Нарушенная грань

      Микки не выходил из его головы. Грубый, ворчливый, неотесанный парень с вечно обкусанными, теплыми и мягкими губами. Губами, которые Йен целовал всего пару дней назад. А теперь, вероятно, никогда больше не сможет. Его Микки. Родной. Любимый. Потерянный.       У Йена свело нутро при таких болезненных воспоминаниях. Парня начало трясти. Внезапно накатило ощущение, что желудок просто вывернет наизнанку, прямо тут, в магазине, где он завис, крепко ухватившись за тележку с продуктами. А всего лишь и стоило случайно зацепиться глазами за пачку дешевых Мальборо на кассе. Любимая марка его сигарет. — Молодой человек, подошла ваша очередь. У вас все хорошо? — добродушная бабуля сзади дотянулась до плеча крепко сложенного парня и аккуратно похлопала по нему, пытаясь обратить на себя внимание. Йен не помнил своих последующих действий, и того, как он добрался домой.

***

      С момента возвращения, после неудачной попытки бегства в Мексику, прошло пару недель. У Галлагера создавалось ощущение, что с каждым днем внутри ломалось с треском все больше костей. Они пронзали своими острыми кусками органы, насквозь дырявили сердце, и, в это же время, под остальными костяными обломками, умирая, задыхалась душа. Тело ныло, сопротивляясь любой деятельности. Смысл жизни, словно растаял в болезненном мареве бесконечного «дня сурка».       А мог ли этот самый смысл жизни смотреть на него блестящими от наката эмоций, голубыми глазами, где плещется разочарование и искренняя, давящая любовь? Могли у смысла жизни дрожать губы, чесаться от злости нос? Есть ли, у этого ебаного смысла, татуировки на пальцах, грубо выбитые, будто бы в спартанских условиях, пастой от ручки, залитой в иголку разового шприца? Мог ли смысл вдарить ему, Йену, в челюсть так, чтобы чудом остались целыми зубы? Мог после этого самостоятельно прикладывать к скуле прохладное полотенце с извиняющимся видом? Мог целовать так, что попросту наивно кружилась голова и подкашивались ноги?       Да, мог. У Йена Галлагера смысл жизни определенно делал все эти вещи. Имел в себе живой, далеко находящийся за границей Америки образ, который он проебал в самый последний момент. В тот самый, когда на него неотрывно смотрела пара пленительных, влюбленных глаз. А Йен решил, что та жизнь, где есть смысл — не его. Лучше всего жить там, где смысла нет. Где…да ничего, в принципе, нет. Ведь жизнь в Мексике с любимым человеком не для него, верно? Он же не такой? «Самое лучшее и логичное решение в твоей жизни, да, Галлагер?» — самому парню было непонятно, смеется ли это он сам над собой или кто-то поселился в его безмозглой башке.       А вообще так-то и плевать. Даже если это сверчок-Джимини из Пиноккио, случайно забравшийся через ухо, что не видит необходимости в пробуждении хоть какой-либо совести. Наверняка думает, что ее и нет вовсе в этой голове. И потому просто издевается. — Йен, ты точно не хочешь поговорить?       Взволнованная Фиона давно заметила очень тревожащие перемены в брате. Да и предполагала, что они наступят совсем скоро. Ведь именно она случайно, встав ночью, обнаружила его, тихо плачущего в прихожей. Ее любимый братишка Йен был высоким крепким парнем, но в этот момент он показался чертовски маленьким, пока сидел сжавшись, крепко обнимая собственные согнутые колени. И Фи знала, точнее, догадывалась, кто стал тому причиной. И упорно не могла понять, что жизнь Йена плотно сплетена с Микки Милковичем. Он, как раз, не тот, кто разрушал Йена и его будущее.       