За кружку пива?

«… из-за кружки пива? Линдис? Линдис!» Высокий рыцарь повернулся к собеседнику и вопросительно поднял выцветшую бровь. Хань Острый лист вздохнул. За четыре месяца совместного путешествия в торговом караване из Дуротара в Танарис привычка партнера уходить в себя, игнорируя окружающих, уже порядком осточертела даже флегматичному пандарену. - Я спросил, неужели вы действительно собираетесь покалечить или даже убить друг друга из-за того, что не разобрались, для кого трактирщик налил ту проклятую кружку пива? Мерцавшие тусклым голубоватым светом глаза рыцаря блеснули белой вспышкой холодного гнева, а черты лица сложились в презрительную гримасу. - Это он хочет покалечить или убить меня из-за той кружки пива. Я же хочу покалечить и убить его из-за того, что этот выродок – позор Орды. Все син’дорай прекрасны от рождения. Хань вспомнил слова одного барда о том, что эльфы похожи на мраморные статуи, освещенные и согретые лучами теплого солнца Кельталаса. Возможно, Линдис Зимняя ночь тоже был когда-то таким, но если сейчас он и напоминал статую, то основательно побитую временем, непогодой и, быть может, даже вандалами. Посеревшая на вечном морозе кожа, под которой змеились еще более темные от частичного некроза вены, и почти черные обмороженные губы напрочь убивали любые признаки былой красоты. А сейчас, когда гнев исказил некогда правильные черты лица, добавив морщин и обнажив зубы, вечно розовые от сочащейся из потрескавшихся черных десен крови, эльф стал пугающе похож на тех отвратительных каменных горгулий, которых так любили его братья и сестры по мрачному ордену Черного клинка. - Линдис… - Я абсолютно не шучу, дорогой партнер. Ты только глянь на эту зеленую гориллу, – Рыцарь указал рукой в том направлении, куда прежде был направлен его взгляд. – Троном клянусь, если бы жлобы вроде него не играли мышцой по кабакам, а занялись делом, мы бы уже навалили кучу трупов синеньких прямо в тронном зале Ринна и воткнули туда наше знамя, насадив на его верхушку башку этого пацана. Но нет, вместо передовой эти славные воины шастают по тавернам и хватаются за топоры по любому поводу. Взгляд Ханя метнулся за рукой друга. В полусотне метров от них здоровенный орк проверял ремни, удерживающие седло на спине черного ездового волка. Благодаря своей любимой широкополой шляпе, пандарен чувствовал себя комфортно под безжалостным солнцем Танариса и его слепящими отблесками на песке, напоминающем растертые в крошку кости, а потому мог различить большинство деталей из образа этого пугающего дуэта. Торговец был вынужден признать, что нелестное сравнение Линдиса попадало прямо в цель. Среднего роста по меркам своего народа, шириной плеч и мощью длинных рук орк не уступил бы даже крупным самцам гориллы, держащим в страхе джунгли Тернистой долины. Вся его крепко сбитая фигура буквально пульсировала от едва сдерживаемой энергии, а по вздувающимся канатам мышц казалось, что кожа в любой момент может треснуть под их распирающим напором. Подобно всем налетчикам, воин пренебрегал доспехами, ограничиваясь простыми кожаными наплечниками и перчатками, поверх которых были наклепаны несколько усиливающих металлических полос. Голову закрывал традиционный шлем дренорских охотников – грубая металлическая пластина, к которой крепилась грива из множества толстых плетеных косиц, а лицо наполовину прикрывал подвешенный к вискам кусок кожи, что было особенно полезно, учитывая, какие массы песка вздымал любой порыв пустынного ветра. Пару лет назад Острый лист неплохо заработал на поставках оружия и теперь мог с уверенностью знатока утверждать что воткнутый в песок карикатурно громадный тесак налетчика стоил бы на рынке меньше, чем равный ему по весу кусок хорошей стали. Кое-как откованная полоса металла с грубыми спусками и перемотанной полосками кожи рукоятью была просто оскорблением всего кузнечного дела, однако ордынские мастерские выпускали таких уродцев тысячами, справедливо полагая, что дешевизна и надежность примитивных клинков полностью искупают все недостатки обработки. Любовно заточенный владельцем, в умелых (и, что куда важнее, сильных) руках такой тесак становился верным предвестником скорой смерти - смерти грубой, грязной и неотвратимой. Под стать своему наезднику был и волк, на контрасте с сияющим песком выглядевший пятном абсолютной тьмы. В широко раскрытой от жары пасти поблескивали окованные металлическими коронками ряды зубов. Они больше напоминающих кинжалы, и что-то подсказывало Ханю, что установка коронок была вызвана отнюдь не медицинской необходимостью. Зверь, словно почувствовав взгляд пандарена, повернул к нему свою массивную голову, и торговец ощутил, как по спине царапнули холодные коготки страха. Даже через полсотни метров он чуял внимательный, оценивающий и голодный взгляд желтых глаз хищника. Внезапно все оргриммарские байки о бедолагах, бесследно пропадавших по ночам у волчьих загонов, перестали казаться ему пустыми кабацкими сплетнями. Подобно тому, как волки не ходят поодиночке, так и сроднившиеся с ними налетчики редко где-либо появляются одни. Полдесятка зеленых и коричневых здоровяков расположились рядом с готовившимся к бою орком, активно переговариваясь и жестикулируя. До Ханя долетали обрывки их гомона, но орочий язык, низведенный до уровня боевого арго стаи, представлял собой невнятную тарабарщину, в которой даже знакомые слова теряли всякий смысл. Впрочем, по приподнятому настроению и красноречивым взглядам, бросаемым в сторону оппонента, дружная компания готовилась отлично провести время, наслаждаясь коротким и предсказуемым, но крайне забавным зрелищем. Судя по тому, что между ними не ходили по рукам монеты, никаких сомнений относительно исхода дуэли они не испытывали. Хань нехотя признался себе, что не может обвинять зеленокожих в отсутствии азарта. Взглянув на своего партнера, пандарен едва сдержал вздох разочарования и досады. По сравнению со своим противником Линдис выглядел… Да почти никак не выглядел, если уж на то пошло. Он определенно превосходил врага в росте, но врожденная стройность, превратившаяся за годы полумертвого существования в истощенность, подходящую разве что мертвецу, погребенному под снегом ледяных пустошей, заставляла его выглядеть мелким и почти нематериальным на фоне крепко сбитой орочьей фигуры. Хань привык видеть рыцаря в полном комплекте лат украшенных многочисленными ребрами жесткости и покрытых лаком полуночно-синего цвета. Более того, за все месяцы путешествия Линдис читал нотации о необходимости брони при любом удобном случае, и горе тому охраннику каравана, который посмел бы пожаловаться на рану или ушиб, полученный в неприкрытое доспехами место. Поэтому сейчас для глаз пандарена он выглядел практически голым. Эльф ограничился стеганной поддоспешной курткой, поверх которой надел только кирасу, оставив в стороне и массивные наплечники, и острые налокотники, и даже свои обожаемые латные перчатки с длинными крагами, выполнявшими роль наручей. На ногах рыцарь закрепил набедренники сложной конструкции - множество пластин, скрепленных внахлест заклепками