Новый мир

Глава 22. Воспоминания

      Прошло уже четыре дня после получения травмы. Рана постепенно заживала благодаря качественным мазям и постоянной обработке перекисью, которая вымывала всю гадость. Боли той же почти не было, лишь отголоски при сильной нагрузке или при давлении рядом с раной, немного даже уменьшавшейся.       Эти дни Хёнджин работал только с земли, а берейторство отложил до полного заживления ноги, мог позволить себе только пошагать не больше десяти минут и скорректировать какие-то моменты на шагу, остальную работу предоставляя самим всадникам или, если то была учебная лошадь, кому-то из коллег. Пару раз он взял позаниматься Дакоту, работая над уважением и начиная её знакомить с недоуздком. Один раз взял на корду Довгаль, полноценно вводить в тренинг он её не собирался, лишь подвигать, чтобы мышцы начали приходить в себя. После такой недолгой тренировки кобыла будто стала чувствовать себя лучше, подтверждая слова Соён о том, что ей пойдёт на пользу пару раз в неделю недолгая и лёгкая работа на корде, можно выходить гулять в лес или ближайшие поля, чтобы нагружать голову обеих кобыл. В общем, без работы он не остался.       После того, как Феликс подписал документы, делающие его первым и пока единственным куратором Вейгелы, Хёнджин вместе с Чаном и Сынмином, с ним они на удивление быстро сошлись и сработались, разработали нужный кобыле тренинг, учитывая планы на неё, нынешний уровень Феликса и прочие аспекты, в числе которых были рекомендации Соён, их массажиста, коваля, диетолога и остальных специалистов, которые всегда были на связи. В целом всё было хорошо. Только Соён и коваль сказали, что нужно поставить Вейгеле корректирующие подковы, ибо её копыта были не в лучшем состоянии и по форме далеки от правильной. О чём Хван сразу написал Феликсу, который попросил вызвать коваля утром, чтобы остальной день был свободен. Сделать это проблемы не было, так что уже послезавтра кобылу будут ковать, а через неделю она войдёт в полноценный тренинг.       Сейчас же он сидел на кухне и пил кофе в перерыве между тренировкой частника и приездом Чонина, который начал помогать операторам в съёмке различных видео, в основном на ютуб-канал команды. Ян хотел помимо фотографа стать видеографом, возможно и снимать что-то более длительное и сложное, вроде тех самых видео. Сегодня по плану было снять два таких — одно про подготовку лошади перед тренировкой и виды нужной амуниции, в качестве второго решили заснять конкурную тренировку Рюджин, где тренером выступал Хёнджин, ибо Чанбин сейчас уехал в отпуск со своей семьёй, а потренировать девушку и снять это нужно было.       Закончив, помыл кружку и ушёл переодеваться. Облачившись в пастельно-голубую футболку, тёмно-синие рабочие бриджи и чёрные ботинки, расчесался и заплёл волосы в хвост, выпустив передние пряди. Как только он закончил, в раздевалку заглянул Чонин, сразу облегчённо выдохнув, когда увидел одного Хвана. Быстро перекинувшись приветствиями, они занялись своими делами. Пока Ян менял свою городскую одежду на конюшенную, Хёнджин лёгким слоем наносил косметику в макияже для съёмок, который он почти всегда наносил, ибо так выглядел гораздо лучше в кадре.       Через десять минут написал Чан, сообщив, что всё необходимое уже на месте, и парням пора бы выходить, если они готовы. Те быстро покрутились у зеркала в полный рост, висящего между шкафчиками и раковинами, осмотрели друг друга со спины, мало ли, могли сами что-то не заметить. Всё было в полном порядке, так что вместе они двинулись по конюшне к боксу для седловки, возле которого планировали заснять приветствие. Здесь уже стояла парочка операторов, к которым тут же подошёл Чонин, Чан, всегда присутствующий в начале и в конце, Йеджи, что тут же аккуратно, чтобы не помять одежду и не размазать макияж, обняла Хвана, отвечающая за его образ и являясь взглядом со стороны, а также Ханна — младшая сестра Чана и по совместительству пиар- и контент-менеджер, отвечающий за социальные сети и их продвижение. Ханна стояла чуть поодаль, просматривая что-то в телефоне. Выглядела она довольно расслаблено — со своим фирменным небрежным пучком, съехавшим на затылок, в этих своих широких штанах и полузаправленной футболке на несколько размеров больше. Через пару минут, пока остальные что-то обсуждали, она отложила телефон и подняла голову. Разогнав всех по местам, подождала пока настроят и подключат аппаратуру. Когда закончили, пришла Рюджин, которую Ханна отправила переодеваться и попросила Йеджи её слегка подкрасить так, чтобы не мешало тренировке, но было стойко и в кадре выглядело нормально.       