его тёмная сторона

её мальчик — сплошь из искренних улыбок, робких касаний, грустных взглядов её мальчик — солёная карамель и яблоки в ней же, дорожки слёз на щеках румянцем светящихся, лунный свет в синяках случайных по телу, её мальчик — мраморная античная статуя, разбитая сотни веков назад, собранная магией только-только вот — конструкция хрупкая, явно по смыслу двойственная её мальчик — нежный, добрый и очень сладкий, он тягучий, прозрачный, янтарный мёд пряный чай корица утренний туман горечь приторного ликёра на языке листья мяты грубые простыни касания крыльев ангела её мальчик обнимает нежностью, плетет косички робостью, забирается в сердце так медленно осторожно опасливо, что и не заметно вовсе; проскальзывает как-то под суровым взглядом-замком тяжёлым, шепчет глупости-нужности, прижимая её к себе невесомо, смущённо говорит: я собрал тебе “вечность”, моя королева Уэнздей встаёт на носочки, отпускает все свои глупые клятвы никогда-никогда не влюбляться на манер праха по ветру́-трамонтане, и прикрывает глаза так доверчиво, что самой от себя тошно поцелуи Ксавьера — поцелуи с железом зимой отдают кровью её мальчик — фальшивый насквозь её мальчик рисует ужасные вещи, и Уэнздей подмечать бы иронично-насмешливо, что за этим следит её личная Вещь, но становится не до смеха, становится до мурашек и трепета жуткого, неприятного там, где раньше была лишь весна их чувств Уэнздей мертва на каждом его портрете: ничего не осталось от девочки с виолончелью и мрачной музыкой, тонких пальчиков-веточек, чёрных, как дёготь, зрачков — вместо них темнота могил и костры, на которых сжигают ведьм — только там видны её тонкие, горящие кости ничего не осталось от сказки его движений, от которой звучали ноты всем неозвученным, на крещендо звеня ярким признанием, да ползли безобидные паучки — в её трупах лишь опарыши, да изредка крысы, вместо музыки — тишина, как её же высокие ноты — в тишине фантомная боль с картин заползает на Уэнздей тягучей тенью, то ли поедает заживо, растворяя в себе, громко чавкая, то ли спиртует так медленно, как редких животных пойманных, только вот тоже — заживо (ты моя синяя птица, Уэнздей) она чувствует, как горит и как тонет, задыхается умирает слабеет от потери крови, бесконечных ударов болезненных до гортанного хрипа; как кончается воздух в груди от нехватки воздуха под изящными пальцами своего художника (где теперь твои ласки, мальчик) она мертва на каждом холсте — кричит, стонет от боли на них так правдиво, что замирает сердце ледяной паникой или заходится оглушительным стуком громко громко громко, как этого только мальчик хочет, и она кричит и стонет, и не разобраться теперь — на картинах это, в реальности ли чёрный — цвет твоего рая, Аддамс — из каждого уголка-тёмного заползает ей в глотку её же косичками, царапает изнутри и режет гортань, как резали пальцы острые края белых (когда-то) листов её мальчика “я добавил в тебя свою кровь, смотри, Уэнздей, ты из меня соткана” и вокруг-везде, хороводом ритуальным сжимая, чёрный цвет, белый и снова чёрный, и это вроде её цвета, в них бы спать крепким уютным не мёртвым сном, но везде ещё красный и синий — кровь и трупное окоченение её внутренности то на листах на стенку пришпилённых, то на полу в упавших холстах, её тела в самых жутких-жестоких позах сломаны-переломаны, и она бьётся в предсмертной агонии и взрывается не сверхновой, а чёрный дырой — вспышка бесконечной тьмы и страданий у самого сердца Ксавьера Ксавьер рядом улыбается всё также искренне, касается хрупких плеч всё ещё робко её мальчик пахнет яблоками, карамелью и мёдом её мальчик всегда пах смертью, но её легко перебить пряной сладостью