между собой и с наколенниками, которые не знающие покоя мастера Акеруса выколотили в форме лишенных нижней челюсти черепов. Такая конструкция, напоминающая сегментные панцири насекомых, обеспечивала броне одновременно подвижность, удобство и жесткость, поскольку двигаться пластины могли только в направлениях и пределах, заложенных кузнецами, при этом намертво упираясь друг в друга при попытках сместить их в другие стороны. Эльф проигнорировал двустворчатые наголенники и сабатоны, ограничившись высокими сапогами для верховой езды с закрепленными спереди полосками стали, призванными хоть как-то защитить кость. Поверх доспехов Линдис надел полюбившуюся ему одежду жителей пустыни – длиннополую распашную накидку из плотного сукна нежно-кремового цвета с короткими, чуть ниже локтя, и широкими рукавами. Сочетание иссиня-черных доспехов и слегка развевающегося на легком ветерке светлого одеяния превращали эльфа в зыбкую тень, с сотни шагов его можно было принять за мираж или высохшее одинокое дерево. Рядом с хозяином неподвижно застыл оседланный жеребец. Хань много раз пытался определить масть коня, но потом забросил это бесполезное занятие. На первый взгляд скакун казался вороным, но стоило глянуть на него под другими углами – и шкура каждый раз окрашивалась в разные оттенки серого и черного. А однажды, Хань мог поклясться, безымянный конь приобрел масть тяжелого болотного тумана, состоявшую из тошнотворной смеси грязно-белого, желтовато-серого и зеленого цветов. Прямой вопрос владельцу не принес желанного ответа – Линдис просто пожал плечами. Пока мертвый зверь исправно служил хозяину, того мало интересовали такие мелкие детали, как окрас шкуры. Некогда прекрасный образчик рыцарского дестрие, он и в посмертии сохранил свои внушительные размеры и гордую стать, которые нынче, словно мазками углем, были подчеркнуты сбруей и элементами брони, выполненными в том же мрачном и практичном стиле, что и доспехи его хозяина. Изобретательные во всем, что касается инструментов насилия, мастера Акеруса поставили коню особые шипованые подковы и не обошли вниманием даже зубы скакуна, подточив их до треугольной формы, словно отдавая дань уважения акулам северных морей. Берейторы черных конюшен отлично натаскали жеребца, так что он со всем удовольствием и умением применял эти орудия в бою, а когда рыцарь предоставлял скакуна самому себе, - то и к любому, кто позволит себе потерять осторожность рядом со злобной тварью. Но все же Хань не сомневался, что более приземистый волк налетчика даст своему всаднику весомое преимущество. Шатаясь по миру, иногда с караванами, а иногда и просто плетясь, куда глаза глядят, пандарен видел больше войн и схваток, чем ему бы хотелось. И столкновение ордынских налетчиков с конницей могло закончиться в пользу второй только если волчьих всадников лишали свободы маневра, вынуждая принять на себя всю мощь таранного удара длинных кавалерийских копий. Но на площадке перед северными воротами Прибамбасска негде было зажать даже вьючного кодо, не говоря уже о волке. - Ты уверен, что сможешь победить это чудище в честном бою? Рыцарь лишь весело фыркнул и принялся застегивать подбородный ремень своего любимого гладиаторского шлема из закаленного элементия, похожего на металлическую шляпу с широкими изогнутыми полями, массивным гребнем и обрамляющими лицо нащечниками. Ханя, и без того недовольного событиями пошедшего наперекосяк дня, просто взбесило легкомыслие партнера. Особенно раздражало, что пандарен толком не понял, что именно повеселило Линдиса – суть вопроса или прозвучавшее в нем слово «честный». - Знаешь, не хочу пилить опилки, но ты мой партнер по бизнесу и такое поведение… - Ты абсолютно прав, мой пушистый друг, целиком и полностью! – прервал собеседника эльф. Хань даже удивленно моргнул: соглашательство никогда не было в почете и привычке у всадников Акеруса вообще и Линдиса в частности. Меж тем рыцарь с легкостью, которая рождается лишь из долгой практики, вскочил на коня. - Абсолютно прав, но не так, как ты думаешь. Во-первых – прошлое мертво, но в этом мире смерть уже мало что значит, так что эта гадина не упускает шанс подкинуть проблем нам в настоящее, а во-вторых – я действительно твой партнер. Партнер, а не слуга, поэтому хватит уже скулить и подай мне топор! Благодаря своему ремеслу, Острый Лист прекрасно чувствовал, когда дискуссия теряет всякий смысл, поэтому предпочел побыстрее исполнить просьбу всадника. О том, что тон Линдиса в этот момент имел мало что общего с просьбой, Хань предпочитал не думать, благо скрытая под броней вечного нигилизма своеобразная порядочность рыцаря искупала все мелкие обиды, да и отходчивый пандарен не привык пестовать в себе злобу. А вот опаска и недоверие к оружию, выкованному в Акерусе, накрепко засели в разуме Ханя, став почти инстинктом. Мрачного вида клинки и секиры распространяли вокруг себя ощутимую ауру жестокости, голода и присутствия некоего чуждого разума, словно вещи наблюдали за окружающими, как притаившийся в тени хищник следит за стадом. Торговец часто имел дело с зачарованным оружием, но ничего из того, что попадало к нему в лапы, не вызывало такой тревоги и дрожи, как изделия немертвых кузнецов из летающей крепости. Несмотря на отменное качество, ни один купец не смог нажиться на поставках такого оружия, его просто не брали. Более того, черные клинки не то, что не покупали, их даже не крали. Воровство и присвоение, в той или иной степени, царят в любом военном лагере, однако стойки с железом рыцарей смерти даже не нуждались в охране. Поэтому Хань невольно задержал дыхание, когда его пальцы сжались на древке черного топора и выдохнул лишь в тот момент, когда оружие оказалось в руке владельца. Линдис придирчиво осмотрел небольшое, едва ли длиннее ладони, лезвие и слегка проверил пальцем остроту чуть изогнутого наподобие клюва трехгранного шипа, украшавшего обух. Потом пару раз для пробы всадник взмахнул оружием, благо короткое, чуть более метра длиной, древко позволяло сносно обращаться с топором даже одной рукой. Удовлетворенно кивнув, он повернул голову к пандарену. - И в-третьих... Присмотрись к нашему почтенному арбитру. С этим парнем определенно стоит познакомиться поближе. Ладно, пора заканчивать этот фарс, а то неуважаемая публика уже явно скучает. Рыцарь был прав – немногочисленные кучки местных бездельников, составлявшие всю аудиторию сего мероприятия, недовольно переговаривались, а некоторые даже посматривали то на медленно ползущее к зениту солнце, то на проем городских ворот, за которыми располагалась благословенная тень и увеселительные заведения. Дуэли были столь частым и абсолютно будничным явлением в Прибамбасске, что многие даже не считали нужным оставлять партию в кости или карты ради кровавого зрелища. Недовольней всех остальных выглядел дородный гоблин в форме десятника местной стражи. У него явно были занятия поважней и поинтересней, чем от имени картеля следить за тем, как очередные гости города вышибают друг другу мозги. И занятия эти легко угадывались по слишком объемной для уличного костолома фигуре, а