-то к неизведанному, да забыла. Но интуицией чувствует все еще. Полотно не сплетет, но узелок завязать сумеет. Так и на тебе след оставила. — Твоя философия с каждым днем все антинаучнее. — Разве? Теория тогда считается научной, когда обладает предсказательной силой, уж тебе ли не знать. Спорить было сложно, но спорить хотелось. — И что тебе может предсказать твоя теория? Кавех встал со своего места и подошел ближе. — Что ты волнуешься за меня, аль-Хайтам. И поэтому места себе не находишь. — Единственное, что меня волнует, — внутри закипела злость, — так это твоя чертова Башня. — Ее уже утвердили. — Я утвердил. — Потому что отказать мне не можешь. Аль-Хайтам вскочил, приблизился к Кавеху, заглядывая в глаза. — Сколько еще ты планируешь рассказывать мне о том, что я якобы чувствую? — слова сочились желчью. — Ты и сам мог бы себе рассказать, но страх сильнее. А пока ты боишься, это я делать буду. — И что же еще я, по-твоему, боюсь признать? Глубины Бездны, пустынные ночи, всепоглощающая тьма, где плескается единственная истина. — Ты любишь меня, аль-Хайтам. Взрыв… Рука протянулась вперед, ухватила Кавеха за ворот одежды. Еще одна капля — и день закончится синяками. — Хватит, — шипение сквозь зубы. Но Кавех кладет свою ладонь поверх чужого кулака. — Я раньше не видел, но теперь точно знаю. Сам тебя к себе привязал. Ниточки тянул. Тогда неумело еще, но теперь вижу. Со времен Академии мы связаны, и с каждым днем все крепче узелки затягиваются. Так, что и не расплести теперь. — Заткнись! Да что ты вообще понимаешь?! Рука резко оттолкнула чужое тело. Грубо, несдержанно. Вся злость, весь протест в этом движении. — Я все понимаю. Я ведь тоже люблю тебя. Не рви, что связано, аль-Хайтам. Весь наш мир из таких нитей сплетен. Порвешь одну — вся пряжа рассыпется. — Нет, хватит с меня! Аль-Хайтам развернулся и вышел из комнаты. Ни слова больше он слышать не хотел. *** Время течет быстро. Закончились дожди, Кавех давно уехал в пустыню строить Башню. Аль-Хайтам остался один на один с пустующим домом. Не было больше скрипа карандаша по листу, не было разбросанных вещей, не было теплого дыхания. Последний разговор с каждым днем звенел в ушах все громче. Может, прав Кавех? Может, любовь поселилась в уголках черствой души? Она грызлась теперь, скулила и ныла, проклиная пустой дом. А ученый ум аль-Хайтама все крутил, вертел с разных сторон странную философию. Предсказательная сила… Теория Кавеха и правда работала. Любил он, всем сердцем любил безумного архитектора. Аль-Хайтам листал блеклые страницы очередной книги. Ничего интересного. Ничего такого, что могло бы заставить его вновь чувствовать что-то, кроме всепоглощающей душной тоски. Но вдруг знакомый голос зазвучал в голове: — Приходи в храм Сурастаны. Надо кое-что тебе рассказать. Скорее. Наспех накинутый плащ, хлопок входной двери. Не больше пятнадцати минут до храма Малой Властительницы. — Пришел. Хорошо, — она встретила его серьезными, но уже спокойными глазами. — Разговор будет долгий. — Вы что-то узнали? — Я долго искала в Ирминсуле нужную информацию. Подключила даже своего… знакомого. Но больше всего мне поведал путешественник. Я смогла более-менее понять все. — Не томите, — чужие слова жгли ум желанными знаниями. — Сбылось мое худшее предположение, — начала Нахида. — Запретные знания. Скверна, что когда-то отравляла Ирминсуль. Знание, убившее Алого Короля. Не так давно я сама была заражена им, но истратила все силы, чтобы очистить Ирминсуль и себя — так сказал мне путешественник. Запретные знания, видимо, еще живы в пустыне, в останках царя Дешрета. Они коснулись Кавеха. — А как… — Погоди. Это еще не все. Знания иного мира Тейват отвергает. В лесах расползаются Зоны Увядания, а людей убивает элеазар. Поэтому я сказала, что Кавех должен умирать. Тревога едким дымом разлилась в груди. — Но с ним… все ведь будет хорошо? — Да. И я не знаю, почему. Эти знания не под силу выдержать даже богам, но Кавех чем-то особенный. Скверна поселилась в нем, не причиняя вреда. Он познает ее все глубже, но не умирает. Это может прозвучать глупо, но… Дело в нем самом. Ему не нужны эти знания, он не пытается понять. Он просто знает и чувствует, а как чувствует, так и живет. Но это не важно. Все, что я сейчас сказала — не главное. — И что же действительно важно? — Башня, — Нахида тяжело выдохнула. — Башня может стать чудом, каких еще не было в Тейвате. Но она