Это легче, чем забыть

Дима знает, что виноват. Понимает, что больше никогда его не увидит и не поцелует. И не перестает ненавидеть себя по этому поводу. В этот день он не ходит в офис, как бы не хотелось забыться в работе и носу не показывать из-под кипы документов. Но он не выходит на улицу и на связь хоть с кем-то кстати тоже. Вместо этого Дима запирается в собственной квартире с бутылкой чего-то крепкого, душа себя мыслью о том, что Родя мог бы пить вместе с ним, отмечая очередную годовщину. В этот роковой день память учитливо подкидывает все их ссоры и недомолвки. И Дима чувствует, что у него сейчас начнётся истерика, ведь это всё он. Если бы он не был таким гандоном и иногда шел на уступки, они бы были вместе почаще. Так бы сидели, обнявшись и разговаривая обо всем на свете. Они бы целовались всю ночь и уснули в обнимку. А на утро их история, их любовь продолжалась и Дима с Родей были бы счастливы. Но нет. Он одинок в огромной квартире и боится включать телевизор, чтобы услышать этому подтверждение. Бьется как птица в клетке, но даже не ищет выход. Возможно, потому что ослеплён горем и ничего не видит. Возможно, потому что боится забыть о дорогом Родионе. Когда-то Киеву сообщили, что ему повезло. Если бы ветер дул в другую сторону, его бы накрыло тоже. Украина лишилась бы столицы и культурного центра. Тогда Дима лишь сдержанно улыбнулся, проявляя уважение к собеседнику. Но вот дома его накрыло. Он выл, кричал и бил стекло, не в силах совладать с собой. Бормотал, что сам бы умер вместе со своим мальчиком, если так решила судьба. Он всегда был готов умереть за Чернобыль, но в итоге тот умер за Диму. И это было самой болезненной мыслью из всех. Он просто не мог смириться с миром, в котором не было его. Дорогого Роденьки. И с каким бы разочарованием Киев не признал на следующее утро, что готов пожертвовать не только собой, но и миллионами людей и их трудов, это ничего не меняло. Он бы все равно сделал это. И разочарование испытывал только в себе. И ненавидел лишь себя. Было за что. Если бы он не требовал столько электроэнергии, если бы остановил испытания вовремя, если бы взял трубку... В гибели Роди было слишком много "если", чтобы перестать винить себя. Но ничто не отменит его трусости. Столько лет, столько возможностей, но нет. С восемьдесят шестого года его нога ни разу не побывала в Чернобыле. Он так и не навестил могилу любимого. Дурак, боялся, что не справится, не совладает со своими эмоциями там, где когда-то, в ещё живых воспоминаниях, был счастлив. "Трус, трус, трус..." - шепчет его подсознание каждый раз, когда он смахивает предложение о туре по Чернобыльской зоне на экране телефона. И каждый раз прикусывает губу, потому что нет, он не может. Как не может и вычеркнуть этот день, двадцать шестое апреля, из своей жизни. Каждый раз он ныряет с головой в пучину отчаянья, тоски и одиночества, приправляя сверху крепким алкоголем. И каждый раз на утро, просыпаясь ещё более разбитым, чем всегда, он достаёт телефон и идёт на балкон, набирая знакомый номер. На следующий день Дима всегда звонит Коле, интересуясь здоровьем его самого и страдающих от радиации до сих пор, колиных подчинённых. Ведь даже если Киев потерял самого близкого на свете человека, прощаться с пусть и отдалившейся, но семьёй он не собирался.