также многочисленным перстням, украшавшим все пухлые пальцы обеих рук. Хань прикинул, насколько ловок и открыт для предложений должен быть этот прощелыга, если он, даже будучи вынужден отдавать большую часть «заработанного» многочисленному начальству, умудряется едва помещаться в форму. По всем раскладам выходило, что десятник – абсолютно беспринципный тип, готовый нырнуть за монеткой хоть в выгребную яму. Определенно, с ним стоило свести знакомство. Сделав зарубку в уме на будущее, пандарен хмыкнул и, порывшись в объемном кошельке, висящем на поясе, достал из особого отделения любимую трубку и алхимические спички. Взяв некогда лакированный, а теперь безбожно прогрызенный до дерева мундштук в зубы, торговец чиркнул спичкой (потрясающее изобретение! больше никаких лучин, свечек, угольков и прочей возни!) о металлическую бляху на шляпе. Покрытая неизвестным составом головка спички полыхнула язычком пурпурного пламени. Хань запалил трубку, пару раз неглубоко втянул воздух, дабы табачные листья как следует затлели, а потом опустился на землю, по-медвежьи шмякнувшись на пятую точку и раскинув лапы, после чего уже затянулся со вкусом и, наслаждаясь секундным затишьем, выпустил струйку ароматнейшего дыма. Можно было немного расслабиться, ведь в данный момент от него, в кои-то веки, вообще ничего не зависело. Оба противника заехали на импровизированное ристалище, представлявшее собой пространство, отмеченное редко воткнутыми в землю колышками так, что образовывался примерно ровный круг в тридцать шагов диаметром. В отличие от большой городской арены, представлявшей собой надежный решетчатый купол, тут ограда несла сугубо функцию разметки – две дюжины коротких, всего по пояс гоблину, палок, вряд ли могли защитить зрителей хоть от чего-то. Да и воткнуты они были кое-как, парой недовольных стражников минут за десять. После дуэли гоблины утащат колышки обратно в сторожку у ворот, а пустыня быстро заметет все следы поединка, будь то лунки от ограды или лужи крови. Классический гоблинский подход к обязательному делу, не сулящему особых прибылей – практичность и скорость, помноженные на полное наплевательство. Всадники замерли в седлах, остановившись у противоположных краев ристалища. Бойцы напоминали хищных птиц или змей – неподвижные и собранные, они смотрели друг на друга, почти не мигая. По их цепким, внимательным, но при этом абсолютно холодным и безразличным взглядам можно было понять, что предстоит столкновение настоящих воинов или даже, скорее, настоящих убийц. Причины конфликта и его возможные последствия уже не имели значения, прошлое и будущее были отсечены, оставляя лишь четкий и изолированный от мира момент настоящего. Между тем толстый гоблин, отдуваясь, вышел в центр арены. - Так… Бойцы меня слышат? – последовали два коротких кивка, но дуэлянты даже не посмотрели на гоблина, продолжая сверлить друг друга взглядами. - Я так понимаю, что разойтись по-тихому вы, парни, не желаете? Молчание стало ему ответом. - Ну и ладно. Я бы и не спросил, если б не все эти «параграфы», которые пишут чернильные жабы из офиса картеля. Одним трупом больше, одним меньше – пустыне все равно. Так, слушайте сюда. Сечетесь пока один не сдастся или не отъедет. Вышибли за ограду – можешь вернуться. Выскочил сам – продул. Потеряли оружие – делайте, что хотите. Кусайтесь, бросайтесь песком… Но ваши дружки новую стукалку вам не передадут, если не желают покиснуть в застенке. Так что даже не дергайтесь в их сторону. Что там еще… Ах, да. Победитель берет с покойника, что хочет, хоть до нитки обирайте. Но и за труп башка болеть будет именно у него. Хотите – платите могильщикам, хотите – договаривайтесь с дружбанами помершего, да хоть сами закапывайте мяско в пустыне. Но чтобы через час после драки трупаком тут и не пахло! Вопросов нет? Чудненько, прочистите ушки и ждите сигнала. Бегом вразвалку, словно вышвырнутая из воды жаба, толстяк-сержант покинул ристалище и, сунув в блеснувшую двумя рядами золота пасть простенький свисток, изо всех сил дунул. Удивительно чистый и высокий звук разорвал повисшую в сухом воздухе тишину, а следом за ним раздались подбадривающие крики орочьих налетчиков, к которым присоединились остальные зрители. Хань молчал, сосредоточенно посасывая свою трубку и изредка поглядывал на миниатюрные песочные часы, которые поставил перед собой. Все равно Линдис его не услышит в этом гомоне, а если бы даже и услышал, то не придал бы этому никакого значения. Холодная ярость вступившего в бой рыцаря, по его же словам, словно отсекала все, кроме обезличенной сосредоточенности и единственного желания, столь сильного, что оно стучало висках, заменяя пульс. Желания убить. И не просто убить, но вырвать и вышвырнуть врага из самого бытия, растоптать и затушить пламя его души, оставляя на месте того, кто еще недавно мог мыслить, дышать и радоваться, лишь жалкие и пугающе нелепые останки, напоминающие осколки большой фарфоровой куклы, которую, гневаясь, раздавило в кулаке по-детски капризное и жестокое божество. Впрочем, Хань не был уверен, что вся та нечестивая магия, которой накачали эльфа некроманты Плети, способна повернуть ход нынешних дел в его пользу. А дела шли, мягко говоря, не очень. Арена в тридцать шагов - почти смертельная ловушка для всадника на коне, пусть даже и мертвом. Ни набрать скорость, ни резко изменить направление движения на столь тесном пятачке лошадь толком не может, в то время как приземистый волк вообще не испытывал никаких проблем. Годы бешеных скачек по труднопроходимым лесам и каньонам, меж скал и горящих зданий, прыжки через расщелины и груды тел на полях битв – все это закалило зверя, и теперь он наслаждался дарованной опытом легкостью, с которой гонял противника по песку. Его желтые глаза светились свирепой радостью охотничьего азарта, который вселяется даже в ленивую домашнюю кошку, загнавшую в угол кормовую мышь. Не меньшее удовольствие от процесса получал и наездник. Сперва, подобно эльфийскому мастеру фехтования, в чей зал забрел неизвестный боец, налетчик проверял противника осторожными наскоками и одиночными взмахами клинка, пытаясь спровоцировать рыцаря на контратаку, в которой тот раскроется и выложит все свои карты на стол. Постепенно орк наращивал скорость атак, сохраняя при этом особый рваный ритм нападений и отскоков, который не позволял оппоненту втянуть налетчика в полноценный обмен ударами, перехватить инициативу и воспользоваться каким-либо скрытым преимуществом. Хань мог поклясться, что под лоскутом кожи, скрывающим его лицо, орк сейчас широко ухмыляется. Опыт и инстинкты воина уже просчитали для него единственный возможный исход боя и теперь, подобно тому самому фехтмейстеру, разгадавшему врага и ощутившему свое уверенное преимущество, он просто наслаждался процессом, ожидая, пока у соперника сдадут нервы, и тот допустит фатальную ошибку, ринувшись в страшную, но самоубийственную атаку. К чести рыцаря, на провокации он не поддавался и явно даже не собирался бросаться в какие-то отчаянные атаки. Хотя пандарен и не был до конца уверен, что этот всадник сейчас был именно