А тот, кто создавал. Или должен был создать. Только тогда Йен понастоящему смог бы стать счастливым. И совершенно неважно, насколько сложны были эти отношения. Они бы со всем справились.       У самой-то Фионы навалилась куча проблем, в виде личной жизни и долгих, нудных смен в кафе, так что дома она почти не бывала. Приходя сюда и пытаясь увидеть хорошие перемены в жизни собственной семьи, Фиона ничего не находила. Напротив, оказывалось, что радоваться элементарно нечему. Эгоистично хотелось развернуться и сразу же уйти, оставляя дом со всеми его жильцами. Не оборачиваться. Вот и нет проблем. Но сейчас девушка видела, как ее брат старался, хотя и совсем неубедительно, увлеченно смотреть слабо мерцающий телевизор. При этом выглядел совершенно безучастным. Девушка корила себя за собственную эгоистичность. Йену сейчас наверняка было хуже, чем ей самой. Фи представить себе не могла какая жесть творилась у ее брата в голове. Но и не могла все просто так оставить. — О чем говорить? Если бы хотел — поговорил, — Йен был слегка заторможен, по этой причине отвлекся от «просмотра» телевизора не сразу. — Ты так на меня смотришь, будто пытаешься понять: в чем я проебался. А у меня, типа, все замечательно. Хорошая работа, новые…интересные знакомства, дома все спокойно, если можно так сказать. Что именно должно быть не в норме?       Фиона видела, что жизни, стремления к чему-то, в глазах брата нет. Он говорил о классной работе, о новых знакомствах, о хорошем положении вещей… Фи прекрасно знала, что Йен искренне любит, к примеру, свою работу, но все же во все это совсем не верила. Да что уж там, Йен не упомянул здесь своего парня Тревора, который, вроде как, должен был поменять что-то в положении вещей. И менял, наверное, пока Микки Милкович не решил сбежать из тюрьмы. Фи прекрасно понимала, что ее брат, в данный момент просто существует. Наверняка еще и таблетки не пьет больше.       В принципе, по его слишком побитому состоянию это было хорошо заметно. Не каждый здоровый человек вынесет такое дерьмо спокойно, без успокоительных в кармане. А здесь был Йен, имеющий психическое расстройство, которое, с отсутствием должного лечения, проявлялось очень часто, будто по щелчку пальцев. — Это из-за Микки, да? Что у вас случилось? Я так понимаю, ты не послушал меня тогда, да? Вы виделись. А потом ты куда-то уехал, — девушка заметила, как взгляд Йена стал еще более пустым и тоскливым, чем был до того. Она прикусила язык, но было уже так-то поздно. — Я все проебал, Фиона, — на выдохе Галлагер упал головой на спинку дивана и устало всмотрелся в потолок. — Я его проебал. И теперь не знаю, как без него жить. Меньше минуты назад он говорил, что у него все замечательно.

***

      Это был худший месяц Йена за последнее время. Наверное, даже за всю, не слишком длинную жизнь. Тараканы в голове расплодились сильнее, ненависть и пренебрежение к себе нарастали, сил делать что-либо не было вообще. И Йен даже не задумывался, что не так, считая свое состояние абсолютно оправданным. Возможно, так оно и было бы, только полностью здоровые люди, в его случае, именно так себя не ведут. Не находят крайностям еще большие крайности и не утопают в таком пренебрежении к себе, когда в обычном состоянии себя любят. А Йен себя любил будучи адекватным, даже в скверном настроении. Сейчас ему думалось, что лучшее решение, которое он мог бы принять по отношению к себе — это лечь на рельсы поезда.       