Приветствие записали быстро, пару раз отсняли пробное, чтобы проверить качество звука и картинки, затем, когда всё было идеально, отсняли первую часть, где Хёнджин здоровается, представляется и рассказывает о сути видео. После слов о том, что лошадь, выступающую в качестве помощника сегодня, ему нужно забрать из левады, одну камеру отключили, а второй оператор отправился вместе с парнем и следующей рядом Ханной.       — Знакомьтесь, наша сегодняшняя модель — Столас, мерин ганноверской породы, — указав на подошедшего ближе коня, представил Хван. — Сразу одеваем недоуздок, поскольку он гуляет без него. Обращаю ваше внимание на то, что застёжка такого карабина должна смотреть от лошади, — услышав в наушнике короткое «поясни» от Бан, сделал небольшую паузу, пока оператор снимал ближе. — Поскольку при постоянном контакте с ганашами лошади в неправильном положении застёжка находится прямо на нерве, в течение длительного периода такого контакта нерв может повредиться и привести к очень нехорошим последствиям, исправлять которые будет тяжело и долго, — тут же добавилось «видео с Соён». — Позже ролик с этим вопросом и многими другими, на которые ответит наш ветеринар, выйдет на канале, — После того, как небольшая компания зашла в конюшню, включилась вторая камера, и Хван продолжил: — Итак, вернёмся к теме нашего видео. Подготовку лошади к тренировке мы начинаем с чистки, но перед этим нужно поставить коня на развязки, — продемонстрировав, отстегнул карабины от недоуздка и завёл Столаса в бокс. — Или в специально предназначенный для этого седловочный бокс, чтобы не мешать остальным в проходе. Для начала пристёгиваем к кольцам недоуздка карабины развязок. Теперь, когда наша лошадь стоит и зафиксирована, отстёгиваем чомбур. Начинаем подготовку с чистки. В первую очередь, — согнувшись сбоку от лошади, когда оператор подошёл ближе, взял положил руку чуть выше середины вороной ноги и повёл вниз. — Мы проверяем копыта на наличие камушков, грязи или чего-то подобного. Так делаем с каждой ногой.       Посмотрев все ноги, почистил копыта крючком, для этого предназначенным, и убрал остатки грязи щетиной с обратной стороны крючка. Затем показал и рассказал о видах различных щёток, скребниц и паре тряпочек, необходимых для чистки. После начал проходиться скребницей по всей вороной шерсти, поднимая в воздух забившуюся пыль. По тем же местам смахивал всё щёткой со средней длины ворсом, избавляясь от грязи. Комментируя каждое своё действие, вычистил весь корпус коня. По морде прошёлся мягкой щёткой, а позже и одной из тряпочек, протирая нос. Под конец влажной тряпкой протёр паховую область. Завершил чистку расчёсыванием недлинной гривы и густого хвоста.       — Перейдём к седловке. Поскольку этот конь работает и в выездку, и в конкур, мы покажем седловку в обе дисциплины. Начнём с выездки. Первым делом кладём вальтрап. Он должен лежать, немного заходя на холку, но не касаясь плеч и лопаток лошади. Сейчас я кладу всё немного выше, чтобы позже подвинуть назад. Дальше седло, — взяв с кронштейна тяжелое выездковое седло, мягко положил его на спину коня. — укладываем его аккуратно, не бросаем, а лёгким движением кладём. Обязательно смотрите, чтобы между холкой и передней лукой проходило четыре пальца и что седло не катается взад-вперёд или влево-вправо, а лежит ровно. Не забудьте приподнять вальтрап, делая такой «домик», чтобы он не был в тесном контакте с холкой. Вот таким образом это должно выглядеть, — отошёл в сторону, давая оператору всё заснять. Затем рассказал о некоторых нюансах. — Теперь, после того как продели приструги через ремешки вальтрапа, мы берём подпругу и пристёгиваем её к пристругам с обеих сторон, — закончив с одной стороны, перешёл к другой. — Я не затягиваю её слишком сильно, ибо прямо сейчас на лошадь я садиться не буду. Теперь аккуратно сдвигаю всё немного назад. Готово, — оператор вновь всё заснял, обходя лошадь спереди.       