Линдисом. Всякое выражение покинуло лицо эльфа, лишь глаза сияли гораздо ярче, чем обычно, привычное голубоватое свечение стало почти белым. От брони рыцаря расходились отчетливо заметные облака холодного воздуха, а вся правая рука, удерживающая топор, покрылась тонкой ледяной коркой, через которую проступали светящиеся линии, напоминающие сосуды. Движения эльфа потеряли всякую плавность, теперь в них сквозила отрывистая четкость хищной птицы или даже противоестественная и стремительная резкость насекомого. Взмахи его топора, отгонявшие волка и отбивавшие клинок налетчика, рассекали воздух с ошеломительной скоростью и под такими углами, что у обычного смертного не выдержали бы суставы и связки руки. Вот только сейчас Линдис был кем угодно, но не обычным смертным. Казалось, что поддерживающая эльфа бесстрастная и неумолимая энергия вечных льдов отодвинула его личность на задний план, взяв на себя управление всем телом и отбросив предопределенные природой ограничения. Лишь благодаря этой неестественной скорости реакции, выдержке и силе, вложенной в сжимающую топор руку, а также беспрекословному подчинению своего жеребца, Линдис умудрялся оставаться целым мучительно долгие две минуты. Именно этот срок уже отмерили часы Ханя. В душе пандарена поселилась уверенность, что до того, как песчинки полностью отмерят третью минуту, все закончится. Вопреки распространяемому в дешевой поэзии мнению, рукопашные схватки обычно скоротечны и лишены всякой изящности. Маневры, изучение друг друга через обмен ударами… А потом кто-то теряет терпение или решает, что узнал о враге достаточно, и мир взрывается короткой алой вспышкой насилия. Естественно, тем, кто потерял терпение, стал орк. Подбадривающие крики толпы и раззадоривающая жажда убийства швырнули налетчика в решительную атаку. Ударив волка пятками сапог (ни один уважающий себя налетчик не носил шпор, считая их признаком неумелого ездока, оскорбляющего своего зверя), орк резко изменил направление движения, оказавшись слева от Линдиса так, что конь был развернут к волку боком, и налетчик мог свободно атаковать, подобно дредноуту, таранящему вражеский корабль. Топор рыцаря, зажатый в правой руке, был бесполезен против атаки слева, оставляя того полностью беззащитным. Ни развернуться, ни перебросить топор в другую руку Линдис уже не успевал. В момент, когда волк взвился в убийственном прыжке, превратившись в размазанную черную стрелу, пронзающую воздух, Хань почувствовал, как зубы с силой вонзились в мундштук трубки. Мгновение стало вечностью, пандарен видел все так четко и ясно, словно все кадры разыгрывающейся трагедии были идеально зарисованы скрупулезным художником и выставлены в длинной, уходящей во тьму галерее в хронологическом порядке. Лишенное эмоций лицо эльфа, повернутое к врагу, озарилось неестественной и абсолютно бессмысленной улыбкой, словно кто-то крючьями растянул углы рта у мертвеца. Левая рука, отшвырнув поводья, гадюкой метнулась под правый борт накидки и вытащила оттуда гоблинскую сигнальную ракетницу. Продолжая движение, рука Линдиса направила пистолет прямо в широко раскрытую пасть атакующего волка. Рыцарь нажал на спуск и изо всей силы пришпорил коня. Все это произошло за один очень громкий удар пульса в висках Ханя. А потом время вернулось к своему течению, реальность обрушилась на пандарена оглушающим потоком, и он почувствовал, как хрустнула в его зубах перекушенная трубка. Даже взорвавшаяся прямо в пасти ракета не смогла полностью остановить распластавшегося в прыжке зверя. Но вместо того, чтобы обрушиться на противника всей своей убийственной мощью, сбивая с ног и подминая беспомощного под себя, навстречу когтям и клыкам, но дезориентированный, ослепший и оглохший от шока, волк смог лишь вскользь полоснуть когтями по крупу сорвавшегося в галоп коня. Будь на месте мертвого жеребца лучший рыцарский дестрие из штормградских конюшен, внезапная боль от пробороздивших бедро волчьих когтей заставила бы лошадь забыть про все желания всадника, которому бы потребовались драгоценные секунды и все умение работать удилами и шпорами, чтобы просто удержаться в седле. Но конь из мрачных и сырых конюшен Акеруса лишь недовольно заржал, даже не сбившись с шага, - такова была крепость невидимых цепей, которыми воля хозяина сковывала жеребца. Как опытный художник, добавляя куском угля тени к уже готовому рисунку, может полностью изменить вид и характер картины, так и сила, которую обыватели, за неимением лучшего, называют оскорбительно простым словом «тьма», своим прикосновением изменяет привычные и устоявшиеся явления, придавая им гротескность, которая пугает и возмущает зрителя своей изощренной насмешкой над бытием. Искусная кисть глумливого карикатуриста поработала даже над привычным образом «Рыцарь и его благородный конь». Что есть скакун для любого всадника? Спросите воинов со всех концов Азерота, и услышите примерно одно и то же. Верный друг, напарник, спутник в беде и радости, - так опишут своих верховых зверей и рыцарь людских королевств, и тролльский охотник за головами, и кельдорайский страж лесов. Разве что гном, восседающий на механическом страусе, всерьез задумается над ответом. Хотя кто в здравом уме будет спрашивать гнома о столь философских вещах? Но черные всадники Акеруса обычно не предлагали своим коням дружбы и не просили ее, в лучшем случае испытывая к ним привязанность и чувство собственности сродни тем, которые ремесленник испытывает к своему инструменту. Рабство, абсолютное и всеобъемлющее, основанное на безапелляционном праве завоевателя и покорителя, – вот то единственное, что ждало павших дестрие, которых подручные акерусских берейторов крючьями утаскивали во тьму своих конюшен. Впрочем, восставшие кони не плакали над своей участью, даже если бы могли – по словам Линдиса, их измененным хищным разумам такой порядок вещей казался естественным и даже в чем-то приятным, – вечная скачка через кровавые поля битв, о чем еще мечтать воскрешенному чудовищу? Благодаря этому абсолютному контролю, Линдис даже не покачнулся в седле, когда волчьи когти оставили рваные борозды в бедре его коня. А вот его соперник таким похвастать явно не мог. Промахнувшись мимо цели, волк рухнул на песок и отчаянно забился, сходя с ума от жара, что грыз его изнутри, и не в состоянии даже скулить обожженным горлом. Судя по приглушенным хлопкам и разноцветным искрам, летящим из пасти покалеченного зверя, рыцарь смерти, случайно или по злому умыслу (а может, просто из скупости), купил не самую мощную и дорогую ракету, ограничившись дешевой «хлопушкой гуляки» - популярной у завсегдатаев вечеринок моделью сигнального пистолета. В его ракету вместо одного мощного заряда умельцы засовывали два десятка взрывных шариков, разделенных перегородками и хитрой системой запалов на отдельные партии. Благодаря этому фейерверки детонировали с небольшой задержкой, украшая ночное небо не одной, а целой серией небольших цветастых вспышек. И сейчас эти цепочки взрывов, подобно рою злобных шершней, неустанно жалили нутро волка, возводя боль на все новые и новые высоты, не