Он все еще этого не сделал просто потому, что не было сил выйти из дома. Галлагер ощущал себя совершенно опустошенным. В кровати целыми днями не лежал, как бывало обычно в депрессивной стадии его расстройства, но и в поведении все равно нормального было мало. Йен не чистил зубы, не брезговал, видя грязный стульчак, не мылся, не ел, не выходил из дома, не пил лекарства. Ничего не делал кроме редких перемещений по комнате. Но обычно он находился в одном положении. Лежал, сидел, смотрел в потолок. Так и пролетали абсолютно бессмысленные дни.       Из семьи в его жизнь никто не встревал. Им было плевать, либо они знали, что бесполезно давать советы, либо же все слишком увлеклись своими проблемами. Скорее всего, все вместе. Сейчас никому не было дела до него. Обратили бы внимание на Йена и корили бы себя, наверное, только в случае его самоубийства. Он сам же сделал бы это не для того, чтобы о нем вспомнили, а просто потому, что элементарно не хотелось жить самому.       Лежа на кровати, он вспоминал тяжесть тела Микки, когда тот сидел верхом на нем. В один из таких моментов они долго, чувственно целовались, лаская друг друга просто руками под одеждой и этого им было всецело достаточно. Они наслаждались единением и любовью, даже секс ушел на второй план в тот момент. Им хотелось быть вместе, с верой в то, что так будет всегда, и никто им не помешает. Пока они целовались, в голове Йена воодушевлённо звучало: «Мы сможем, мы будем вместе и плевать, кто там что думает. Я никуда его не отпущу».       И через несколько лет, Йен Галлагер, отпустил Микки одного через границу в Мексику, в платье, туфлях и парике. С улыбкой и облегченным вздохом провожал его машину глазами. Радовался, что Микки не засекли, и где-то там этот грубый, любимый парень будет в безопасности. Пусть и без него.       А сейчас Йен ненавидел себя. И то, что не сел в гребаную машину. Все его слова, вся тирада про то, что он «не такой» — ебаная чушь. Как он вообще верил сам в то, о чем говорил?       Схватившись за телефон движением, удивительно резким для своего состояния, Галлагер начал искать номер Микки. Сам не знал зачем, потому что навряд ли он мог вообще действовать. Милкович не глупый, и точно сменил телефон в Мексике. Да и там наверняка делал подобное часто, чтобы не засекли. Но Йену все равно было необходимо увидеть родное имя на дисплее, знакомые цифры, на которые когда-то отзывался родной голос. Очень хотелось позвонить, услышать гудки, потом, возможно, тишину, так как Микки сразу понял бы: кто ему звонит. Но Йен быстро, без раздумий, только и смог бы выпалить: «Прости меня, Микки. Я так люблю тебя».       Резонно, что Милкович, скорее всего, послал бы наглого рыжего нахуй. Потому что эта падла поступила нечестно. Как у этой суки вообще рука поднялась чтобы позвонить? Причем тогда, как ему самому хуево так, что аж искры из глаз сыпятся.       Но Йен, без раздумий, звонил по знакомому номеру. Сразу, стоило просто его найти. Он прикладывал дрожащую ватную ладонь с телефоном к уху, дышать становилось труднее. Воздух покидал легкие будто через силу, даже когда Йен услышал то, на что, собственно и рассчитывал больше всего: «Абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже». «Я скучаю», — не унимающиеся от дрожи пальцы тут же зачем-то застрочили сообщение, будто бы Микки реально мог прочесть его однажды. Что навряд ли. Но Йен чувствовал необходимость в этих смс. Будто он просто хотел что-то успокоить в самом себе. Хоть немного. «Я люблю тебя. Надеюсь, у тебя все хорошо», — Галлагер быстро вышел из диалога. Он чувствовал, что если этого не сделает, то не остановится и напишет Микки сопливое депрессивное любовное письмо. Которое тот все равно не прочтет. Никогда.