На некоторое время камеры выключили. Ханна дала свои комментарии, Чан к тому моменту уже ушёл продолжать работу, а Йеджи подправила хёнджинов макияж. После короткого перерыва съёмку продолжили, на что Столас тяжело вздохнул.              — Переходим к защите для ног. Она бывает разная, — показывая на полочку сзади, где лежали ногавки, бинты, ватники и колокольчики, говорил он. — В основном в выездке можно увидеть бинты и колокольчики, о них сейчас и пойдёт речь. Есть два способа мотания бинтов, мы разберём оба. Первый с ватниками. Берем ватник, застёгиваем его так, чтобы липучки смотрели наружу и назад. Теперь возьмём бинт, — покрутив в руках закрученный белый бинт продолжил: — Если мы хотим, чтобы он выглядел на ноге лошади красиво, начинаем мотать вот отсюда, — указал на середину пясьти, где была и середина ватника. — Наматываем таким образом, что бинт проходит сначала в сторону задних ног и только потом между передних. Тогда липучки будут смотреть наружу. Намотав немного здесь, начинаем спускаться ниже, а затем переходим повыше, — видя, что бинт почти закончился, подытожил: — Мотаем последний раз, вот, видите? — пока камеру подносили чуть ближе, отвёл руку чуть в сторону, давая хороший обзор. — Липучка лежит как нужно, застёгиваем и готово. Обязательно проверяйте, чтобы бинты не были слишком сильно намотаны, передавливая кровообращение, но и не слабо, не так, что всё раскрутится. К слову, почему нужно застёгивать липучками наружу, — выпрямившись, посмотрел в камеру. — Если застегивать со внутренней части ноги, лошадь при движении будет тереть одну липучку о другую, таким образом разматывая бинты или снимая ногавки. Обращайте на это внимание, банальная техника безопасности.              Потом показал, как мотать бинты без ватников, как одевать колокольчики. Здесь никаких заминок не возникло и отсняли это — слава всему святому — без заминок, почти с первого дубля.              — Заканчиваем седловку оголовьем. Сейчас я буду одевать мундштучное, позже на тему таких оголовий также выйдет видео, — взяв уздечку в руки, показал её на камеру. — В общем и целом, она похожа на обычное трензельное оголовье, но здесь у нас есть мундштук, — указал на второе железо. — И, соответственно, второй повод. Также под мундштуком есть вот такая цепочка, её можно с одной стороны отстегнуть, что я и сделаю. Теперь перейдём к тому, как такое одевать. На самом деле всё не так сложно. Для начала снимаем недоуздок, — перекинув уздечку на плечо, лёгким движением избавил морду коня от ремней. — Одну руку кладём на храп лошади, второй накидываем поводья. Затем берём само оголовье, лучше возьмите в первую руку, которая лежала на храпе. Подтянув его повыше, расправляем расстёгнутый капсуль и второй рукой даём железо. Вот так, да, умница, — похвалил коня Хван. — Аккуратно продеваем ушки между налобником и затылочным. Затягиваем подбородный. Можно стать спереди и проверить, чтобы всё лежало ровно. Не забываем продеть капсуль под нащёчные ремни. Застёгиваем так, чтобы от скулы было два пальца, между храпом и затянутым капсулем тоже. Ни в коем случае слишком сильно затягивать нельзя. Цепочку подгоняем так, чтобы при давлении на мундштук получался угол от тридцати до сорока пяти градусов, тогда сохраняется принцип рычага. На этом всё. Переходим к седловке на конкур.              Расседлав коня, что тоже частично засняли, парень отнёс всю амуницию и взял другой комплект. Во время перерыва ему сказали, что вышло довольно много материала, поэтому видео разобьют на три части: чистка, седловка на выездку, седловка на конкур. Иначе смотрели бы не очень хорошо, ибо не каждый высидит почти час. А так, видео на пятнадцать-двадцать минут, просмотры останутся теми же, что волновало по большей части Ханну.              Во время недолгого перерыва Хёнджин скормил коню несколько морковок и маленькое яблоко, ведь тот совершенно спокойно реагировал на большие камеры и все проводимые манипуляции. Столасу повезло, что после съёмок он пойдёт гулять, ибо они длятся уже почти час и будут ещё около тридцати-сорока минут, и тренировку ещё час ему было бы нелегко выдержать.              