давая зверю втянуть хоть толику воздуха. Но бешенные волчьи кульбиты были скоротечны – не успели еще закончиться все взрывы в его пасти, а бедняга уже рухнул на песок, вздымая вокруг себя серые облачка пыли, и застыл бесформенной кучей черной шерсти, – мертвый или потерявший сознание от невыносимой боли. Орку же повезло явно больше, чем его питомцу. Любой наездник скажет, что ослепленный болью конь – худший кошмар своего всадника. Запутавшийся в стременах кавалерист в лучшем случае отделается ушибами и раздробленной стопой, а в худшем… Хань однажды пытался, как мог, облегчить муки человека, которого раненый конь сперва проволок по земле добрую сотню шагов, а потом еще и рухнул сверху всей своей закованной в броню тушей. Ноги бедняги гнулись во все стороны как макаронины, словно в них никогда и не было костей. Все, чем пандарен смог помочь умирающему, так это влить ему в глотку полную флягу рисовой водки. Налетчик же, по старой традиции дренорских кланов, ездил без стремян, полагаясь на свое чувство баланса, силу ног и взаимопонимание с волком. Поэтому при первом же приземлении, даже не пытаясь удержаться, орк буквально вылетел из седла, закувыркавшись по песку и, к своему стыду, выпустив клинок из рук. Но как только инерция движения закончилась, налетчик резво, хотя и несколько неуклюже вскочил на ноги. Левая рука бессильно повисла плетью, видимо, при падении вся сила первого удара о землю пришлась на левое плечо зеленокожего. Наплечник и объемная мускулатура спасли орка от наихудшего исхода, но, даже если он отделался ушибом, какое-то время ему придется обходиться одной рукой. Воин кинул быстрый взгляд на еще дергающееся тело своего волка. Вздрогнув и сдавленно рыкнув, орк смог отвернуться от жуткого зрелища и рванул к отлетевшему в сторону тесаку. Хань невольно проникся уважением к налетчику. Годы битв и лишений закалили воина, благодаря чему орк смог обуздать и загнать поглубже и боль в разбитом плече, и рвущую сердце печаль об утраченном друге. Неискушенный зритель может упрекнуть налетчика в равнодушной черствости, но всякий, кто хаживал красной тропой войны, лишь одобрительно кивнет, отдавая дань уважения воле и опыту орка. Чтобы достойно оплакать павших, нужно выжить самому, первым же делом изгнав из себя на время обессиливающую слабость, порожденную скорбью. Решай проблемы настоящего, иначе будущее не наступит. Проблема же орка, именуемая «Линдис Зимняя Ночь», почему-то не спешила воспользоваться плодами успеха. Отбросив дымящуюся ракетницу, эльф одним движением поводьев пустил коня вдоль границы ристалища, постепенно переводя его сперва на рысь, а потом и на размеренный шаг. Подъехав к оброненному топору, рыцарь спешился и, расслабленно закинув оружие на плечо, развернулся к врагу, который также вернул себе утраченный тесак. Оба бойца теперь стояли боком к Ханю, и острое зрение пандарена позволяло различить мельчайшие детали разворачивающейся драмы. Черты эльфа смягчились, а глаза вновь сияли мягким синим светом. Наполнявшая его энергия и холодная сосредоточенность, которые Хань, за неимением лучшего термина, называл одержимостью, покинули рыцаря как воздух покидает пробитый гоблинский шар. Во всей позе Линдиса не чувствовалось и капли враждебности, он склонил голову на бок, поднял бровь и тепло улыбнулся, словно приглашая врага посмеяться над удачной шуткой судьбы, которая, следуя свой капризной и непредсказуемой натуре, подобно шулеру, одной картой поменяла казавшийся очевидным расклад. Не переставая улыбаться, рыцарь красноречиво бросил взгляд на песок за ограждающими ристалище колышками, без слов высказывая очевидное предложение. Налетчик обухом тесака приподнял лоскут кожи, прикрывавший его лицо, и сплюнул сгусток смешанной с кровью слюны далеко перед собой, после чего взмахнул клинком, подняв его в защитную позицию. Ответ не менее очевидный и красноречивый, чем заданный вопрос. Эльф удовлетворенно кивнул, словно подтверждая свои мысли и ожидания. Перехватив топор двумя руками, дуэлянт практически скопировал позу врага, выставив вперед левую ногу и перенеся на нее вес тела. Его рот приоткрылся чуть шире, растянувшиеся губы обнажили два ряда зубов, превратив улыбку в оскал. Рыцарь начал глубоко дышать, втягивая жаркий воздух через рот и выдыхая хорошо различимые холодные облачка, словно издевательски пародируя тяжелое дыхание еще не оправившегося до конца орка. Линдис дышал все глубже, чаще и громче, его лицо утратило не только прежне расслабленное дружелюбие, но и вообще любую осмысленность, а синее свечение глаз потемнело, постепенно приобретя насыщенный багровый оттенок. Громкое дыхание перешло в крик, резко сорвавшийся в вопль, достойный баньши, от которого заметно вздрогнули и отшатнулись даже стоявшие у ограды стражники. Но если крик мертвой девы переполняла скорбь, тоска и ужас, то вырвавшийся из груди Линдиса вой обжигал раскаленной добела незамутненной яростью и всепоглощающей жаждой разрушения, которые, словно волна расплавленного металла из расколовшегося тигля, испаряли на своем пути любые возводимые разумом препятствия. Знатоки темных искусств называли это состоянием Истерии – высвобождением жажды разрушения, клокочущей в крови. Кратковременный пожар ярости, разгоравшийся внутри, пожирал ресурсы тела как топка гоблинского паровоза уголь, взамен, подобно все той же топке, наполняя рыцаря неудержимой, требующей немедленного выхода, силой и скоростью. Линдис, со свойственной синдорай поэтичностью, именовал свой вопль «Хвалой богу войны». Хань, в свою очередь, с характерным для пандарена философским взглядом на жизнь, всегда замечал, что Азероту несказанно повезло – в нем нет бога, способного ответить на такое воззвание. Опьяненный дарованной Истерией яростью, эльф рванул к зеленокожему, словно вырвавшийся из загона арены бык, доведенный до безумия ударами и уколами жестоких укротителей и жаждущий выплеснуть свою злобу на первого, кто попадется ему на глаза. Первый рубящий удар топора, жуткий, но совершенно бесхитростный, налетчик успел заблокировать вскинутым тесаком, после чего впечатал левое плечо в грудь атакующего, сбив эльфа с ног. Удар явно отозвался ошеломительной вспышкой боли в поврежденном плече, поскольку орк сдавленно зарычал и принялся трясти головой, теряя драгоценные мгновения для собственной атаки. Толчок в грудь, сбивающий с ног, и последующий за ним удар спиной об землю надежно вышибают из легких воздух, а из головы – любые мысли, оставляя упавшего оглушенным и абсолютно беззащитным на непозволительно долгое для жестокого боя время. Но Линдис не нуждался в дыхании, в его разуме, как зверь в клетке, билась вызванная Истерией злоба, а посему непродолжительный полет и жесткое приземление не произвели на него особого впечатления. Немного проскользив спиной по песку и обретя устойчивую точку опоры, рыцарь, словно не ощущая веса доспехов, одним слитным движением сперва перевернулся, вставая на четвереньки, а потом, распрямившись, поднялся на ноги. Встряхнув головой, синдорай оскалился, перехватил топор двумя руками и обрушил на врага целый шквал диких ударов - беспорядочных, не складывающихся в связки и не имеющих ритма, но от того еще более трудных для отражения. Топор несколько раз столкнулся с отчаянными защитными взмахами тесака, однако одной рукой не остановишь такой натиск, даже если она принадлежит орку. Клинок налетчика все медленнее взлетал в немеющей от ударов руке, поэтому зеленокожему приходилось все больше полагаться на работу ног, отступая и уклоняясь от рассекающего воздух лезвия. Но покалеченное плечо и беспомощно болтающаяся левая рука подводили воина, нарушая привычный баланс тела, замедляя его на те доли секунды, которые разделяют жизнь и смерть. Очередной удар топора отбросил поднятый в нетвердой защите тесак в сторону, заставив налетчика сделать шаг назад. Рыцарь не стал поднимать оружие для нового взмаха, тем самым давая противнику драгоценные мгновения для восстановления защиты. Правой рукой Линдис перехватил древко обратным хватом и, из нижней позиции, куда его увел предыдущий взмах, коротко, по-копейному, ткнул в лицо врага длинным шипом, венчавшим оголовье топора. Пробитый насквозь лоскут кожи, прикрывавший орочью морду, не позволял зрителям оценить серьезность раны, но хлынувшая из-под него кровь и булькающий хрип не оставляли места для сомнений. Отшвырнув тесак, воин схватился за лицо здоровой рукой, остатки его воли, инстинктов и разума, что не погасли в алой вспышке боли, заставляли его держаться его на ногах и пятиться назад. Как заправский дровосек, Линдис завел топор за плечо и, вложив в удар всю мощь своего тела, рубанул по внешней стороне левой ноги врага, попав точно в коленный сустав. Небольшое лезвие не могло отрубить ногу начисто, но этого и не требовалось – хорошо заточенный металл вошел глубоко, застряв в разрубленных костях и хряще. Линдис вцепился в древко, дабы инерция падающего тела не вырвала оружие из его рук. Несколько мучительно долгих мгновений рыцарь пытался освободить свой топор, в то время как совершенно спятивший от боли орк извивался на песке, его беспорядочные судороги лишь крепче зажимали лезвие в ране. Потерявший терпение Линдис наступил на раненую ногу орка, прижав ее к земле, и, игнорируя рвущий уши вопль, одним рывком выдрал топор из раны. Поудобнее перехватив оружие, эльф обрушил на поверженного врага шквал бесхитростных в своей дикой свирепости ударов. Недостаток размера и веса черный топор с лихвой компенсировал скоростью и острой лезвия, буквально измельчая орочье тело в кашу. Казалось, что стремительно поднимающийся и опускающийся полумесяц рассекает саму плоть реальности, оставляя за собой кровавые росчерки в воздухе. Внезапно эльф прекратил свою безумную мясницкую работу. Левой рукой он выхватил из месива, в которое превратился его враг, какой-то неопознаваемый комок плоти и, подняв его над головой, с воплем примитивного торжества, раздавил как перезревший фрукт, радостно подставив лицо брызгам. Оцепеневший Хань, как зачарованный змеей кролик, не мог отвести взгляд от развернувшегося перед ним кошмара. Его разум, словно пытаясь бороться с ужасом увиденного, не мог не отметить особую иронию: больше всего Линдис сейчас напоминал дикого тролля, впавшего в кровавый религиозный экстаз на жертвоприношении очередному жестокому лоа своего племени. У рыцаря смерти нашлись бы ядовитые, исполненные презрения, слова для всех и вся в Азероте, но мало что бывший интендант Соколиной стражи ненавидел более страстно и горячо, чем племена троллей и их причудливую и жуткую смесь магии и верований. Меж тем синдорай вскинул свой топор во всем очевидном жесте триумфа. Все руны на оружии мерцали яростным карминовым светом, казалось, что топор дергается в хватке владельца, словно бойцовый пес, которого в разгар драки хозяин схватил за ошейник. Впрочем, зная, насколько разрушительный побочный эффект производит Истерия, Хань вполне допускал, что дрожь оружия вызвана накатывающим на рыцаря иссушением и усталостью, с которыми не способно бороться даже лишенное привычных ограничений тело восставшего мертвеца. К неподвижному, словно памятник чудовищной победе, рыцарю, осторожно приблизился гоблинский десятник. Пухлые пальцы, унизанные кольцами, нервно сжимались на рукояти булавы, заткнутой за пояс, но, судя по настороженному взгляду и подчеркнуто аккуратным шагам, толстяк не питал иллюзий относительно своей способности противостоять опьяневшему от крови рыцарю Черного клинка, если что-то пойдет не так. А «пойти не так», как знал пандарен, могло что угодно. Даже самый добродушный и сдержанный воин, если его разум еще не полностью вынырнул из алых пучин боевой ярости и азарта, может взорваться потоком неконтролируемого насилия в ответ на безобидное слово и жест, а уж рыцарь смерти, в котором только что бесновалось пламя разрушительного заклинания, по предсказуемости мог сравниться с гоблинским механизмом, назначения которого не знает даже сам создатель. Но свирепое, раскаленное почти добела пламя в глазах Линдиса превратилось в тлеющие огоньки придушенного гнева, а его брови сосредоточенно сошлись на переносице, когда он бросил взгляд на подошедшего гоблина. Рука с топором опустилась, древко оружия удобно улеглось на плече рыцаря. - Мы… Все? – разум еще не до конца вернулся к Линдису, дурманящая ярость, сражаясь с пытающейся обуздать ее волей, путала мысли, мешала связно говорить, каждое слово эльф с трудом выталкивал из непослушных губ. - Ну… Кхм… Надеюсь. Толстый гоблин вопросительно глянул на мрачную банду налетчиков. - Парни, мы все? Обмен взглядами среди соратников павшего был столь же красноречив, сколь и короток. Покрытый татуировками здоровяк, еще раз посмотрев на изуродованные останки соратника, медленно, словно мучительно преодолевая свою натуру, кивнул. - Ну и ладненько. Тады сами тут решайте, все как я говорил – через час тут все должно быть чистенько-песочненько. Эй, жабы, вытаскивайте колышки! Одним взмахом руки и обжигающим взглядом Линдис остановил уже набравшего в грудь воздуха пандарена. Отшвырнув топор, дрожащими руками эльф в спешке попытался расстегнуть подбородный ремень шлема, но пряжка и хвостовик не поддавались влажным непослушным пальцам. Бессловесно рыкнув от нетерпения и раздражения, эльф обеими руками схватился за ремень, просунул под него пальцы и дернул. После четырех отчаянных попыток язычок пряжки с хрустом переломился, и сорванный с головы шлем полетел в песок. Полночно-синие, с несколькими седыми прядями волосы рыцаря оставались абсолютно сухими, но эльф, по неистребимой привычке, оставшейся от прежней жизни, провел по ним рукой, словно желая смахнуть лишний пот. Линдис коршуном набросился на мешок со своими вещами, доставая и безжалостно отшвыривая разнообразный скарб. Оселок, тугой моток дорогих бинтов, подозрительного вида свитки – все падало в песок, как не имеющий ценности мусор. Хань и вернувшийся вслед за хозяином скакун безмолвно наблюдали за творящимся разорением. Наконец из недр мешка появились три пузатенькие глиняные фляги, примерно по пинте каждая. Пальцы эльфа, все еще отплясывающие тарантеллу, вновь подвели хозяина, когда он попытался вытащить деревянную затычку