***

      Его рука дрожала, пока он всматривался в собственные, осыпанные бледными веснушками пальцы, они пытались удачно удержать сигарету. Подоконник тихо скрипел под немаленьким Галлагером, а ветер, из приоткрытого окна дул в лицо. Йен думал о том, что он, к сожалению, не умрет, выпав из окна с этой высоты. Одновременно его посещали мысли о собственной ненормальности и никчемности. Во всех смыслах: неудачник. Мразь. Ничтожество. Человек, собственноручно разрушивший собственное счастье.       Свободная рука задрожала, стоило ей взяться за телефон. Йен в сотый раз прочитал сообщения, отправленные несколькими днями ранее на номер Микки, тогда как те так и оставались непрочитанными. Зеленые глаза медленно стекленели, нос начал течь. Рыжего Галлагера не хило так штормило. Он не чувствовал ничего и в тоже время очень многое. В душе абсолютно пусто, а в голове последнюю неделю навязчивая мысль: Я устал.       Подобное никогда не предвещало ничего хорошего, уж Йен-то знал. Обычно его отпускало быстро, если он начинал думать об этом, ибо обычно к этому моменту он уже пил лекарства, но в этот раз все не на шутку затянулось. Легче не становилось, общее состояние удручало, мозги кипели и такое чувство было, будто каждый день отмирает какая-то часть мозга. Вот он вроде как в своем уме (если можно так сказать), а с другой стороны уже недели две ощущает себя настоящим овощем. То, что эти ощущения никуда не уходят, удручало еще больше. «Без него мне легче не станет, - Йен откинул голову назад, встречаясь довольно резко со стеной проема подоконника, но, кажется, и боли он не почувствовал, совершенно никак не отреагировав, — да какой вообще тогда смысл?»       Безжизненные глаза медленно прошлись по комнате и остановились у тумбочки, где лежала острая заточка, которую он нагло спиздил из старых вещей ничего не подозревающего Липа. Наверное, когда-то, он использовал ее для самообороны, в Саутсайде без этого никуда. Навряд ли Лип в реальности смог бы кому-то под ребро воткнуть это оружие, но как средство запугивания для какого-нибудь наркомана или алкаша, когда идешь по вечерней южной улице — самое оно.       Теперь эта полезная, острая вещица лежала у Йена в комоде. На самом деле, она там находилась уже несколько дней. Филипп, вроде как, никакой пропажи не заметил, и это было славно. Йен мечтал о моменте, когда он сможет применить ее на себе. Хотя на самом деле он и сам тянул. Но сейчас, сидя на подоконнике и сверля взглядом тумбочку, решил — это великолепный день чтобы закончить собственные страдания. Наконец-то не придется быть сраной амёбой и обузой, когда вообще ни на что нет сил. Галлагер решился. Сегодня он закончит свою серую и блеклую жизнь.       Пока Йен шел к тумбочке, а потом и к ванной, он то и дело видел себя и Микки в разных частях спальни и коридора. Вот они с Микки у кровати, где Йен прижимает Милковича к этому самому комоду, крепко обнимая и прижимая к себе. Здесь, у подоконника, они курили вместе, приоткрыв окно жарким летом, и Йен мог поклясться, что на него смотрели два по-настоящему влюбленных океана, в которых он и сам с удовольствием захлебывался. А в этом месте, у ванной, Йен застал Микки врасплох, когда тот вышел, вытирая об штаны влажные руки. Галлагер напал, зажимая парня, чуть ниже ростом, к стене, ловя его губы, расплывшиеся в улыбке, в жаркий поцелуй.       Йен разжал окаменелую ладонь с заточкой, только оказавшись в ванной комнате. Его зазнобило и дыхание стало тяжелей. При этом страшно не было, кто бы мог подумать. Хотя, навряд ли той же Монике было страшно, когда она отошла «помыть руки», а сама собиралась вздернуться в кухне, раскроив себе запястья. Страшно в тот момент, наверное, было только ее детям. Которым просто не повезло с матерью. Да в целом с родителями.       Галлагер даже не догадывался сейчас, что его собственные слова: «Я не Моника» медленно теряли свой смысл, пока он сверлил взглядом острый предмет в собственной руке. Бессмысленные и ненужные, они испарялись. Потому что сейчас Йен мало чем отличался от своей матери. Эгоистичные бездумные поступки, когда вокруг тебя любящие люди — это очень в ее стиле. «Да кто вообще обо мне думает?», — Йен разозлился, впервые по-настоящему, за последние пару недель. Всем было абсолютно все равно на его состояние, все делали вид, что не замечают. Они не эгоисты? Так что какая разница? Эгоист эгоисту ровня.       