догоревшее

Собрания этого клуба всегда были похожи на собрания анонимных алкоголиков. Приходи, можешь представиться любым именем — даже самым нелепым, если того пожелаешь. Расскажи о себе, поделись своими достижениями — выраженными в неудачных рифмах, в скачущем ритме текста, в обрывках смысла, мелькающего между строчек. И люди вставали, представлялись, начинали рассказывать: с надрывом декламировали переиначенные на свой лад строчки Лермонтова, Бродского, Шекспира или Блока, с придыханием читали истории любви — все будто бы под копирку, — нараспев, как молитву, тянули четверостишия, посвященные размышлениям о смысле жизни. Смысла жизни, к слову, никто так и не нашел, но все с удивительным упорством продолжали писать, надеясь, видимо, что однажды карандаш дрогнет в их ладони, и рука, словно сама собой, выведет на простом листочке в клетку формулу, ради которой стоит жить. Сюжеты, мотивы, рифмы — все повторялось по кругу, перечитывалось в тысячный раз, буквы перемешивались на страницах и превращались в бессмысленный набор символов, а люди приходили снова и снова, снова и снова продолжали читать: с надрывом, с придыханием, нараспев. Она редко появлялась тут. В усталом взгляде мелькало неизменно легкое отвращение, будто ей была противна сама мысль о том, что она находится в месте вроде этого. Чаще всего она представлялась Энджи. Иногда — Марией. Иногда — непроизносимыми словечками, о значении которых завсегдатаи клуба размышляли следующие несколько часов. Энджи сама не знала, зачем приходила сюда. То ли ради бесплатного печенья, сложенного горками на пластиковых тарелочках, расставленных на шатких скрипучих столах в углу комнаты. То ли ради того, чтобы вернуться потом домой и долго смеяться, вспоминая неуклюжие попытки людей написать что-то претенциозное. Эти походы были для нее чем-то вроде аттракциона, бесплатного развлечения, заменяющего телевизор или радио. Энджи нравилось наблюдать, как складываются чьи-то губы в идеальную «о», когда он замирает, пытаясь передать то восхищение, что испытал, глядя утром на встающее солнце; нравилось ловить тот момент между коротким вдохом и выдохом, когда чьи-то плечи слегка приподняты, а из горла вместе с сипящим звуком вылетает слово, произнесенное почему-то на ломаном французском. Каждую третью пятницу, десять месяцев в году, в шесть часов вечера люди собирались тут, в этой светлой комнате, пропахшей печеньем, и читали, читали, читали, пока слова, льющиеся на бумагу из грифеля карандаша, наконец не заканчивались. А Энджи просто стояла в дверном проеме, окруженная холодным светом электрических ламп, и слушала, размышляя, как придет домой и будет смеяться, потому что и истории любви, и рифмы, и смысл, заключенный в строчках — ничего не поменялось, как не менялось никогда. И только глубоко внутри, в просвете между ребрами, грызла глухая, застарелая обида, ведь сама Энджи так и не смогла написать даже самой банальной, самой заезженной строчки, так и не смогла сложить ни одной рифмы. Ни одной.