не должна существовать. Она — порождение запретного знания, наш мир не способен вместить ее. — Так что вообще такое эта Башня? — Не знаю. Я не знаю, я не в силах понять. Никто в нашем мире не в силах. Человек, что выделил деньги на ее строительство принадлежит Ордену Бездны. Кавех думает, что прядет полотно, но нити Башни — паутина, что пленит всех нас. — Выходит, Башню нужно разрушить? — Нет! Иначе Кавех может пострадать. Пока у него есть Башня, пока он строит ее, все хорошо. Но забери ее — запретные знания разрушат его изнутри. — Но если весь мир в опасности… — Я знаю, о чем ты думаешь. Но даже судьба мира не важнее жизни одного единственного человека. — Не те слова, что ждешь от Архонта. — Не дай Кавеху закончить Башню. Но не силой. Пусть сам откажется от нее — это единственный путь. — Тогда мы опоздали. Вчера он писал, что достроит ее в три дня. — Достроит, но не завершит. — Опять загадки… — Поезжай в пустыню. Не дай ему сделать то, что он хочет, прошу тебя, аль-Хайтам. Ты сможешь, только ты и сможешь, я знаю. Поезжай. *** Знойный воздух, раскаленный песок. Аль-Хайтам слушал, как шуршит жаркий ветер, чувствовал на коже палящее солнце, но ничего необычного заметить был не в силах. Просто пустыня, какой она была всегда. Но здесь все началось, здесь же и должно закончиться. На горизонте показались очертания Башни. Огромное строение, множество метров в высоту. Как оно только стояло на зыбком песке? Не иначе: какие-то незримые силы удерживали ее в равновесии. Вокруг суетились рабочие, разбирая строительные леса. Башня была достроена. “Достроена, но не завершена”. Что это могло значить? — Я ищу Кавеха, — он подошел к одному из рабочих. — Господин архитектор внутри башни. Наверху. Снаружи — гротескные линии, переплетенные в хаотичный рисунок, внутри — лишь винтовая лестница, освещаемая солнцем над стеклянным потолком. Аль-Хайтам долго поднимался вверх, с каждой ступенькой ощущая, как воздух вокруг наполняется холодом. Так странно — Башня давно должна была нагреться от солнечных лучей, вызывая невыносимую духоту внутри. Но вокруг был лишь пронизывающий потусторонний холод. Холод смерти. Кавех обнаружился на самом верху. Под небольшим стеклянным куполом на круглой платформе с провалом посередине. — Ты пришел? — сухо сказал он. — Хорошо. — Что хорошего? — Ты увидишь, как рождается чудо, — Кавех поднялся в полный рост и тепло улыбнулся. — Разве ты не закончил Башню? — Нет. Неужели ты не чувствуешь его? Запах смерти. Башне нужно жизнь дать, дать дыхание. Только тогда она будет завершена. — И как ты хочешь это сделать? Кавех посмотрел вниз с края платформы, и аль-Хайтама прошибло холодным потом. — Душой с ней поделюсь. Моя смерть за ее жизнь — таков обмен. — Ты бредишь! — аль-Хайтам схватился за чужую руку. — Ни за что! Ни за что, ясно тебе?! — Почему же? — ледяное, ужасающее спокойствие. Что сказать? Что сделать? Молчание. — Ты же так хотел нити между нами порвать. И что же теперь, не можешь до конца пойти? — язвительный голос, которого аль-Хайтам не слышал уже, кажется, вечность. — Дай мне сделать, что должно, и будешь навсегда свободен. — Не могу. Не хочу, Кавех! Ты мне живой нужен! — Теперь уже нужен? — Нужен! Нужен… Порывистое объятие. Чувства, запечатанные внутри, как живительная вода, просочились наружу: — Ты же сам говорил, нельзя рвать нити, нельзя. Работает твоя глупая теория, Кавех. — Как же работает? — не обнимал, но и не оттолкнул. — Любовь, Кавех. Ты прав был. С самого начала прав. Я, глупец, не знал, знать не хотел. Но ты все видел, сам же мне сказал. Так не нужно, не делай того, что я себе никогда не прощу. — Не волнуйся так, — легкие ответные объятия, которые не могли успокоить. — Я же не исчезну. Башня память обо мне сохранит, я тут останусь навеки. Буду корнями ее, шпилем ее, дышать вместе с ней и жить внутри нее. — Глупости! — аль-Хайтам прижался сильнее, не хотел отпускать. — Не нужна мне твоя Башня несчастная. Ты мне нужен. Живой, теплый. Твое дыхание слушать, твои руки держать. Прошу тебя. — Позволишь умереть чуду, чтобы мне жизнь сохранить? — сомнение, спасительное сомнение в голосе. — Не она чудо, Кавех. Жизнь — чудо. Ты, я, мир вокруг. — Глупый ты, — в словах слышится улыбка. — Ничего в чудесах не понимаешь. — Так расскажи мне, — тихий шепот. — Но не сейчас. Потом, дома. Пойдем отсюда, Кавех, уедем. — Ты приготовишь мне ужин? — Если так еще один узелок затяну.