Антон, собака и фонтан

      Да ладно, думаю я, чего стоит прогулять несколько пар в такой прекрасный солнечный день? Вот и мне показалось это хорошей идеей.       Спустя пятнадцатиминутной пешей прогулки я развернулся на любимые мною стовосемьдесят и вернулся домой. Вытряхнул все ненужные тетрадки из рюкзака, учебники, ручки, набил его едой из холодильника — то есть бутерброд сделал и яблоко запихнул — да пошёл в путь-дорогу изучать в сотый раз город.       Отменным тусовщиком я никогда не был, но в последнее время выучил все места, знал около сотни людей и до сих пор не потерял девственность ни на одной из прошедших вечеринок, несмотря на то, что порой был вусмерть пьяным. Как так? Да хер его знает, возможно, как раз из-за последнего факта. Но вообще мне не привыкать, моё имя классная руководительница ставила синонимом к слову «проблемы», это при том, что она руссичка, а этому можно доверять — авторитетный источник, как никак.       Вот я и смирился со своей судьбой. Я — ходячая проблема. Худой из-за любви не кушать (ладно, забываю постоянно), да и вообще комплекция у меня такая, высокий, а на высоком всё будет смотреться худо. Я не красивый, но девушки мне признавались в любви, называя милым. Зачастую по пьяни, но всё же.       Так вот, я иду по парку, красивому, пышному, зелёному — весна как никак! — и смотрю по сторонам довольной мордой. Я знаю, что довольной, потому что часто видел её в зеркалах и на фотографиях. Моя мать просто обожает снимать всю нашу семью, день за днём только и делает, что камерой «щёлк-щёлк», а я только улыбаюсь и терплю это всё, потому что мама — самый дорогой человек в семье. И поддержит, и накричит, и совет выдаст, вместе с подзатыльником, но это так, для профилактики. Мне можно, я вообще всё отлично начинаю улавливать только через физическую силу, поэтому меня многие любят трогать, обнимать, наклонять для поцелуйчиков в лобик и щёчку, тыкать пальцами, отталкивать и давать кулаком по лицу.       Нет, не драчливый. Так, пару раз случалось. Я за справедливость просто, меня так мама воспитала, а поэтому за всех девушек в классе горой стоял, даже за тех, которые мне не нравились. Но я и к ним поворачивался, улыбался как можно менее натянуто, и шутку говорил.       Нет ничего теплее улыбающейся от твоих действий девушки.       Вот меня и таскали часто, то благодарные девушки, за то что не стерпел, как их обзывали и врезал обзывальщику, то парни, которым я своими действиями перешёл дорогу. Ну, кто ещё кому, так сказать.       Да не в этом дело.       Я иду, красиво всё, воздух свежий, чистый, прям сдохнуть хочется от наслаждения. Музыка по ушам долбит из наушников, но пальцы одёргиваю постоянно, хочу ещё оглохнуть немножко. Я — мазохист, мне можно. Вокруг дети с родителями, пожилые люди парочками расхаживают, и безумное количество красивых собак.       Ко мне подбегала очаровательная пышечка корги, смешно тяпая лапками, огромный дог со взглядом «слышь, а ты мячик не видел?», чихуахуа размером с мою ступню, наверное, и чёрно-рыжий вежливый эрдельтерьер (название пришлось у хозяйки спросить), чинно ткнувшийся своим огромным чёрным носом мне в ладошку.       К собакам я привык, к детям привык — они отдельно паслись и представляли опасность разве что только для тех же самых собак (и их хозяевам соответственно, хотя те и не боялись, улыбались открыто и даже гладить разрешали), к погоде и прекрасному виду — тоже. Ко всему привык, честное слово. Мороженое купил в маленькой лавчонке у женщины за сорок, но до того милой, что чаевые захотелось оставить за её русые редкие кудряшки, и пошёл к фонтану.       Сижу я, на мраморном бортике, наслаждаюсь сладостью на языке и брызгами изредко попадающими мне на футболку, и понимаю вдруг остро к чему я ещё не привык.       К своей ебаной удаче!       Нет-нет-нет, выражусь яснее — к тому, что я ходячая проблема, а остальные проблемы ко мне тянутся, приветливо раскрыв лапки.       В мою сторону полетела собачья тарелка или фрисби, по красивому, и ударила мне прям в лоб. Я сижу, не понимая до конца, что произошло, и вижу как ко мне несётся огромная немецкая овчарка на большой скорости и смотрит на красный кругляшочек, как бык на красную тряпочку. Собака влетает в меня, опрокидывая в фонтан, и довольно забирает упавшую рядом тарелку.       — Апх, блрмн! — кричу я, расправив руки, но мне это не помогает.       С громким всплеском я падаю в фонтан и всей кожей чувствую, насколько он холодный. Весна весной, но и не май на дворе, на мне ветровка промокает полностью, а с ней футболка и начало штанов — остальная часть-то не промокла, я ноги задрал, и они на бортике теперь. Хоть кроссовки сухие — думаю и уже от этого успокаиваюсь.       Подумаешь, душ принял. С кем не бывает, да?       Ага. Ко мне подлетает мужчина какой-то симпатичный с глазами бешенными, матерится под нос и пытается помочь подняться, руку протягивает, а на лице озадаченность и извинения максимально возможным шрифтом написаны.       Думаю, не загоняйся ты так, чел, ну упал я и упал, чего тут. Я привык в катастрофы попадать, а это карма за прогул прилетела.       Но не успел я ничего сказать, как всё та же немецкая овчарка, до одури, сука, довольная, напрыгивает мне на грудь и начинает лизать лицо, из-за чего я вновь падаю, полностью окунаясь в фонтан. В нос попадает вода, я начинаю брыкаться, захлёбываться, пытаюсь судорожно подняться. Пахну собакой, на мне собака, да и в мыслях набатом бьёт «сука».       — Нана, свали отсюда, — рычит красивый мужчина, прогоняя с меня немецкую овчарку.       Собака от его тона начинает скулить и спрыгивает, прячась где-то в ногах своего, видимо, хозяина. А этот, видимо, хозяин мне руку только ещё раз протягивает, сжимает крепко-крепко и на себя с такой силой тянет, что я себя пушинкой чувствую. Вылетаю с брызгами из фонтана, мгновенно на ноги становясь. Но от холода и неожиданности падаю обратно на бортик, чуть-чуть прихеревший от всего произошедшего.       Мужчина же садится передо мной на корточки, кладёт мне на коленку ладонь и заглядывает в мои глаза своими невозможными голубыми, молящими о прощении.       — Извини за это, пацан, Нана игривая очень, порой голову теряет, а тут ветер фрисби в фонтан отправил. Я на машине, тебя до дома подкинуть? А то ты промок полностью.       — Ну как, полностью, от головы до трусов, но кроссовки сухие, — выдаю я глубокомысленно, а мужчина смотрит на меня, не мигая, некоторое время, мне аж страшно становится, что я чушь какую-то ляпнул, затем он качает головой, притрагивается тыльной стороной ладони к моему лбу и вздыхает.       — Вроде пока не заболел. Пошли, нечего на холоде сидеть. Я тебя довезу.       И поднимается, спиной хрустит, глазами чистыми смотрит на меня, ожидая, что и я поднимусь.       Я и поднимаюсь, морщусь от этого, головой трясу, весь трясусь, как собака, честное слово, затем ладонь ему протягиваю и говорю:       — Антон.       А он пожимает и говорит:       — Арсений.       Так и знакомимся. Глупо, по-моему, потому что мы стоим дальше. Он руку свою убрал и теперь смотрит на меня изучающе как-то, словно пытается понять, насколько я вменяемый. А я, если честно, не то чтобы очень. Поэтому улыбаюсь глупо, как дебил, ей богу, за что получаю другой взгляд от нового знакомого своего — настороженный.       — Ты ж не в школу шёл? — с надеждой спрашивает Арсений и проходит мимо меня, задев плечом, наклоняется в фонтан и достаёт оттуда насквозь промокший рюкзак.       Я теперь понимаю, почему он смотрел на меня так (ну, как на дебила) — я ведь за своими вещами не повернулся, а он этого только, видимо, и ждал, но не дождался и сам решил достать. Ладонь моя живёт отдельной жизнью, поэтому ударяется о мой лоб. Мне привычно, а вот Арсений от моего фейспалма отскакивает и смотреть начинает, как на сбежавшего из клетки тигра.       Не, мне лестно, конечно, но не такой уж я и опасный индивид. Честное слово! Не убил ещё ни кого, по крайней мере намеренно. Какие-нибудь комары не считается, а случайно расплющенные дождевые черви… Что ж, вечная им память.       — Да не, — говорю, — я это, нормально всё. И не в школу, я отучился уже. Я на пары. Но я прогулял их. Это карма, отвечаю.       Арсений смотрит на меня ещё какое-то время молча, затем голову к плечу склоняет, цокает, глаза закатывает и чуть ли не за шкирку берёт, подталкивая идти в какую-то сторону. Я не сопротивляюсь — мне всякое чужое внимание очень приятно, а тем более забота красивых людей. Это повышает собственное чсв, а оно у меня такое себе — шаткое.       — А мы куда идём? — спрашиваю, когда прошли уже полпути.       Вот и Арсений смотрит на меня тем взглядом, которым на меня учителя в школе смотрели: «Тош, ты ведь умный мальчик, но чё-то не сейчас, да?». Я плечами пожимаю, мол, не смотри так, вот такой вот я и есть. Он меня, конечно же, не понимает, вздыхает только протяжно и свистит.       — Нана, рядом. Мы в машину мою идём. Ты весь мокрый, я тебя до дома подвезу. Или общаги, не знаю, где ты живёшь.       — Да ладно не надо. Подумаешь, мокрый. Это ж не конец света.       — Ребёнок, если ты заболеешь, я себя до конца жизни корить буду.       — Так а как ты узнаешь, что я заболею? И вообще, я не ребёнок! Мне даже восемнадцать есть.       — А я лет на десять тебя старше, ребёнок. Поэтому хочу убедиться, что от неожиданного купания в городском фонтане ты не сляжешь с воспалением лёгких. Садись в машину и говори адрес.       — У меня жопа мокрая, — говорю, останавливаясь перед чёрной машиной. Крутой машиной, кстати, прям из сервиса только как будто.       Вокруг людей немного, но на меня смотрят, как на идиота, разглядывая текущую с меня воду. А я о ней и думать не хочу. Трусы неприятно липнут, зажевались между половинками, джинсы потяжелели, ощущаются тоже неприятно, а про текущую временами с волос воду я лучше промолчу. У меня не каре, даже не близко, но волосы есть, а потому есть и с чего капать.       Ветровку с себя снимаю под недовольным надсмотром Арсения и встряхиваю. С неё во все стороны брызжет вода, а я вдруг начинаю чувствовать пробирающийся в самые косточки холод. Непроизвольно зубы начинают стучать друг о друга, от чего мой новый знакомый, не сдерживаясь, закатывает глаза, открывает заднюю дверь и, не обращая на мои брыкания ни малейшего внимания, за мокрую футболку запихивает меня на пассажирское сидение.       Презентом на меня запрыгивает Нана, закрывая все пути побега. И дверь хлопает. Водитель занимает своё законное место, заводит машину, включает печку и мягко трогается.       — Ещё раз повторяю, назови адрес или увезу тебя к себе домой.       — А там жена, ребёнок, кошка, мышка, а тут я с собакой.       Арсений хмыкает.       — Собака моя, это раз. Жены, ребёнка, кошки и мышки тоже нет, это два. И репки нет, с внучкой и остальной котовасией, это три. Говори адрес.       — Это четыре? — предугадываю я и получаю от Арсения очень протяжный и явно тяжёлый вздох.       Да, я знаю, я проблемный. А нечего меня в фонтаны ронять. Познакомиться можно и менее радикальным способом. Например, подойти, представиться и угостить мороженым.       — Ребёнок, я уже еду к себе домой. У тебя есть буквально несколько секунд, чтобы одуматься и назвать мне адрес.       — А Вы, как моральную компенсацию, покормите? А то у меня бутерброд промок. Он в пакетике был. Знал бы, что купаться буду, я бы его в контейнер упаковал, но мне влом было. А я с утра ещё не кушал.       — Чудо, ты с какой планеты? Сейчас два часа дня, — говорит Арсений и через зеркало переднего вида смотрит на меня так… по-отцовски, словно я плохое что-то сделал.       Я плечами пожимаю.       — Я и сейчас есть не особо хочу, но бутерброд жалко.       Арсений теперь смотрит вообще отпадно — я называл ведь разные там взгляды, которыми меня одаривали учителя, отец, мать и всё общество, встречавшее меня, так вот — этот его взгляд просто дичайшая мешанина из всего. Строго, жалостливо, недоумённо, ласково, злобно, да я перечислять заебусь, какой же у него взгляд на мои слова стал красноречивый!       А мне то что? Я сижу спокойно, за плечи руками держусь, иб холодно, бёдра мне собака греет, а ногами трясу от скуки и неловкости. Я люблю внимание, но когда на меня так смотрят, то и приятно, и под землю хочется чуть-чуть провалиться и никогда на свет божий больше личико своё не показывать.       — Я ж говорю ребёнок, — спустя длинную паузу выдыхает Арсений и уже увереннее хватается за руль.       К себе, значится, везёт, да? Допустим. Главное, чтоб возместил за бутерброд.       — Пять минут и приедем. Тебе домашнего что сделать или отравы всякой для ленивых заказать?       — С чего такое пренебрежение к еде? — спрашиваю, заинтересовавшись.       — К вредной еде, ты хотел сказать? — говорит Арсений, а сам на дорогу смотрит, не отрываясь. Внимательный и аккуратный водитель — вот какой он хороший. И Нана спокойно себя ведёт, привыкшая, видимо, к такому.       — Да от чего у Вас такое отношение к еде Богов.       — Ммм, это ты про шаурму, пиццу, чебупелли, бургеры или, дай угадаю, лапшу быстрого приготовления? Бедные студенческие времена, — хмыкает Арсений.       — Вы чего вот так еду не уважаете? — спрашиваю, нарочно руки на груди складываю, типа, обижен. А на самом деле мне интересно просто. Ещё бы я по-настоящему на это супился.       — Я? Я уважаю еду, она меня кормит, — говорит, а затем из него смешок вырывается. — Ага, кормит. Ладно, приготовлю тебе чего-нибудь. Как ты там сказал? В качестве моральной компенсации. Сходишь у меня в душ горячий, можешь и в ванне полежать, мне всё равно ещё готовить. Я тебе полотенце чистое, одежду — всё выдам. На твою длину пойдёт, я хоть и пониже немного, но ты ж худой, как кощей бессмертный.       — Да неправда это всё. Я нормального телосложения.       Арсений смотрит на меня скептично, но комментировать не решается. То-то же!       — Как скажешь, ребёнок.       Или решается… Я уж и не стал ждать, Нану начал гладить, а она ничего так собака, ластится, ладони мне лижет и смотрит так вот, ну по-собачьи, натурально, по-доброму и доверчиво, что на неё злиться за случившееся никак не получается. Шерсть у неё шелковистая, проводить по ней и закапываться пальцами — одно удовольствие. И она подставляется ещё так, что вот ну точно — гладить надо и гладить.       Но машина вдруг останавливается (не так плавно, как трогалась), Арсений выходит и до нереального быстро оказывается рядом, открывая мне дверь, как для ебучей королевы. А я если и королева, то только драмы, поэтому фыркаю, беру рюкзак, кошу взгляд на предательницу Нану, которая моментально с меня спрыгнула и уже стоит у ног своего хозяина, и демонстартивно выхожу через противоположную дверь.       — Ты серьёзно? — стонет Арсений. — И он меня ещё будет убеждать, что не ребёнок, да? — говорит себе под нос и идёт к подъезду какому-то.       Я плечами пожимаю и иду за ним, на ходу доставая из карманов джинс пачку сигарет и смотрю на неё разочарованно, будто леденец у малолетки отобрали. А потому что почти правда — для меня сигареты очень важный аспект жизни. Они меня делают старше, круче и в пальцах красиво смотрятся. И привык я что ли к дыму их. А теперь они в кашу. Коробочка сама по себе еле держится, какая-то часть всё же отходит, а страшный рисунок, гарантирующий импотенцию, мажется. За последнее спасибо Нане, конечно, а вот за состояние сигарет, из которых, просушив, выкурить получится суммарно около трёх (из половинистой-то пачки) ей огромный антоним слова спасибо.       Арсений останавливается у железной двери, оборачивается на меня проверить, не потерялся и не заблудился ли я (а я могу), и хмурится. Я очень медленно бреду к нему, совсем уж нос повесив.       — А у Вас сигаретки не найдётся? — спрашиваю у него.       А он! А он берёт мою пачку, вырывает буквально у меня из рук, сжимает сильно, так что у меня сердце останавливается, там ведь теперь и на три живеньких не наберётся, и уверенным шагом доходит до мусорки. Мою бедную настрадавшуюся пачку сигарет он выкидывает прям туда, к банановой кожуре и пустой банке энергетика.       — За что? Я б высушил…       — Хернёй не занимайся, — резко отвечает Арсений и набирает код. — Домой, девочка. И ты, ребёнок.       По-домашнему так прозвучало, словно я реально здесь живу. Даже пошёл не сразу, начав переваривать эти слова, да и слова до этого, а он опять, скотина такая, меня хвать за одёжку и в подъезд затащил.       Я стою, глазами хлопаю, а он цокает и берёт меня за запястье, тащит за собой до лифта. Вызывает его (руку мою не выпускает), дожидается его (руку мою не выпускает), заходит в него (руку мою не выпускает), нажимает на двенадцатый этаж (руку мою не выпускает), стоит (руку мою не выпускает), только на Нану взгляд косит (руку мою не… вы поняли), выходит из лифта (руку… сами допишите), идёт до дальней справа двери (РУКУ МОЮ НЕ ВЫПУСКАЕТ), и вот только потянувшись за ключами, освобождает мне мою драгоценную конечность. Я потираю её, проходясь пальцами по мокрым браслетам. Среди них большая часть типа из камня и металла, но есть два чёрных кожаных, вот они-то как раз и промокли. И кольца бы промокли, все пять штук, если бы могли промокать.       Нана домой залетает, виляя хвостом, но дальше прихожей не двигается. Стоит послушно на ковре, пока Арсений садится на корточки и протирает ей лапы салфетками. Я кошу взгляд на упаковку и улыбаюсь — салфетки для собак. Специально купил! Может, у Наны и свитерок на зиму есть с ботиночками?       Я снимаю кроссовки и понимаю, что очень уж привык быть мокрым, да и в салоне машины тепло было, так что согрелся, и теперь не хочу под горячую воду. А вот кушать вдруг захотелось. В квартире пахнет восхитительно, и не лаймами, цветочками или Альпийской свежестью, а именно что едой. Желудок аж урчать начинает.       Арсений отрывает взгляд от расслабленной собаки и смотрит на меня снизу-вверх так оценивающе, что будто бы сверху-вниз. Мне неловко становится, я с ноги на ногу начинаю переступать и оглядываться, пытаясь выцепить что-то на чём можно застопорить внимание или из-за чего можно пошутить. Но вокруг только идеально прибранная квартира без лишнего хлама. Светлая, тёплая, располагающая к себе и словно бы живая, хотя нет в ней ничего такого, даже картин на стенах.       — Ребёнок, ванная комната прямо по коридору. Есть предпочтения в еде? Мясо, курица, рыба, вегетаринаское, поострее, пресное?       — Аэм… Вкусное? — предполагаю я, на что Арсений (как неожиданно-то!) закатывает глаза, взмахивает рукой, мол я не исправим (а я знаю), и плетётся на кухню, которую я сразу заприметил. Она видна из прихожей, рыженькая и чистенькая с большим дубовым столом с кориченовой будто бы бархатной скатертью. Мне такую жалко было бы, я ведь неаккуратный. У меня то кетчуп с картошки плюхнется, оттирай потом, то я ножом порежу, один раз оливье материнское перевернул — ох она кричала тогда… И мне обидно было, люблю оливье.       Я из-за Наны вспоминаю, что меня в ванну приглашали. Она на меня смотрит снизу-вверх (и здесь вот уже без сомнений так, а не наоборот) и носом тычется в бедро. Нана крупная, красивая, ухоженная с длинной шерстью. Я присаживаю её погладить, а она сразу на спинку падает, оголяя живот и поджимая лапки. Моё сердце отныне отдано этой собаке! Она слишком прелестная.       — Так, — появляется вдруг в поле зрения Арсений, из-за чего на кухне сразу затихает, хотя там что-то хлопало, булькало и стучало. Он ставит руки по бокам и смотрит укоризненно, будто бы я домашку не сделал. — Хватит тут собаку тискать. В отличие от некоторых, она сухая. Я сейчас заготовку сделаю и принесу тебе одежду, а ты пока иди в ванну. И прими именно горячую ванну, умоляю тебя.       — Да что со мной будет? Я уже привык быть мокрым, — говорю и пугаюсь, когда Арсений в широкий шаг оказывается рядом и выдаёт мне подзатыльник. А я ж сижу на корточках в надежде ещё Нану погладить, поэтому ему удобно подзатыльники раздавать.       Но мне такое не по душе.       — Эээ, — тяну. И больше мне в принципе нечего сказать.       — Что «э»? Марш в ванну. Привык он мокрым быть. Быстро я сказал.       Арсений нависает и смотрит так по-чёрному, что немного не по себе становится. Я ёжусь и поднимаюсь, бурча под нос какой хозяин квартиры негостеприимный и что-то в таком духе, сам за словами не особо слежу, иду в ванную, а по пятам за мной он. Я останавливаюсь, поварачиваюсь на него и бровь поднимаю одну выразительно. Спрашиваю тем самым, чё, мол, идёшь за мной.       А он не теряется!       — И что это мы встали? Мне тебя насильно что ли в тёплое заставлять идти? Ты вот мазохист что ли? Реально нравится мокрым ходить в одежде, которая к телу липнет? И болеть потом с температурой под сорок?       — Может, и мазохист, и что тогда?       — Выпорю тогда, если слушаться, блять, не будешь.       — А за больными ухаживают, — говорю и осекаюсь от того, что говорил вместе с Арсением и не сразу понял, что он сказал. Я смотрю на него круглыми глазами и говорю: — не мазохист.       — То-то же, — хмыкает он. — Тогда в ванну залез, воду горячую включил и отмокаешь. Можешь пенку, соль, всё что найдёшь покидать. Чего стоим? Ты ведь понимаешь, что чем дольше ты стоишь, тем дольше будет готовиться еда?       Нана садится рядом с ним и смотрит на меня так, словно поняла о чём сейчас сказал её хозяин. В её глазах читается: «ты чего, кушать не хочешь? А я вот хочу». Я вновь смотрю на Арсения и неуверенно открываю дверь в ванную.       — А вкусная еда? — спрашиваю.       — Очень, — вздыхает Арсений и головой качает. Замучил я его, оно и понятно. А всё равно возится — это приятно.       — Тогда ладно.       Скрываюсь за дверью. Хочу закрыться на замок, но понимаю, что тогда мне не принесут чистое бельё, поэтому оставляю дверь открытой. Снимаю с себя всю одежду — и это такое блаженство, знали бы вы! — и мне сразу становится безумно холодно. Я встаю в ванну, шторку задёргиваю, и начинаю ополаскиваться горячей водой.       В ванную заходит Арсений и забрасывает мою одежду в стиральную машинку — я лишь вижу силуэт его и предполагаю.       — И чего мы в душе делаем? Я кому сказал в ванну ложиться?       — Да я ополоснуться только, а то грязный ведь.       — Ладно, — отвечает Арсений и дверь за ним закрывается.       Я сразу хочу встать и закрыть её на замок, но одежды-то свежей как не было, так и нет, поэтому сдерживаю этот порыв, переключаю воду с лейки на кран, убираю шторку в сторону и, пока ванна наполняется горячей водой (удивительно, но кран послушный! Не буянит, позволяя нормально настроить температуру! Чудеса двадцать первого века, не иначе, ведь я дома мучаюсь с краном около трёх минут, просто пытаясь сладить с его настроением), нос свой любопытный опускаю к корзинкам рядом со стиральной машинкой и на ней. Там много скляночек разных лежит, шампуни, в том числе и собачий, притом какой-то премиумный (этикетка почти стёрлась, но там стоимость похожая на три тысячи), пена для ванны трёх видов, солей около десятка, и много пахучих эссенций. Я поближе одну баночку взял — эфирное масло. Открутил крышечку, и в нос моментально резкий запах ударил, цитрусовый и очень яркий. Читаю этикетку: «Бергамот». Думаю, судьба. Лью пару капель в воду. Затем ещё в пластмассовой баночке соль какую-то взял, насыпал немного. Подумал, мало, взял ещё одну соль. На дне ванны теперь всё в лилово-зелёном. Красивенько. Тяну лапки к пене. Выбираю долго, но в итоге беру лавандовую. Неплохо так с моим бергамотом сочетается (мне так кажется, а я как музыкант, которому на ухо медведь наступил).       Ванна наконец набирается полностю, кран я выключаю и любуюсь пенкой. Её столько, что моё тело совсем скрыто за белыми горками. Возможно, я немного перестарался. Давно ванну не принимал, а тем более с таким арсеналом возможности. Наверное, это даже впервые так. И мне нравится. Я снял все украшения с рук, и теперь лежу абсолютно голый в чужой ванне после купания в фонтане и рад этому.       Нет серьёзно, это очень интересное приключение. Люблю порой свою везучесть, ведь она меня временами с такими людьми интересными знакомит, и в целом наполняет мою жизнь интересными событиями.       Не успел я толком доделать себе пенную бороду, как слышу, телом чувствую и вижу, отворяющуюся дверь.       Арсений заходит спокойно, в мою сторону сначала даже не смотрит. Кладёт чистые вещи на стиральную машинку, туда же синее махровое полотенце, бросает взгляд на кольца, по одному пальцем проводит, делает глубокий вдох и хмыкает.       — Намешал всякого, — говорит со вздохом, а на губах улыбка.       Он поворачивается ко мне и бровь одну вверх поднимает, а у самого руки на груди сложены.       — Ребёнок, своя не растёт, ты и решил накладную сделать?       Я будто бы оскорбляюсь, тоже руки на груди складываю и нос задираю. И понимаю, что когда Арсений заходил, в ванную пробрался очень вкусный запах. Желудок начинает рычать, затребовав пищи.       — Еда будет готова через полчаса. Могу принести тебе сюда горячий чай, у меня есть ароматные цветочные сборы, или кофе, какао, горячий шоколад. А на перекусить, ммм, бутерброд могу сделать.       — Какой набор-то! Хочу всё и сразу. Хотя всё не выпью. А какао прям какао?       — Прям какао, — вздыхает Арсений и головой качает. Я так и вижу, как у него на языке вертится «ребёнок».       — Тогда какао, — вывожу я. — А бутерброд с чем? Копчённая колбаса и сыр?       Арсений морщится, словно я сказал «говно с огурцом», и машет головой.       — Могу сделать с авокадо и яйцом пашот, хотя… ммм, нет, тебе есть будет неудобно. Давай лучше поешь полноценно, могу яблочко на перекус принести или банан.       — Вы пошутили про пашот этот с авокадо? У Вас что ли авокадо дома есть?       — Яблоко или банан?       — Банан.       Арсений кивает и выходит, опять запуская в наполненную цветочными ароматами комнату запах еды. Вкусный запах еды. Надеюсь, что вкусный запах вкусной еды. Сижу дальше, играюсь с пенкой, ложусь удобнее, только коленки торчат. Я ж высокий, а ванна, хоть и, на удивление, длинная, не даёт полностью распрямиться, только если садиться, то да. Борода уже лопнулась почти вся, и опять дверь открывается, пахнуть начинает ещё лучше, из-за чего живот опять подаёт звуки.       Вслед за Арсением просовывается мордочка Наны. Она устраивает её на бортик ванны и облизывает нос.       — Нельзя, — говорит Арсений.       — А чего это нельзя? Можно, — говорю я, глядя на Нану.       А она то на меня смотрит, то на Арсения. И хозяин отчего-то перевешивает. Нана отходит подальше.       — Чего прогоняете-то, — тяну я.       — Ты хочешь с собакой искупаться? — вздыхает Арсений. — Что ты за чудо-то такое.       — Вы уже, кажется, спрашивали.       — А ты не ответил.       — Вот такой вот я. Прошу любить и жаловать.       Арсений усмехается и протягивает кружку. Я обхватываю её двумя руками и глаза жмурю от того, насколько она горячая. Обжигающая прям. Арсений продолжает стоять рядом, чистит банан и протягивает его. А я смотрю на него, но брать не хочу — кружка-то в обеих лапках! Поэтому откусываю прям так. Банан сладкий, всем бананам банан.       — Вы чего идеальный такой? — хмурюсь я. — У Вас даже банан вкусный.       Арсений давится, кажется, слюной от моих слов и смотрит на меня как-то… дико? Видимо, не о том банане он подумал. А я такие шутки знаю и люблю, поэтому расплываюсь в улыбке и подмигиваю. А он только отмахивается от меня и опять фрукт протягивает. Я и кусаю второй раз. Вкусный всё-таки.       — Я люблю свежие качественные продукты и разбираюсь, как их выбирать.       — Что, и арбузы все сладкие берёте? — изо рта вылетает как-то само собой, я не часто задумываясь о том, что говорю. Зачастую я думаю, как вырулить из того, что я случайно ляпнул.       — Сладкие, — соглашается Арсений. — Надо знать у кого брать, в какое время и ещё кучу разных факторов.       — А я с родителями в русскую рулетку играю. Пятьдесят на пятьдесят пока!       — Люблю брать всё, — говорит Арсений и хмыкает. — Банан-то брать будешь или мне тебя продолжать с руки кормить, как мартышку?       — Отчего же как мартышку? — обижаюсь я.       — Да, ты прав. Как ребёнка, — соглашается Арсений. — Ах да, тебе же заботы мало. Заболеть хочешь, чтобы за тобой ухаживали. Как же я мог забыть это.       А я удивляюсь, как же он об этом вспомнил, ведь тогда на эти слова никакого внимания не обратил, и вообще он тогда своё что-то говорил. Что-то про… а, бля, про порку! Стыдно об этом думать почему-то, поэтому я приосаниваюсь и тяну руку, чтобы забрать банан, а Арсений его от меня подальше отодвигает.       — Ан, нет. Ты забыл? Как ребёнка кормлю.       — Ну, пап, — кривляюсь я. — У Вас там сгорит всё.       — Не сгорит, — отвечает спокойно Арсений. — Ты пей-пей, а то остынет. И бананчик кушай. Вкусный ведь бананчик?       — Дразните? — говорю, прищурившись. А он стоит спокойно, слегка в бок голову наклонив, а на губах незаметная улыбка.       — Конечно. Одариваю ребёнка вниманием. Может, тебе ещё спинку потереть.       — А это уже педофилия, — гордо заявляю я.       Бровь Арсения опять вверх поднимается.       — Интересно, скольких родителей со всего мира ты сейчас в тюрьму заочно пересажал? Я не пристаю к тебе, если тебе вдруг так могло показаться.       — Ну блин, — тяну я, как будто расстроенно и пожимаю плечами. — Не судьба мне за красивого мужчину замуж выйти. Как я переживу-то?       — Ты такой юморист откуда?       — Да-к Вы ж спрашивали уже! Родился вот такой вот у родителей. А что, не нравится?       — Очень нравится, — парировал Арсений и протянул мне банан. Я откусил и запил какао. Отличное сочетание, по мне прям. — А с телефоном твоим что? Функционирует?       — Да что ему будет? Он не только в фонтане плавал.       Скормив полностью мне банан, он вышел, оставив меня в одиночестве. И Нану забрал! Мне стало становиться скучно. Поплескался ещё немного и теперь сижу, наблюдая за тем, как исчезает в канализации вода, и образуется и пропадает маленький водоворот. Зрелище завораживает, но мне начинает становиться холодно, так что я поднимаюсь, распрямляю затёкшие конечности и опять закрываюсь шторкой.       Моюсь первым попавшимся, что под руку попадается. На моё удивление это очень ароматный гель для душа со вкусом кофе. Он такой сладкий, что как будто бы там кофе с шоколадом, и от него мне тепло и приятно становится. Намыливаю его так, чтобы запах подольше сохранился, втираю практически в кожу. А для волос беру какой-то ромашковый шампунь, он пахнет слабенько, по-цветочному, и отлично ложится на мои волосы. По крайней мере мне так искренне кажется.       Полотенцем вытираюсь лениво. По большей части стою перед зеркалом, любуясь на своё расслабленное раскрасневшееся лицо. И по сторонам смотрю, разглядывая обстановку. Но смотреть толком не на что. Носки на батарее не сушатся, трубы не торчат. Всё просто идеально, божественный ремонт и кристальная чистота. Машинка работает тихо, ей стирать ещё восемь минут.       Пока стоял, почти высох, поэтому решил одеться. Одежда Арсения им не пахла, только кондиционером для белья. Лоснящаяся футболка приятно легла на мою разгорячённую кожу, трусы у него нейтральные, чёрные, но я так прикинул, сколько они могут стоить, так по моим расчётам мои кроссовки дешевле (они, конечно, по акции покупались и не самые хорошие, но всё же). Шорты ниже колена меня тоже порадовали, только они с меня сначала чуть не спали, и тогда я в полной мере ощутил свою худобу. Но ничего, я же бегать в них не собираюсь, а при ходьбе они не слишком-то и спускаются.       На руки украшения, телефон пускай тут побудет, а то до трусов случайно разденусь.       Я выхожу, думаю, на свежий воздух, а то запарился в ванной. Но нет! Какой свежий воздух может настолько вкусно пахнуть? Как в бреду иду на кухню, чуть не сбиваю крутящуюся под ногами Нану, и останавливаюсь в проходе.       Арсений стоит ко мне в пол-оборота, лопатки вздымаются, руки оперативно орудуют ножом. Быстрые выверенные движения, и петрушка с укропом становятся кучкой мелких-мелких палочек и колечек. Духовка охвачена рыжим, в ней через мутное стекло вижу противень.       — Ещё пять минут, — осведомляет меня Арсений, не смотря в мою сторону совсем, а только открывает крышку кострюльки на плите и одним движением ножа вываливает туда половину зелени.       — Я ща от запаха сдохну, — отзываюсь.       Арсений хмыкает и наконец поворачивается ко мне, вытирая ладони вафельным полотенчиком.       — Хорошо выглядишь. Не жмёт? Хотя куда уж там, висит всё на тебе, — и цокает. — Почему так ешь мало? С твоим ростом, ты должен плотно питаться.       — Да ничё я не должен. Не такой уж я и дистрофик.       — Я этого не говорил, — говорит Арсений и голову к плечу склоняет. — Но ты всё равно худой. Только попробуй не съесть свою порцию.       — А что Вы приготовили?       — Еду. Вкусную, — едко отвечает мне Арсений и с лёгкой улыбкой на губах вновь отворачивается к плите.       У него начинается активная деятельность. Тарелки достать, из духовки что-то вытащить, огонь выключить, сыпануть в противень оставшуюся зелень… Я наблюдаю за ним, а у самого мысли в желудок ушли.       — Я ещё чай заварил со зверобоем и там парочкой других трав, но сочетание хорошее. Тебе с сахаром? Если да, то сколько ложек?       — Три, с горкой, — отвечаю важно.       Арсений полуоборачивается на меня и смотрит тем самым взглядом, который за наше с ним знакомство меня успел подзаебать.       — Ребёнок, — только и говорит он и вновь возвращается к своему занятию.       А я к своему — думаю о еде и разглядываю его.       Совсем в мысли уплыть успеваю, но меня будит поставленная передо мной тарелка. Смотрю вниз — суп. Да не просто, а золотой суп, на вид ну просто идеал! И с запахом божественным. По центру солнышка аппетитно выглядывает кусочек красной рыбы. Сверху всё посыпанно зеленью. Рот наполняется слюной, а я её толком сглотнуть не могу.       — Как в ресторане, — только и говорю.       Арсений опять хмыкает и ставит второе блюдо — запечённую с грибами картошку. И выглядит так, будто для модного журнала с ресторанными новинками делалось. Я обернулся на бордовые шторы, может, за ними фотограф стоит. Но нет, никого. Смотрю на своего кормильца, а он невозмутимо ставит себе то же самое, разливает чай по кружкам (из одного набора!) и ставит обоим. Садится и начинает есть суп, да на меня взгляд голубых глаз уставляет.       В душу смотрит, не иначе.       Я слюной захлебнулся, в глазах его укоризненных утонул.       — И чего это мы не едим?       — Шедевр такой нарушать? Я сколько вообще за это всё должен?       Арсений усмехается.       — Забыл? Моральная компенсация за промокший бутерброд.       — Да здесь на десяток бутербродов! В ресторане это всё около косаря стоить будет.       — Мгм, чай около двухсот, суп четыреста или пятьсот, картошка чуть дешевле. Нет, меньше тысячи рублей. Значит, ешь.       Я подавился своими возмущениями — и слюной, а мой желудок подал знак, что слюна не такая вкусная, как блюда, которые в него по какой-то глупой причине не пихают. Я взял ложку, поднёс её к губам, подул осторожно и положил её на язык.       — Мммм, а чего так вкусно-то?       — Ты ешь, а не хвали, — вздыхает Арсений. — Что за ребёнок. Чтобы обе тарелки оказались пустыми, понял?       Я закивал. Все бы что-нибудь такое же приятное от меня всегда требовали бы! Я б шёлковым был, отвечаю! Ел суп, порой и второе подворовывал, запивая чаем. Мне всё мешать нравится. А вот Арсений кушал последовательно. Сперва первое, затем второе, и только после этого всего чай. На столе лежат конфеты в блюдце — дорогие, наверное. Я несколько к себе подтянул, посмотрел названия и вкусы, а выбрал синюю, потому что она…       — С коньяком? Тош, а тебе точно можно? Пятилетним пить нельзя.       Показываю ему язык и быстро, пока не отобрали — мне после случая с сигаретами верится в то, что он может, — кидаю конфету в рот и запиваю чаем. Я устал хвалить вкус еды, и чай тому не исключение. Но теперь не вслух. Вдруг, ещё что-нибудь заставят съесть, а я уже объелся.       — Десерт? — поднимаясь, спрашивает Арсений.       Я смотрю на него с мольбой в глазах.       — Окститесь, я этого не выдержу! Уже объелся.       — Это обычная порция. Сколько же ты ешь? — и цокает. Опять.       — Сколько надо, столько и ем, — отвечаю и руками тянусь к Нане, а она свою морду кладёт мне на колени и лизаться начинает.       Прекрасная собака!       Из ванной начинает доноситься мелодия, и Арсений понимает это раньше меня. Он уходит и возвращается почти в одно мгновение — хотя и не бежал, вроде, да и квартира не двухметровая, — протягивает мне телефон. Он горит ёмким «мама», и я быстро принимаю вызов.       — Да, мам. Слушай, я влюбился. Здесь мужчина мечты. Готовит, как бог и выглядит как Афродита в мужском облике, ты прикинь. А ещё у него собака классная.       Арсений давится воздухом, и мне это нравится. Я ему подмигиваю, наслаждаясь искренним охуеванием на его лице.       — И тебе привет, Антош, — усмехается мама. — И где же ты встретил этого человека? На парах?       — Ам… Не, не на парах. У нас отменили одну пару, я и пошёл погулять в парк, вот. В парке и встретил.       — Точно пару отменили? Ты же не прогуливал?       — Я? Да не, как я мог прогуливать!       Говорю и смотрю на ехидный взгляд Арсения, направленный в мою сторону. Да, врать матери не хорошо, но я же из благих побуждений!       — Обычно можешь. Помнишь, как месяц назад?       — Так ну то было месяц назад! Видишь, сколько времени с тех пор я не прогуливал! Это большой срок!       — Ох, Антон-Антон. Смотри мне. Учись хорошо. Тебе на ужин что сделать?       — Вот про ужин не надо сейчас. Я объелся и о еде больше думать не могу.       Мать смеётся, я улыбаюсь, а Арсений глаза закатывает. Впрочем, ничего нового.       — Ладно-ладно, что приготовлю, то и будешь есть. Давай тогда, пока. Я только на минуту с работы вышла с тобой поговорить. Пока, золотко моё.       — Пока, мам, — отвечаю ей и завершаю вызов. И поднимаю взгляд ровно на Арсения, а он на меня смотрит. И мне интересно, что он скажет. Про шутку о любви? Про прогулы? Про то, что я худой и никак не мог объесться?       — Матери врать не хорошо, — говорит Арсений, а я улыбаюсь, потому что он предсказуемый. Второй вариант. — И прогуливать тоже.       — Погода хорошая, — отвечаю.       Он кивает, но смотрит на меня так, будто бы ещё что-то сказать хочет.       — Тебе, может, на ужин что-то подкинуть? А то жалко на тебя смотреть.       Фыркаю и радуюсь — второе попадание в предсказуемого кормильца.       — Вообще не нравлюсь? — подбрасываю удочку на первый свой вариант, а он проглатывает наживку.       — А что, хочешь закрутить с Афродитой в мужском облике? Не слишком ли ты ребёнок для этого?       — Как бы Вы меня не называли, я взрослый, — отвечаю. — Паспорт менял недавно!       — Действительно, такой взрослый, как же я мог не разглядеть этого? А меня на «Вы» называешь. Преподом себя чувствовать начинаю.       — Могу и на «ты», — подхватываю сразу.       — Не, так уже неинтересно. Как себя чувствуешь? Не болит ничего? Голова не кружится? Температуры нет?       — Вы такой заботливый! Повезло же Вашей девушке!       — У меня нет девушки, — говорит Арсений.       — Парню?       — И парня нет, — отвечает он со вздохом и смотрит на меня шаловливыми глазами. — Всё же не оставляешь попыток подкатить, да?       — С чего бы это? Может, я гетеросексуал? Самый натуральный из всех ГМОшных!       — И как к твоей «гетеросексуальности» мать относится? Думает, что ты шутишь?       — А Вы видите, что не шучу, — фыркаю я и складываю руки на груди. — Нормально они с отцом к этому относятся. Только их надежды направлены на внуков и мою будущую невесту, а так к гейским шуткам они уже привыкли.       — Меня отец не принял, а вот с матерью будто бы больше сдружились.       — Ес, — говорю и руку в кулачок сжимаю. — Значит, угадал. Это всё глаза Ваши — они раздевают слишком явно.       — Мгм, в зеркало посмотри. Слишком уж плотоядно ты сейчас на меня смотришь. Я думал, ты наелся, а глаза голодные до сих пор. И всё равно ты ребёнок, — говорит так просто, будто вызов кидает.       Я, как баран, на него ведусь. Голову вздёргиваю, прищуриваюсь и говорю:       — И что это значит? Отшиваешь по возрасту?       Арсений хмыкает, словно этого и добивался, подходит в плотную и берёт меня за подбородок, а потом его губы сразу же накрывают мои. Я успеть понять ничего не мог, и на поцелуй ответил как-то размазанно, хотя мне и понравилось. Я было уже руки к нему потянул, но Арсений отстраняется и говорит довольно:       — Отшиваю по неопытности, — шебуршит волосы и начинает невозмутимо убирать со стола.       А я смотрю на него распахнутыми глазами и дышу с перебоями, потому что мне и сказать-то нечего. Просканировал меня полностью и раскрыл все мои карты. Подумаешь, мало целовался, вообще девственник и с пацаном был лишь один странный поцелуй по пьяни (не то, чтобы мне не хотелось, но пацана «правильного» найти-то надо ещё умудриться). Хотя с девушками сосался, но забыл о всех своих скромных навыках, из-за грёбанной неожиданности.       И решаю, что это нечестно. Потому вскакиваю и прижимаю его к тумбе. Он удивляется, а я начинаю бойко его целовать. Как мне кажется. Думаю, оттолкнёт сейчас, но он, сука такая, усмехается, вплетает в мои волосы пальцы, и каким-то образом забирает на себя буквально всю инициативу. А я только плавлюсь и робко отвечаю ему.       Весь пыл пропал куда-то. Осадить поцелуем! Уметь же ж надо!       И теперь ему даже отталкивать меня нет необходимости. Он спокойно выворачивается, последний раз шебуршит по волосам и отворачивается мыть посуду.       — Ты хорошо целуешься, — говорю.       Он усмехается.       — А ты — нет, — говорит.       Больно, между прочим. Злюсь на него, но мне слишком понравилось, и это первый осознанный поцелуй со своим полом, а я давно уже хотел попробовать. И мне нравится, а от остаточного ощущения его руки в волосах чувствую лёгкое возбуждение. Мне это определённо нравится. Стараясь к нему подступиться, а он передаёт мне мокрую сверкающую тарелку и кивает на полотенце.       Начинаю вытирать. И следующую тарелку. И следующую. И следующую. И две чашки. И кастрюлю. И противень. И нож. И столовые приборы. Раскладываю всё аккуратно на положенную ткань сушиться.       — Молодец, — говорит.       И уйти хочет. А я его за запястье хватаю.       — Стой, — говорю. — Ещё хочу.       — Посуду вытирать? — ухмыляется, бровь выгибает, и смотрит своими кристальными-кристальными, а я опять начинаю чувствовать слюну во рту. Но на этот раз от другого желания.       — Чего ты издеваешься?       — Как над ребёнком не издеваться? — парирует Арсений и, незаметно для меня, высвобождается от моей хватки. — Стирка закончилась, нужно пойти развесить. Поможешь?       — А ты за это поцелуешь?       Хмыкает и гладит раз по волосам.       — Что ж ты жадный такой? Вообще, это твоя одежда.       — Это твоя собака меня в фонтан свалила. И я мороженое не доел! Я только сейчас вспомнил! У меня же мороженое в фонтан выпало! И где мой рюкзак?       — Какой же ты забывчивый, — вздыхает Арсений и головой качает. — И когда это ты стал ко мне на ты обращаться, а, Тош? Рюкзак твой сушится давно, с тех пор как ты в ванне засел. А мороженое я видел твоё. И накормил тебя другой, более полезной едой. Из сладкого конфету с коньяком заточил. Думаю, мы в расчёте.       — То есть не поцелуешь?       Арсений закатывает глаза и легонько касается своими губами моих. Я не успел насладиться касанием, как он уже скрылся в коридоре. И говорит оттуда:       — Ты идёшь? Или расхотелось целоваться?       А я бегу на крыльях счастья! Ещё бы с ним и расхотелось целоваться! От таких идеальных мужчин не отказываются. Встаю рядом, как Нана, ей богу, смотрю на него так доверчиво (в зеркале вижу), что Арсений на меня старается не смотреть, а всё равно улыбкой палится. Мы берём мои шмотки и идём в другую комнату, раннее мною неизведанную. Это спальня. В ней места очень много. Справа кровать, спереди балкон (покурить захотелось), слева офисный стол, справа от него большой книжный шкаф, доверху забитый не только книгами, но и фигурками, а слева самая обычная сушилка, только красивого чёрного цвета.       Поправляю повешаную мною ранее ветровку и поворачиваюсь к нему. Он стоит, бровь выгнул, мол, чего от меня хочешь. А я потерял свою уверенность к приставанию, и вообще неловко себя чувствую, хотя только и думаю о том, как бы он своими ладонями скользил мне по телу, бёдрам, желательно под одеждой. Стыдно этих мыслей, поэтому глаза к балкону увожу и тему сразу новую для разговора нахожу. Смотрю на него и выпаливаю:       — А ещё у меня сигареты промокли.       — Какое счастье, — говорит Арсений. — Это судьба — бросай курить.       — Судьба — тебя встретить, — бубню недовольно. — А сигареты я покупал, а теперь курить хочу, вот. А не могу.       — Ты выпрашиваешь, как ребёнок, — вздыхает Арсений. Сколько раз он за сегодня вздохнул? Неужели я такой тяжёлый ребёнок? Мать всегда улыбается, когда со мной разговаривает, да и девчонки тоже. А он только и делает, что вздыхает да глаза закатывает. — Не буду я тебе покупать сигареты. Курить вредно.       — Ты за ЗОЖ? — тяну недовольно.       — За здоровые лёгкие, — парирует Арсений. — это всё? Только сигареты тебя интересовали?       Смотрю на него, анализирую, и тут понимаю, чем заменить сигареты, которые придётся самостоятельно идти потом и покупать, а пока без них терпеть.       — Значит их надо тебе отработать по-другому, — важно заявляю я, а он только брови вверх скептично тянет и головой качает.       — Борзый какой мальчик.       А я понимаю, о чём он подумал, и чувствую, как краснеть начинаю и мямлить ему:       — Я… я не в том смысле, я про поцелуй… А не про… Чего-то там вот такое…       — «Чего-то там вот такое», — передразнивает меня Арсений, а руки на груди, и смотрит опять сверху-вниз (хотя я, блин, выше!). — Малыш, ей богу. Нравится, когда партнёр ведёт тебя? Утихомиривает твой болтливый ротик?       Мне «ротик» немного по слуху резануло, но вместе с этим и по сердцу, и, кажется, где-то чуть пониже, в районе паха. Но это не точно. К тому же Арсений стоит так, будто бы близко, но на расстоянии, а смотрит так, что взглядом запрещает делать лишние действия, говорить, смотреть и вообще обязует меня его слушаться.       — Я…       — Яяяяя, — вновь дразнит он меня. — Скажи, малыш, ты хотя бы с мальчиком в одной кроватке лежал? Ну, на тихом часу там, не знаю. С подтекстом на восемнадцать плюс там явно перекати поле.       — Чего ты опять дразнишь тем, что я неопытный? Зато будешь первооткрывателем!       Арсений смотрит на меня, не мигая, отвечаю, где-то полминуты, а потом как начнёт смеяться, мне аж неловко стало, но он такой красивый, когда смеётся, что я слишком поплыл и зачаровался, чем обиделся.       — Придумаешь чего, — говорит, отсмеявшись, слова потягивая. — Пер-во-отк-ры-ва-те-лем. Хочешь подставиться под меня? Чтобы я тебя трахнул? Потому что тебе я себя точно не доверю.       — Хватит пытаться меня задеть, — говорю. — И я вообще про поцелуй только сказал, а ты…       — Ребёнок, — вздыхает и руку вытягивает.       Я опять не успеваю от его выверенных быстрых движений. Он притягивает меня к себе за затылок и начинает целовать, а я задыхаться. Не потому что воздух заканчивается — нос-то никто не прекрывал мне. А потому что он слишком близко и вторую руку кладёт мне на пояс, легонько поглаживая. А я упираюсь ладонями в его грудь, прижатый, что уж там, а не из-за желания оттолкнуть, а когда привыкаю к его напору в поцелуе и, да ну его нафиг, он так охеренно целуется, пусть сам это делает, я ему просто доступ ко рту дал полноценный, наслаждайся, так вот, привыкаю к его напору и начинаю пальцами перебирать его чёрную рубашку и незаметно ластиться носом. От него пахнет парфюмом, стойким таким, цепляющим и запоминающим — в ванной видел флакончик, а внимания-то толком не обратил. А зря, запах отменный, а ему так вообще идёт. Я дышу глубже, губы чересчур чувствительными стали, как и всё моё тело, наверное. Иначе у меня не получится объяснить, почему из-за легонького прикосновения его пальцев к моей голой коже (забрался чуть-чуть под футболку, жаль, что не снял просто…), я издаю натуральный тихий стон. Он сам вырвался из горла, мне даже стыдно за это становится.       А Арсений отстраняется и смотрит потемневши, довольный, ухмыляется и обхватывает мой подбородок ладонью.       — Да, есть откровенный плюс в девственниках. Они излишне отзывчивые, — говорит он, а уши краснеют у меня. Я чувствую это! И в глаза его потемневшие, хотя такие же голубые кристальные, мне смотреть неловко становится. — Малыш, куда мы взгляд уводим? Сам же только и делаешь, что нарываешься, а как до дела доходит, так заднюю?       — Ничего не заднюю! — выпаливаю слишком, наверное, эмоционально. Его уголок губ поднимается вверх. Раздражает немного, но он в целом такой… лапательный что ли, что мои руки сами тянутся, обхватывают его щёки и притягивают к моим губам.       Только в губы я толком не целую, всё скачу по его прекрасному лицу, расцеловывая всё, что губам попадётся.       — Боже мой, — выдыхает с улыбкой Арсений. — А в кровати ты тоже так нежно-нежно любишь?       — Я… не было у меня ещё ничего в кровати.       — Ну, с девушкой, хотя бы, — пожимает он плечами.       — Говорю же, что не было.       И тут Арсений наконец понимает, с кем связался. По охуевше раскрытым глазам вижу.       — Тебе же двадцать, — тянет он недоверчиво.       — А я с кем попало в кровать не ложусь, — говорю, будто светлую мысль выдал, но понимаю, что прокололся, когда он меня оглядывает отчасти скептично.       Конечно, не ложусь. С кем попало.       — А ты не кто попало, — говорю раньше, чем он спросит.       Но, кажется, хуже делаю, потому что он только бровь выгибает вопросительно.       — Ты покормил меня, — нахожу я глупый аргумент и только по его лицу понимаю, насколько реально глупый. Арсений не знает, смеяться ему или плакать, охуевать или держать лицо кирпичом. А мне неловко очень, поэтому я голову опускаю и тянусь к его ладоням своими. К моему глубочайшему удивлению, он не вырывает свои руки из моих, даже сжимает слегка в ответ.       — Ребёнок, ты очаровательный, но трахать тебя я не буду, — говорит наконец он. — Слишком педофилией чё-то попахивать начинает.       — А ты замени «ребёнок» на «Антон», тогда нормально всё будет, — язвлю в ответ.       Его не пронимает.       — Тош, смысла-то не меняет. Ты очаровательно пылкий, милый юноша, одеваешься красиво, честно. Руки твои — вообще отдельный кайф для фетешистов, все в кольцах и браслетах. Мне нравится. Но я себя насильником настоящим буду ощущать, если лишу тебя девственности.       — Да чего ты к этому прицепился-то? У меня же нет какой-то обязательной штуки, что мой первый раз должен быть с девушкой или сверстником или ещё огромная куча глупых обязанностей.       — Малыш, ты боишься больше, чем хочешь, — говорит Арсений.       И вот с этим я не согласен! Да, мне неловко, но я правда хочу не упустить этого красивого человека, который полностью подходит под все мои сексуальные фантазии! Я не прощу себе, если мой первый раз будет в итоге не с ним, а с какой-нибудь девчушкой с моего курса. Поэтому хмурюсь и толкаю его в плечи. Он от неожиданности даже поддаётся, в итоге впечатываясь в стену.       — А вот здесь неправда, — говорю и целую его в губы. На этот раз напористо, я уже выучил от него, что к чему. Арсений только отвечает мне как-то лениво, совсем неохотно. — Мне просто нравится, как делаешь ты. Как ведёшь…       — Ещё скажи, что ты реально мазохист, — хмыкает Арсений.       А я не знаю.       — Возможно, — говорю и жму плечами.       — Хочешь выпорю и проверим? — предлагает он чуть напряжённо. Скорее в шутку. Наверное.       Чтобы обстановку разрядить явно. А меня эта мысль интригует, потому что я, честно, не знаю. С одной стороны не хочу быть тем, кому нравится, когда больно, а с другой стороны всё чувствую некий отклик на эти слова в себе.       — Только если не прям сильно, — говорю.       Арсений удивляется так, что глаза увеличиваются в два раза и немного приоткрывается рот. Меня такое радует и, откровенно говоря, веселит. Даже легче становится дышать. Улыбаюсь ему мягко, но так, чтобы он не счёл это за шутку.       — Пожалуйста. Можно, как в "оттенках серого" со светофором или стоп слово просто. Наверняка, так сказать. Вдруг тебе понравится кричать «прекрати, мне больно», а на самом деле будешь хотеть продолжения.       Говорит он, а в щеках от смущения начинает покалывать явно только у меня. Уже думаю, как пойти на попятную, но потом обрываю сам себя. Раз уж начал эксперементировать и нашёл для этого подходящего человека, так нужно из этого момента всё для себя вычленить. Поэтому киваю.       — Банан, — говорю.       Арсений смотрит первые секунды непонятливо, а потом прыскает со смеху и головой качает.       — Остроумно. Ладно, банан так банан. Сладкий хоть?       — Очень, — киваю в подтверждении своих слов. Он с усмешкой шебуршит мои волосы, я хочу проследовать за его рукой, когда она начинает уходить. Но вовремя себя сдерживаю. Не Нана ведь я, в самом-то деле.       — Что ж, малыш, как насчёт не просто порки, а порки-наказания?       — А в чём разница? — спрашиваю, хмурясь.       А он, наоборот, улыбается и смотрит как-то по-хитрому.       — Первое — просто безсюжетное причинение тебе боли. А второе — вещь с историей, будто бы ты провинился и за это я тебя наказываю.       — Прям как злой отец?       — Скорее как папочка, — хмыкает Арсений и подмигивает. — Что выбираешь?       — А за что наказывать будешь?       — Причин ты мне уже достаточно подкинул, — отвечает он, не задумавшись, и ведёт пальцем по футболке. Его рука останавливается на моём плече и ощутимо его обхватывает. — И мне больше всего импонирует твоё пристрастие к курению. Ну, и к прогулам.       — Тебе реально так не нравятся курящие люди?       — Смекаешь, — говорит Арсений и нежно зарывается в мои волосы, начиная гладить как-то покровительственно, словно я его… проститутка? Не знаю, как правильно назвать это ощущение, но от него внизу живота теплеет. Так что я не против. К тому же смотрит он так… жёстко, сразу видно — не пиздит. Очень не любит курящих. Видимо, наказывать он меня планирует с превеликим удовольствием. Ну и ладно.       — Хорошо, давай, типа ты меня наказываешь.       — Ага, — кивает Арсений. — Только без «типа», малыш, — говорит и толкает, прежде чем я успею придумать колкость в ответ.       Толкает от себя к кровати. Я задом идти боюсь, вдруг на пол упаду — мне всё нипочём, честно.       — Ремень или ладонь? — спрашивает он, а глаза смотрят так, что на колени перед ним сесть хочу, если честно.       Из двух зол выбирают ведь наименьшее, да? Как мне показалось, наименьшее — это ладонь. И, не успев сдержать в себе словесный понос, со мной порой бывает, да, я выпаливаю:       — Отшлёпай меня ладонью, папочка.       А самого от этой фразы переёбывает, наверное, больше чем Арсения. Основания ушей гореть изнутри начинают и жопа вдруг пульсировать начала, словно её уже оприходовал кто-то. Мне страшно и сладко, и я уже забыл, что сказал секунду назад, только и могу что на Арсения смотреть. На его взгляд сперва удивлённый, а потом как-то опасно сильно потемневший.       Он проходит мимо меня спокойно, садится на край кровати и хлопает себя по бёдрам.       — Иди сюда, Тош, — говорит так, что хочется на пол рухнуть.       