из первого сосуда. Линдис пугающе напоминал отчаянно нуждающегося в своей отраве пьянчугу, а потому долго не думал над решением проблемы – резким движением он просто отломил горлышко фляги и буквально впился в нее, игнорируя острые края, режущие ему губы и язык. Густая розовая жидкость стекала по его подбородку. В нос Ханя ударил жирный аромат с металлическими пряными нотками. Опустошив первую флягу, рыцарь удовлетворенно вздохнул, облизал обильно кровоточащие губы и потянулся за второй. Движения эльфа стали более плавными и размеренными, дрожь унялась, эту флягу он опустошал уже медленнее, растягивая удовольствие. Открыв третью, он наконец соизволил взглянуть на пандарена. Глаза Линдиса снова блестели холодной синевой, а правая бровь насмешливо приподнялась. - Верблюжье молоко с кровью. Пустынники предпочитают его любому зелью лечения, хлебают с малолетства и по любому поводу. Конечно, есть варианты и получше, - эльф кинул быстрый взгляд на исходящие паром останки своего противника. – Но в этот раз как-нибудь перебьюсь детским питанием. - Это было обязательно? - Что «это»? - Все это безобразие, - Хань выразительно оглядел заляпанного кровью друга, потом кивнул в сторону трупа. – Я ожидал, что ты выкинешь какой-то фокус, но сперва твоя ракетница, потом это… это… непотребство, да еще и перед глазами толпы. Ты бесчестно и зверски убил брата по Орде, нажил себе врагов, и заработал себе дурную славу на весь город. И все это еще до обеда. Ты вообще подумал, как это все отразится на нашем деле? Линдис хмыкнул, отхлебнул из третьей фляги и слегка потряс головой, словно сокрушаясь о чем-то. - Медвежонок, хоть изредка пытайся обуздать свою бухгалтерскую сущность. Ты видишь числа, складываешь их и подбиваешь очевидный баланс, из которого делаешь столь же очевидный вывод. Но даже не пытаешься заглянуть за рамки пергамента и чернильных значков. Я всегда тебе говорил, что торговля – это фантазия, идеи и неочевидности. Пока ты этого не поймешь – дворца как у мерзкой жабы Галливикса тебе не нажить. - Ну знаешь… - Ты, кстати, не забыл, что, вроде как, в мои секунданты записан? Наши новые друзья тебя уже ждут, – Эльф лениво ткнул пальцем в сторону трупа, возле которого застыли соратники павшего. – Скажи им, что тело и все пожитки этой обезьяны они могут забирать, трофеи мне не нужны. Деньги на похороны… Можешь предложить, но они не возьмут. Надеюсь, соболезнования им выражать ты не намерен? - После того, что ты натворил? С тем же успехом Сильвана может послать ночным эльфам открытку «Неудобно с вашим дубком вышло!». Каркающий смешок вырвался из груди Линдиса. Отбросив опустевшую флягу, эльф запустил руку в распотрошенный мешок и выудил оттуда кривую иглу с продетой через нее толстой нитью. Синдорай полностью сосредоточился на ранах своего коня, давая понять Ханю, что разговор окончен. Мертвый дестрие даже не шелохнулся, когда Линдис не слишком деликатно вонзил иглу в его круп, мелкими стежками стягивая края глубоких порезов, оставшихся от волчьих когтей. Казалось, что конь пребывает в редком для него состоянии благостного удовлетворения. Пандарен мельком отметил, что конская морда измазана кровью и кое-где к ней прилипли длинные черные волосинки. - Знаешь, из какого-нибудь луносветского ресторана тебя бы выгнали за такой заказ. Линдис оторвался от полной миски крупно нарубленного сырого мяса и потрохов, густо пересыпанных солью и черным молотым перцем. - Знаешь, именно поэтому я люблю дешевые гоблинские кабаки. Тут тебе приносят сугубо то, за что ты заплатил, а мнение поваров и прочей прислуги я обычно не заказываю. Прекрасные заведения, одним словом. Еще б тут поменьше гоблинов было... - Отличная идея, но давай не так громко. Я бы хотел тут выпить еще пару-тройку кружек пивка, причем желательно, чтобы в нем не было всяких «сюрпризов» от повара и прочей прислуги. Эльф, пожав плечами, согласно кивнул и легонько чокнулся своим кубком с деревянной кружкой, которую сжимал в лапе Хань. Черный напиток Линдиса мощно пах солодом, апельсинами и особенно – свежей кровью. По всей видимости, кровь принадлежала той же неудачливой зверюшке, чье неузнаваемое мясо наполняло миску рыцаря. Пандарен молча возблагодарил свою привычку не есть на ночь – запихнуть в себя хоть что-то, глядя на то, как Линдис с вурдалачьим аппетитом поглощает смердящее кровью сырое мясо, было бы невозможно. Незаметно оглядевшись, Хань убедился, что трапеза его партнера не вызывает восторга у прочих посетителей кабака. Но на данный момент все ограничивалось лишь наполненными опаской мрачными взглядами. - Линдис, мне кажется, засиживаться нам не стоит. Давай еще по одной и пойдем к себе, пока солнце не совсем село. Синдорай откинулся на спинку стула и громко фыркнул. - Мой пушистый друг, что я говорил сегодня? - Много чего. Я бы даже сказал – много лишнего, с далеко идущими последствиями. - Медвежонок, ты правда думаешь, что я заварил кашу, которую мы можем не расхлебать? - Я почти в этом уверен. - Ладно, ты прекрасно понял, что я имел в виду, но раз тебе так уж хочется… Ваша честь, я готов столкнуться с выдвинутым против меня возмутительным и лживым обвинением. По пунктам, прошу Вас! - Для начала, ты мог вообще не доводить дело до дуэли, просто уступив чертову кружку. - Мог. Вот только ты забыл, как Черный клинок «любят» по всему Азероту. Дашь разок слабину – и сам не заметишь, как окажешься в навозной куче. А я, если ты не помнишь, еще твой партнер и страж. Ты хочешь, чтоб весь город узнал, что страж твоего каравана не может отстоять даже свою кружку пива? - Складно. Допустим. Но можно было его не убивать. И не надо говорить что-то вроде «он сам сделал свой выбор». После того, как он расшиб плечо, у тебя были полностью развязаны руки. - Есть такое. Но знаешь… - эльф задумчиво прожевал еще один кусок мяса. – Мне просто не хотелось оставлять эту обезьяну в живых. - Не хотелось?! - Ага. - Прелестно. А как же эти все твои пламенные речи про дуэли, которые «подрывают мощь Орды»? - Хань, а ты разве не жалуешься на дождь, прекрасно зная, что он от этого никуда и никогда не денется, что он был, есть и будет? Не находя нужных слов, пандарен предпочел взять паузу, отхлебнув из своей кружки. Белое вино своей прохладной кислотой одновременно бодрило и успокаивало, приводя возмущенный рой мыслей в порядок. - Линдис, очень тебя прошу, скажи, что для кровавой бани, которую ты устроил, была причина повесомее, чем твой сиюминутный каприз. Нам с тобой еще предстоит обратная дорога до Оргриммара, и я бы хотел спать спокойно, не думая о переменах твоего настроения. Син’дорай хохотнул, и успокаивающе хлопнул друга по плечу. - Хань, если бы ты согласился опробовать на себе Истерию, то даже не знал бы, как начать думать, чтоб додуматься до такого вопроса. Это кипящая кислота, текущая в твоих венах, стая ненасытных крыс, вгрызающихся в твое нутро. Многие считают, что это всего лишь приступ ярости. Но нет. Это стрекало, хлыст, который гонит вперед, обещая, что твоя боль станет легче, когда ты заставишь других биться в агонии. А ярость… Ее вызывает вовсе не жажда крови. Тебя