Йен не думал, что у кого-то тоже есть проблемы. Не думал о том, что он мог бы просто попросить помощи. Наверное, для его состояния, это были бы слишком сложные умозаключения. Вместо этого, Галлагер, прикрывая глаза и стискивая заточку в руке, придавался воспоминаниям о том, как зашел в ванную к полуголому Милковичу и долго целовал его, не давая парню принять душ. — Йен, я серьезно, отъебись уже, — смеется Микки, пытаясь, скорее, для вида, выбраться из крепких объятий рыжего мутанта, что лез к нему с горячими и очень приятными поцелуями. — Я хочу душ принять, вообще-то. — Ну так и в чем проблема? Примем его вместе, — Йен пожал плечами, а его губы дрогнули в улыбке, когда он поцеловал Микки в шею и получил в ответ тихий, задушенный вздох. — Ну так погнали, че ты тянешь кота за яйца? Как раз сможешь хорошенько трахнуть меня. Когда мы вообще в последний раз ебались в душе? — Микки старается скрыть смущение от Галлагерских горячих поцелуев, осыпающих его шею и обещающих вернуться до губ. — Какой же ты вечно не терпеливый, Милкович, — Йен сильнее зажал парня к раковине, буквально вжимаясь своей грудью в его. — А ты знаешь, что тот, кто умеет ждать, всегда дождется большего? — он отвлекся всего на секунду, а потом снова занялся целованием бледной кожи на шее, медленно переходя на скулы. — Ммм, не, вообще не ебу, — Микки усмехнулся, пока его руки крепко сжимали мощные плечи. Боже, какой же Галлагер сексуальный черт. И все это тело только его одного. — Зачем мне терпеть, когда я и так получаю от тебя все сполна? Ебешь ты очень даже ничего, я бы дал тебе девяточку из десяти. Один балл убрал из-за твоей сентиментальности, — Микки очень лукавил, просто держа лицо южного гопника. Им обоим и так было понятно, что Мик обожает нежности и проявление любви от Йена. — Ты невыносимый, в курсе? — Галлагер поймал зубами его нижнюю губу и больно прикусил, после чего тут же зацеловал ее, слыша довольное рычание Микки на собственные действия. — Ага~. Но признайся, что ты за это меня и любишь, чепушила рыжая, — теперь уже Микки украл Йена в поцелуй, очень любящий и желанный при этом, улыбаясь парню в губы. Его трепетной и настоящей, самозабвенной любви к Йену можно только позавидовать. — Блять, я все проебал…       Йена качнуло, пока он шептал это, крепко зажмурив глаза. Его рука сжалась на остром предмете более уверенно, нос всхлипнул. Заточка приближалась к запястью и вот-вот должна была полоснуть по коже. Ну вот и все. — Йен!       Голос Липа, внезапно, оказался где-то у лестницы за дверью, и Йена словно ударило током. Вместо того чтобы быстро резануть по запястью и закончить то, что начал, младший Галлагер впал в настоящую панику. Ему было страшно попасться в таком виде брату на глаза. Даже если б он успел и вызвал кровотечение, Филипп, быстро нашедший его, просто не позволил бы своему младшему брату умереть. Эта мысль резанула в мозгу и Йен, поморщившись от пульсирующей боли в голове, в панике закинул заточку за унитаз.       И вот таким, потерянным и замявшимся на месте, Лип нашел Йена в ванной. У того красные и влажные, от бессилия глаза, и выглядел он хуже любого мертвеца из фильмов про зомби-апокалипсис. Гниющие трупы реально симпатичнее. — Йен, ты чего тут?.. — парень внимательно осматривал обессиленного брата, а у него самого, такое чувство, что вот-вот из груди вывалится сердце. Кажется, они слишком сильно увлеклись собой и забыли о потухающем рыжем солнце в их семье. Знал бы он, что он сейчас предотвратил не по своей же воле. — Я…я не знаю. Умыться пришел, наверное, — потерянный Йен для убедительности включил воду и даже попытался умыть лицо, пока его руки дрожали. Лип быстро заметил его слегка неадекватное состояние. — Чувак…пошли поговорим? Ты можешь мне довериться, сам знаешь. Прости, я в последнее время совсем забегался, — он подошел и коснулся рукой плеча Йена. — Ты выглядишь совсем хреново… Не пьешь таблетки? — Лип, пожалуйста. Если это все, о чем ты хотел поговорить, то отъебись, — Йен выключает воду и идет к полотенцу чтобы вытереть лицо. Секунда, и я бы успел. Черт возьми, я бы успел! — На самом деле, нет. Я думаю, ты сам придешь к этому, Йен, — Лип качнул головой. Пить лекарства брата мог заставить только Микки. Семья на Йена такого сильного влияния в этом плане никогда не имела. — Я просто хочу поговорить чтобы тебе стало легче, вот и все. Мы всегда друг друга поддерживали, правда ведь? Я и так слишком долго оставался в стороне.       