На что я подписался? Мне страшно и слишком волнительно, а к нему я иду, не раздумывая, на чистых рефлексах от его приказного, хоть пока и в мягкой форме, голоса. Пока? Пока, он ведь может и жёстко, я помню каким тоном он меня в ванну гнал. Препираться сразу перехотелось.       И теперь не хочется. Я ложусь на его бёдра грудью и… отпускаю контроль полностью.       Потому что дальше Арсений уже сам всё делает. Он немного передвигает меня в сторону для удобного замаха, бьёт разок легко, по шортам ещё, но сразу же немного стягивает их, оголяя только задницу, от чего мне становится очень-очень-сука-очень-горячо. И бьёт первый раз, на пробу, но звонко и всё равно неожиданно, как бы я не ожидал удара. Поэтому вздрагиваю и начинаю упираться лбом в сложенные лодочкой собственные ладони.       А дальше всё очень просто — он бьёт, а я поскуливаю и неимоверно много ёрзаю, из-за чего он то и дело поправляет меня и шлёпает сильнее, осаждая. И работает, мне начинает хотеться меньше ёрзать, только бы и так горящей заднице не делали такие острые удары. Или делали. Не знаю, меня в любом случае всё устраивает.       И Арсения, видимо, тоже.       — Тише, малыш. Ещё раз увижу у тебя в руках сигареты, и ты пару дней точно сидеть не сможешь. А это так — предостережение. Понятно?       Спрашивает и бьёт. Я прикусываю палец и случайно попадаю по металлу кольца, но меня это совсем как-то не отрезвляет.       — Я спрашиваю — понятно?       И опять удар.       — Да, — говорю бодро и скулю.       Следующий удар лёгкий, а за ним начинаются поглаживания. Арсений нежно водит своей шершавой ладонью по левой половинке ягодиц, по правой, перескакивая, обхватывая сразу обе, а я, сука плавлюсь, потому что кожа слишком чувствительна к любого рода прикосновениям, а тем более к таким нежным.       — Кофейный запах тебе идёт намного больше, чем запах табака, — воркует Арсений и легко шлёпает. А у меня задница — провод оголённый, так что от этого неожиданного после ласк и слов шлепка подпрыгиваю и издаю странный для самого себя звук. Типа скулежа, только вот не знаю, что должны были делать с той собакой, чтобы она издала такой звук. А, может, это — мышиный писк?       Я лежу и тяжело дышу, ожидая окончательного завершения этого наказания, но по какой-то причине сам его не останавливаю. Наверное, слишком сильна во мне мысль, что банкетом руководит Арсений. И меня это ничуть не смущает, только заводит. А ладно, смущает из-за того, что заводит.       — Хочешь что-то сказать? — спрашивает он.       А я сглатываю, вытираю выступившие на уголках глаз слёзы и без раздумий выдаю:       — Тебе твой парфюм тоже пиздец как идёт.       И получаю в ответ смешок и шлепок.       — Не матерись, малыш. Не дорос ещё.       — Ну сорян, — говорю привычно, за что получаю очередной удар и издаю опять тот же самый мышиный скулёж. Или что это?       — Извиняйся нормально, — говорит Арсений тем своим проникновенным голосом, который копается в твоих, то есть моих, внутренностях.       Рвано выдыхаю, думаю пару секунд, как лучше ответить, нужно ли съязвить (а голос вспоминаю и эта глупая мысль отходит куда подальше), и говорю:       — Прости меня, папочка. Больше не буду.       А самого опять переёбывает, как и в тот раз, когда попросил себя отшлёпать. Это на меня так это грёбаное слово «папочка» влияет? Запретить его нужно на законадательном уровне, а то у меня в двадцать инфаркт случится. И причина-то какая нелепая будет! Друзья начнут спрашивать, чё и как, отчего в больничку загремел, а я им: «папочкой Арсения назвал и словил сердечный приступ». Как кринжово-то звучит. Надо Арсения на «Арса» заменить, может, получше звучать будет.       А Арсению ответ явно нравится, потому что он опять не бьёт, а только нежно гладит. Гладит, гладит… всё ниже гладит, и вдруг коленку свою приподнимает, а с ней и меня, я ведь на его бёдрах всё ещё распластанным лежу, ладонью своей он как-то незамысловато и очень органично оказывается на моём члене. И мне стыдно от того, что он мокрый, липкий и крепко стоящий.       — Малыш завёлся, пока его пороли? — усмехается над ухом Арсений, убивая возможность нормально дышать.       Я из-за него сдохну такими темпами! Либо от разрыва сердца, либо от асфиксии.       — Что же ты хочешь сейчас? Нежно-нежно целоваться? — язвит он, а я порываюсь встать, но у меня не получается. Он надавливает мне на спину ладонью и говорит: — Лежать, — и это тот самый голос, который запрещает неповиноваться. Я отчётливо услышал, как в коридоре легла на ламинат Нана. И сам теперь лежу, не смея двинуться. — Тош, говори, малыш, что ты сейчас хочешь?       Его ладонь обхватывает и сильно сжимает мой член, поэтому придуманный ответ с лёгкой колкостью встаёт в горле стоном, а я забываю, как вообще надо думать. И получаю удар по вроде бы немного успокоившимся ягодицам.       — Я сказал — говори. Чего ты такой непослушный мальчишка?       — Видимо, не допороли, — язвлю я и моментально прикусываю себя язык.       Нет. Нет, я не это хотел сказать!       — Я не… — я не успеваю повернуть к нему голову, чувствую на затылке ладонь, которая с силой вдавливает меня в кровать, и задницу сразу же огревает громкий шлепок. И второй, и третий, и… дальше я не считал, только громко стонал, извиваясь, пытаясь встать, стряхнуть с себя его ладонь, но упорно не говорил то самое слово.       Банан. Не?       Не.       Хотя пиздец больно. Я вскрикиваю от очередного удара. Сколько их уже было? Тридцать? Сорок? Намного больше? Или я совсем помешался?       Я только и делаю, что получаю удары и скулю, выкрикиваю, издаю глубокие плаксивые стоны. В глазах всё плывёт от нахлынувших слёз. Боже — у меня теперь не задница, а адская печка, а Арс всё не прекращает.       И я всё не прекращаю, только чувствую себя до невероятного тактильным во всех местах, особенно… я про него и говорить не хочу, это слишком больно.       Арсений останавливается и опять начинает гладить.       — А теперь допороли? — спрашивает он вкрадчиво.       Я сглатываю и киваю судорожно, чувствуя, что слюна, сука, по горлу прошла сухим комом.       И получаю удар. Да, блять, за что?!       — Словами, Тош, словами. Тебе ротик на что дан?       Чтоб тебе сосать! Хочу я сказать, но сдерживаю в себе эту колкость. К тому же, почему сразу сосать? Можно и целовать… И опять шлепок! Боже, больно, я вскрикиваю в длинном стоне.       — Мне ещё раз спросить?       — Нет, — отвечаю быстро. — Допороли… — шлепок, я скулю, изворачиваясь, хорошо хоть он не со всей силы выдал, и спешно поправляюсь: — Допороли, папочка.       — Молодец, малыш, — говорит Арсений и гладит меня по волосам.       Я теперь могу дышать! Только всё тело напряжено и горит, особенно ягодицы. К касаниям Арса я льну, как недоласканный кот, и чуть ли не мурчать хочу от того, что это всё закончилось.       — Так чего ты сейчас хочешь, малыш? — рокочет над ушной раковиной голос Арсения, заставляя напрягаться мой член.       — Тебя хочу, папочка.       — Конкретнее.       — В себе.       — Ещё конкретнее, — чеканит Арсений.       — Твой член в моей заднице хочу, — отвечаю, а сам уже до конца не уверен, что я этого хочу, потому что очко начинает как-то судорожно сжиматься, прознав, что к нему всё идёт.       — Ты уверен, малыш? — словно расслышав мои мысли, задумчиво говорит Арсений и вновь начинает перебирать мои волосы лёгкими движениями пальцев. — Могу для начала подрочить тебе, отсосать, римминг могу сделать. Хочешь?       — Хочу. А что это?       Я слышу смешок откуда-то сверху и вдруг меня подхватывают за пояс его крепкие руки и откидывают подальше на кровать. Не успеваю возмутиться, как мои бёдра хватают и дёргают. Стоять перед Арсением в коленно-локтевой слишком волнительно, красные щёки я скрываю в одеяле и ладонях.       — На практике покажу, — говорит Арсений и раздвигает мои ягодицы прямо в области анального прохода.       У меня дыхание перехватывает. Я сжимаю одеяло и начинаю разглядывать свои кольца, будто бы это сейчас самое интересное на свете. А потом начинаю чувствовать странные прикосновения к ложбинке между ягодиц и лёгкие поглаживания прям по дырке, но не успеваю подумать чем и насколько мне это нравится или не нравится, как моего прохода касается нечто мокрое, юркое и… сильно напоминающее язык. Я вздрагиваю, ойкаю и отрываю от кровати голову. Оборачиваюсь, а Арсений стоит на коленях, так что ступни свисают с кровати, а нос едва виднеется из-за красной задницы. Из-за моей выпоротой, сука, задницы.       Арсений продолжает двигаться языком, и что ж… я падаю лицом в одеяло, начинаю скулить и терять воздух. Его горячий язык по огненной заднице, а уж тем более между… это слишком, мне нравится, выносите меня, я готов.       Он ласкает меня языком, пальцами, и тянется к члену. От его невесомых прикосновений мне плохеет. Он играется, доводит до грани, прекрасно осознавая моё тело. Явно имеет опыт с парнями.       Такой… классный. Я толкаюсь навстречу языку и поддаюсь на любые касания, а дышу как при ангине.       — Арррс, — рычу тихо, протягивая эту вкусную «р». — Пожалуйста.       Арсений усмехается, отсраняется, не переставая гладить меня по бедру, обязательно задевая выпоротую кожу.       — Что же ты просишь, малыш?       — Может, всё же вставишь? Я хочу всё. Попробовать.       — Ненасытный, — усмехается он, но гладить продолжает. — Хорошо. Я тебя подготовлю. Ты пальцы никогда вставлять не пробовал?       Я молчу, боясь признаться, а потом всё же выпаливаю:       — Пальцы — нет. Ручку. Чки.       Арсений замирает. Мне стыдно от признания и вообще от того, что я это когда-то делал.       — Ммм, надеюсь, аккуратно и тщательно их промыв. Ладно, тогда ощущения представляешь. Расслабься, я буду нежен. Всё же, твой первый раз, — и усмехается так, что хочется ударить его по лицу, притянуть после этого к себе и чмокнуть в уголок губ.       Для меня всё, что происходит — слишком. Слишком много всего. Поэтому его подготовка проходит мимо меня. Я только чувствую первостепенное лёгкое чувство наполненности, совсем не болезненное, и постепенное расширение и расслабление своего прохода. В голове возникают сотни порнух, прочитанных статей, собственный опыт, желание купить искуственный член, понимание, что мать найдёт и перед ней будет стыдно, и как финал — член. В голове возникает образ какого-то неизвестного мне члена, и в этот момент я понимаю, что ещё не видел хозяйство Арсения.       Поворачиваюсь, а он до сих пор в одежде.       — Что такое? Больно? — интересуется.       — Нет… Ты в одежде, — говорю и губу кусаю от неловкости, будто бы только сейчас осознав, что стою перед ним голый, оттопырив задницу, а он в ней пальчиками работает. Или я реально в полной мере это только сейчас понял?       — Хочешь меня увидеть? — усмехается Арсений и лениво начинает расстёгивать рубашку.       Мне и члена хватило бы, но кто я такой, как говорится, чтобы отказываться от стриптиза красивого мужика, да? Да, и я так думаю, поэтому смотрю на него во все глаза, изучая по сантиметру оголяющуюся кожу.       У него, сука, не только рожа красивая, но и тело. Ну ладно. Главное, с собой не сравнивать, а то ссыкану и дам заднюю, а у него-то стоит, я вижу это. Обломать себя — ладно, а вот других не хочется.       Когда Арсений полностью голый, мне даже легче становится. Я рассматриваю его, такого красивого, вижу наконец его член, и в голове картинки возникают, как он в меня входит. Отворачиваюсь, ибо краснею, и виляю задницей — это на автомате случилось, честное слово! Я здесь не при чём.       Меня опять растягивают, очень муторно и долго, но я не возражаю. У него опыта явно больше, я потерплю, если надо. Только вот волнение заставляет меня напрягаться сильнее и сильнее.       И тут он целует меня в спину, где-то около лопаток, а потом ниже — в поясницу. Я чуть расслабляюсь, сперва вздрагивая.       — Всё хорошо, малыш. Очень больно быть не должно. Я вхожу. Не выталкивай и не зажимайся. Расслабься.       Говорит и гладит по спине, а я доверчиво льну и расслабляю себя настолько, насколько могу. Чувствую наполненость определёной формы, и мне от этого уже плохо — хорошо, то есть, — и толком не двигаюсь, но хочется поглубже, до упора, чтобы точно это всё уже закончилось — точнее началось нормально. Чтобы я выдохнул и понял окончательно — во мне чужой хуй.       Так вот. Во мне хуй! Реально, прям внутри, и это так странно, и Арс свои руки положил на меня так, словно драть собрался — я видел такие порнушки, — но он двигается не особо быстро, пытаясь удобно устроиться. Когда у него получается, начинаю двигаться уже я, насаживаясь на его член так, словно сейчас хочу делать только это.       А почему, собственно говоря, «словно»?       Вполне себе всё так и есть. Мне нравятся все эти ощущения, его прикосновения, его проникновение, его ритм, его угол, его тяжёлое дыхание откуда-то сверху.       Секс с парнем — это классно. Хорошо, что я бисексуал.       — Малыш, ты такой отзывчивый, давай ещё стонать начнёшь, а не только дышать так, словно «н» в горле застряла. Могу помочь, — говорит и шлёпает разок по бедру. Наполовину по выпоротой коже, из-за чего я, себя не контролируя, издаю длинный гортанный стон. — Вот так вот, да, мне нравится, — говорит Арсений и начинает двигаться резче. — Давай, малыш, не стесняйся. Хочу тебя слышать.       И опять ударяет, а я теряюсь, стоны издаю нарочно громче, а когда он шлёпает, то слишком уж правдивые и отчасти болезненные.       А вот теперь его рука не на бедре, а задевает живот поглаживаниями.       — Ласкай себя, малыш, я скоро кончу.       — Да я тоже, блять, папочка, — выдыхаю куда-то в одеяло и вскрикиваю.       Мат, блять.       — Я тебе что говорил?       — Не материться, — говорю. — Больше не буд…       Окончание моей фразы пропадает в стоне, потому что Арс очень крепко вдруг хватается за мои бёдра и начинает насаживать на себя и толкаться так яростно, что я боюсь за сохранность своего драгоценного прохода. Рукой тянусь к собственному члену и начинаю надрачивать, как дома в душе, но только во много раз охуительней — иди на хуй, Арс, в мыслях могу материться, отсоси!       А что потом со мной начинает происходить мне как-то фиолетово. Я лежу довольный, а Арсений бродит где-то. Туда-сюда. На кухне застревает минут на пятнадцать, но я это не сразу замечаю, потому что залипаю в телефоне, который хитрый Арс принёс мне заранее, отвлекая моё внимание. А когда возвращается, прогоняет с кровати и требует помощи.       На одеяле моя сперма. Неловко. Но Арсений не ругается, только просит помощь с перестиланием кровати. Я помогаю. Мы меняем в итоге весь комплект спального белья. Я ложусь обратно, а он уносит грязное в стирку.       И опять пропадает куда-то. Возвращается умиротворённый, коленом и руками опираясь на матрас, наклоняется ко мне и целует в губы. С языком. Сразу. Очень напористо. Я почти сразу отвечаю, вновь позволяя доминировать. Я и в обычное время не часто инициативу на себя забираю, а уж вытраханный — нет, уж увольте.       Блин, а звучит-то как классно — вытраханный. Пиздец. Я взрослый мальчик, порочный и дохуя довольный.       — Светишься-то как, ребёнок, — вздыхает Арсений и ерошит меня по волосам. — Не оденешься даже? А я думал, будешь стесняться.       Демонстративно закрываюсь от него одеялом, на что он усмехается и чмокает меня в лоб.       А я замечаю, что он вновь перешёл на обращение «ребёнок». А когда порол и ебал меня, то только «малыш» и «Тоша». Не знаю, зачем обратил на это внимание, но мне тепло от этого.       Интересно, а после всего мы больше не увидимся?       Хотелось бы увидеться. Хотя бы для ещё одного раза. И для его божественной еды! Вот, аж целых две причины! К тому же, я даже придумал каким образом к нему подкатить, спросив контакты!       Весь довольный от самого себя, я поднимаюсь, одеваюсь, но выходить не спешу. Меня медалька заинтересовала. И подхожу к шкафу книжному и замечаю, что наград-то: медалек да кубков, больше одной. Среди них призовые места на выставках собак (шампунчик точно за три косаря, уже без «возможно») и на конкурсе шеф-поваров! Вау, как удивительно. А Арс, оказывается, шеф-повар.       Ладно, не удивлён, я предполагал, что он, как минимум, повар, а не просто любитель.       Предсказуемый Арсений, ая-яй.       Иду искать его и нахожу — ох, не удивлён — на кухне. Рядом с ним сидит, лениво повиливая хвостом, Нана.       — Ты очень вовремя всегда приходишь, — хмыкает Арсений. — Пять минут. Что будешь пить?       — Горячий шоколад, — отвечаю первое, что в голову пришло.       — О, как совпало-то. Надеюсь, не лопнешь от шоколада. Хорошо. Присаживайся.       — Задница болит, — отвечаю.       — А ты ещё не сел, — парирует.       — Справедливо, — говорю и сажусь. Не вскакиваю, но морщусь. — Болит.       — Теперь верю, — улыбается Арсений и начинает колдовать, делая горячий шоколад. Я наблюдаю за его уверенными перемещениями по кухне, как завороженный.       Арс, когда готовит что-то, такой в себя погружённый, а всё равно слышит, что вокруг происходит. Так интересно и… блять, а это меня возбуждает. Ладно, кыш, меня и так ебали не так давно. Собираюсь с мыслями и говорю:       — Чтобы узнать, заболел я по итогу или нет, тебе придётся взять у меня номер телефона. Или хотя бы в соцсетях найти.       Он смотрит на меня, слегка приподняв брови и уголки губ в улыбке. Понятно, он меня считал.       — Аккуратненько как соломку стелешь, — говорит. — Обменяемся мы с тобой контактами, ребёнок, не бойся. И правда отпишешь мне, как у тебя со здоровьем. Понял?       — Да, папочка, — говорю легко.       И… ведь легко. Не как тогда, когда сердце разрывалось. Сейчас просто само собой с губ сорвалось. А Арс улыбается и спешно гладит меня по волосам. Поворачивается к духовке и открывает её, доставая на свет и моё обозрение десерт, от которого у меня слюнки текут.       — Это обычная лава. Быстро и вкусно. Сейчас ещё ягод свежих положу, и можно есть.       — Слушай, а если я заболею, ты ведь мне суп приготовишь?       — У тебя сейчас в голове сто и один план, как заболеть возник, да?       Да нет… Да не то, чтобы нет. Точнее, нет, конечно!       — О чём ты? — невинно спрашиваю. — У меня сессии, все дела.       — Правильно, ребёнок. Учёба — святое. Кушай. А покормить тебя я и здорового могу.       — Вот-вот, — киваю, — и Нану не забудь.       — Девочка моя по расписанию кушает и свою порцию слопала, пока ты на кровати валялся, — парирует Арсений, отламывая кусочек лавы. Он сидит, простой, красивый, домашний, подперев щёку рукой, а у меня в голове слова, которые я матери сразу выпалил, как она позвонила.       По факту ведь.