доводит до безумия мысль, что кто-то имеет наглость не страдать, пока ты горишь изнутри. Ну а потом она бесследно исчезает, как дренейская шлюха по утру, и ты остаешься наслаждаться надорванными мышцами, лопнувшими сосудами и пустотой в душе и брюхе. Если, конечно, под рукой нет нормального лекаря или изрядного запаса зелий. И начинается… Все это, - эльф указал на свою еду. – Нужна кровь, жизненная сила, и тебе абсолютно все равно, откуда она возьмется. - Я думал, тебе просто нравятся подобные блюда. - Сейчас – они просто великолепны, я не променяю эту нарезку и пойло на весь стол регента Луносвета. Но обычно я предпочитаю, чтобы мясо хотя бы недельку отвиселось, а кровь добавляли в горячий шоколад, а не в пиво с цитрусами. - Хорошо, я понял. Истерия - крайне неприятная штука, и что из этого следует? - Поправлю – столь же эффектная и эффективная, сколь и неприятная. Когда ты договаривался с дружками этого зеленого о похоронах… Я готов платить за твое вино весь вечер и еще неделю вперед, если на их мордах не было чудесного макияжа из смеси ненависти, злобы, неуверенности, страха и смущения. - Пожалуй, мне придется платить за вино самому. Но это не отвечает на мои вопросы, к тому же, где гарантия, что они не ждут тебя в переулке за стенкой этого кабака? - В полдень ты мне сказал, что я убил собрата по Орде бесчестно и зверски. Зверски? Определенно. Бесчестно – лишь отчасти. У синеньких с таким строго, судьи и секунданты могут предварительно обыскать бойцов. Естественно, в Орде такое невозможно – у нас не потерпят, чтобы тебя шмонали и заставляли биться по какому-то писаному кодексу или регламенту. А гоблинам просто все равно. Так что правила или обычаи прямо не запрещают использовать все, что у тебя имеется, и эта хлопушка даже за оружие не считается… Но от подобных хитростей в Орде давно уже придумали эффективное лекарство. Ты можешь выиграть один поединок, но друзья проигравшего тут же бросят тебе новые вызовы. И на сколько хватит сил и запаса хитростей? Сомневаюсь, что я, даже на своих условиях, вытянул бы полдюжины боев с таким гориллами. А умирать в этой пустыне я ну никак не планировал, так что… Видел когда-нибудь, как надувается жаба? - То есть ты просто решил нагнать на всех жути. - Именно. Многие готовы умереть в бою, в Орде это вообще само собой разумеется, но, когда смерть предстает в виде озверевшего ублюдка с топором, желающего порубить тебя в равномерную кашицу, уверенность в себе и боевой дух куда-то пропадают. С безумцами вообще никто связываться не хочет, уж больно такая встреча пугает своей жуткой непредсказуемостью. К тому же, - Линдис хищно ухмыльнулся, продемонстрировав окровавленные зубы с застрявшими в них волокнами мяса. - Я бы не сказал, что в данном случае это откровенно пустой блеф. Пандарен взял паузу в разговоре, одним бесконечно долгим глотком опорожняя кружку. Отставив опустевший сосуд в сторону и затянувшись ароматным дымом из новой деревянной трубки, Хань вернулся к наиболее волнующему его вопросу. - Ладно, не буду делать вид, что меня совсем не беспокоит твой подход к решению проблем, но сейчас я больше волнуюсь насчет последствий. Спрошу еще раз. Что если твои новые друзья ждут тебя в темном переулке за этим кабаком? И, что гораздо хуже, – и меня заодно? - Исключено. Будь в этой банде какое-нибудь отребье из Подгорода – я бы до самых Степей спал в кирасе. Но ты видел их татуировки и шрамы? Это орки старой закалки, если они не бросили вызов сразу, то жаться по темным углам с гарротой уж точно не будут. Хотя, на всякий случай, не выбрасывай из головы их метку. Оказаться с ними в одном строю я бы не хотел. - Могут не удержаться от искушения ткнуть в спину в сумятице боя? - Могут внимательно смотреть в другую сторону, когда тебе понадобится помощь. Короче говоря, выброси их из головы. А касательно последствий… Знаешь, мне полагается если не премия, то, как минимум, еще пара кружек за твой счет. - Под конец этого чудесного дня ты еще решил запустить свои пальцы в мой кошель? Одна кружка нормального пива, а не твоего «коктейля» с двойной ценой «за эксклюзивность напитка». И то, если сможешь меня поразить. - Ну хотя бы твоя хватка на кошельке никогда не ослабевает. Это уже обнадеживает, чего не скажешь о твоей внимательности и воображении. Глянь на болванов за соседними столиками. Можно даже в открытую. Что видишь? - Мы явно им не нравимся. Или твой ужин, во всяком случае. - Ага. Не спорю, моя тарелка выглядит и пахнет слегка возмутительно для тонкого вкуса местной публики. Ведь эти гурманы собрались здесь, чтоб вкусить редкий и элитный напиток – выдохшееся разбавленное пиво, которое хозяин этой дыры под вечер отдает за полцены, чтоб не выливать в канаву. В любой другой день сии господа уже предложили бы проводить нас к выходу, попутно постаравшись избавить нас от непомерной тяжести наших кошельков. - Но сегодня никто не хочет повторить судьбу твоего визави? - Именно. Более того, отразившись от стен этого городка, эхо моего выступления многократно усилилось. Уверен, в каком-нибудь уголке даже этого кабака уже рассказывают, как я загрыз беднягу и рвал его мясо голыми руками. Да… Сидит Малфурион на парковом дереве и дроч… - Что?! - Ничего, просто затасканный анекдот вспомнился. Ну так что? Я заслужил твою щедрость? Хань поднял лапы, уступая доводам партнера. Через минуту перед эльфом уже исходила пеной кружка ароматного темного пива. - Одна кружка… Всего одна за мои труды… Ладно, надеюсь, когда наш караван выйдет из Танариса, твоя щедрость, подстегиваемая благодарностью, будет поистине грандиозной. - И за что же я буду тебе благодарен? - За гладкую и безопасную дорогу. У стен этого города есть уши, а у окрестных барханов – глаза и куча голодных ртов. Путь в Прибамбасск через местные пески обошелся без происшествий, потому что в караване было четыре десятка охранников и два пироманта. На обратную дорогу с нами осталась от силы дюжина, потому что один пушистый торгаш решил сэкономить. - Две повозки, по сундуку на каждой… - «… дюжины охранников вполне хватит!». Это я уже слышал сотню раз, и спорить с тобой в сто первый у меня нет ни сил, ни настроения. И так знаю, что ты и гроша не дашь - каждую монетку из этих сундуков ты уже заранее распределил. Но теперь оно и не нужно. Если мы уйдем, как планировали, послезавтра на рассвете, проблем с местными головорезами не будет. - Думаешь, слухи о твоей выходке их отпугнут? - Уверен. Слава – товар скоропортящийся, но на пару дней ее хватит. К тому же, в толпе бездельников, пришедших поглядеть на драку, совершенно точно были члены пустынных шаек или хотя бы их стукачи из местной шпаны. - Нам не хватает бюджета на охрану, ты целую неделю пытаешься вытряхнуть из меня последние деньги на нее, а потом внезапно случается дуэль, которая так удачно решает эту проблему, - Хань пристально воззрился на рыцаря. – Не то, чтобы я тебя в чем-то подозревал… Линдис не ответил на повисший в воздухе вопрос. Его лицо скрылось за ободком пивной кружки, но насмешливый взгляд холодных глаз и лукаво приподнятая бровь были достаточно красноречивы.