И они действительно поговорили. В какой-то степени, было действительно душевно и Галлагеру стало немного легче. Но полного успокоения он так и не испытал. Больше мыслей о суициде не наблюдалось, но только по той причине, что у Йена начался прилив энергии и жизненных сил. По Микки он скучал постоянно, но теперь ему просто, если можно так сказать, было чем заняться. Он не сидел и не рефлексировал днями в комнате, у него появилась настоящая миссия по спасению подростков. Они нуждались в нем, верили в него, взывали к помощи. Йен не мог их бросить.       Взрывы фургонов, восхваления его персоны и возвышение ее буквально до небес, Йена ничуть не пугали. Ему нравилось. Столько людей объединены общим делом. Столько людей были за него, верили ему, шли за ним. Это было великолепное ощущение, которое затмевало все. И только ночью, во сне, Йен сидел, грел в песке на горячем пляже собственные ноги, и получал любящие поцелуи от грубых, но мягких губ. Его ненормальная активность затихала только на эти четыре или пять часов сна, показывая ему его настоящие желания. Для полного умиротворения и спокойствия все те люди, существовавшие в данный момент его жизни, были, на самом деле, ему не нужны.       И только когда его глаза встретились с синими глазами наяву в тесной камере, он наконец-то почувствовал, что он все-таки живой. С плеч спал груз, что был на них все эти два года, объем легких словно увеличился. Йен поймал себя на мысли, что он давно так свободно не дышал, давно ему не было так спокойно. — Прости меня, Микки. Я так люблю тебя, — когда они после множественных жарких поцелуев лежали на нижней койке Микки вместе, с трудом в нее уместившись, Йен все жался носом в чужую шею, вдыхая аромат, по которому безумно сильно соскучился. От Микки пахло так, как пахло всегда, и у Йена начало покалывать на кончиках пальцев рук и ног от этих чувств. — Еще одно слово, и я за себя не ручаюсь. Как-то не очень хочется портить твое милое личико, — Микки усмехнулся тихо и горько. На самом деле, у него бы рука не поднялась сейчас чтобы ударить Йена. — Лежи молча, не порти момент. Ты мне еще горячий трах задолжал.       Йен улыбнулся, тыкаясь в бархатную, ароматную шею сильнее. Он вообще не думал, что почувствует подобное когда-нибудь еще раз. Сердце билось, тело дрожало, а пальцы так крепко стискивали робу Микки на боку, что аж самим пальцам Галлагера было больно. Но он не замечал.       А был благодарен Липу. Сразу вспомнил то, как плохо ему самому было тогда, каким мертвым морально он был. Как внутри него все буквально ныло, когда он разглядывал сообщения, которые Микки никогда не прочтет. Нарушенная грань адекватности Йена была ненавязчиво словно заклеена пластырем Липом, который, сам того не подозревая, спас своему брату жизнь. Просто напугал его своим собственным голосом, а потом заставил вынырнуть из воды чтобы тот окончательно не захлебнулся в собственной депрессии. Йену даже страшно было подумать о том, что было бы, сложись все по-другому. Если бы Лип не пришел в тот момент, не позвал его… Навряд ли Йен сейчас лежал тут, держа в объятиях свой собственный смысл жизни. Теперь, когда он нашелся, появилось искреннее желание жить и двигаться дальше.       Теперь Микки снова не выходил из его головы. Грубый, ворчливый, неотесанный парень с вечно обкусанными, теплыми и мягкими губами. Губами, которые Йен целовал в последний раз тогда, у границы с Мексикой, и целует сейчас, нависая над ним, прижимая любимое, коренастое тело к тюремной койке. Его Микки. Родной. Любимый. Больше не потерянный.