С конкурной седловкой всё проходило примерно так же, но перед ней засняли ещё пару приветствий, чтобы позже вставить в начало каждого видео. В общем и целом, седлался он быстро, ведь повторял эти действия уже тысячи раз. Отличалась эта седловка от предыдущей тем, что добавился амортизатор, ногавки и подперсье, на которых Хван заострил внимание, ведь многим было непонятно, как правильно это одевается, что он недавно понял. Отчего-то парень об этом не задумывался, а тут ему об этом сказал Чан, попросив добавить это в видео. Попрощавшись, погладил Столаса, выдыхая вместе с ним. Он любил сниматься, сам снимать кого-то или что-то, но это выматывало. Под конец приходилось переснимать некоторые отрывки по несколько раз, потому что мерина уже начинало доставать это пристальное внимание и мельтешащую аппаратуру, а Хван не мог ничего с этим поделать, ведь конь больше реагировал так на него самого, на его иногда вымученность и резкость, которая случайно проявлялась. Поэтому он лишь закрывал глаза, считал до десяти, вдох-выдох, и записывал по новой.              К концу первой съёмки Рюджин с Диалогом уже были почти готовы, лишь уздечка и ногавки остались. Попросив девушку-конюха отвести Столаса в леваду, Хван ненадолго сел на средний квадратный тюк сена, лежащий в отведённом для этого небольшом отделе в конюшне, напоминающем седловочные боксы, но без перегородок и наполненные несколькими тюками, рассчитанными на пару дней. Ноги гудели, во рту пересохло, а горло немного саднило. На помощь пришла Йеджи, принеся бутылку воды и маленькую косметичку. Когда Хёнджин выпил достаточно и сел ровнее, Хван лёгкими движениями промокнула проступившие капельки пота матирующими салфетками и обновила парню макияж, который немного потёк.              Когда Рюджин застёгивала последние коричневые ремешки мексиканского капсуля, Хёнджину пришлось встать. Девушке сразу прицепили к шлему небольшую GoPro, желая снять тренировку и от первого лица, чтобы потом всё красиво смонтировать. Все вместе они пошли в стандартный, шестьдесят на двадцать, манеж, ибо свет там лучше, а людей почти нет. Только Сынмин, отшагивающий Азраэль после конкурной тренировки. Несмотря на то, что кобыла специализировалась на выездке и ехала Большой Приз, прыжковые тренировки оставались необходимы. Как минимум в качестве гимнастики и развития лошади. Барьеры стояли невысокие, буквально сорок-пятьдесят сантиметров. Повезло, что стояла одна система в три барьера, которые теперь представляли собой галопные жерди, несколько одиночных, а в другой части лежали рысевые жерди, ведь не придётся самому всё таскать.              Поздоровавшись с Сынмином, который явно рад был их видеть, но не показал этого никак, кроме едва поднявшихся уголков губ, Хван попросил того не убирать барьеры — позже сделает это сам. Тот согласился и ушёл шагать кобылу по территории, уступая манеж. Когда Рюджин села, Хван вновь натянул рабочую улыбку и, взяв коня за повод, подвёл их с девушкой ближе к камерам, становясь так, чтобы был красивый кадр. После одобрения со стороны оператора — необходимости во втором не было — и Ханны он передёрнул плечами, расслабляя их. Вдох-выдох. Брошенное в наушник «начинай».              — Приветствуем вас на нашем канале. Меня зовут Хван Хёнджин, я тренер по конкуру в конном клубе «Бохма». В сегодняшнем видео мы покажем вам, как проходят конкурные тренировки в нашем клубе, — когда камера отдалилась и сдвинулась в сторону пары, парень продолжил: — Помогать мне будут Рюджин, — девушка улыбнулась и поправила шлем, а кадр сместился к коню. — И Диалог — наш арабо-ганноверский мерин. На данный момент он работается в троеборье, доступен к тренировкам.              Включив рацию на поясе Рюджин и свою, Хван отошёл к центру манежа, говоря девушке начинать шагать на расслабленном поводе. Камера сфокусировалась на них. Через пару минут, после просьбы подобрать повод, Шин расширила шаг и почти сделала сбор, что Диалог предлагал сам. Ещё через несколько минут девушка двинула коня рысью, начиная разминку. Теперь камера фокусировалась то на ней, то на Хёнджине.              — От К до Н прибавка, — поднеся рацию к лицу, сказал. — Хорошая, чистая прибавка, молодцы. Погладь коня. По короткой стенке сократи, рукой мягче, это тебе не Багдад. Вот так, да. До В рабочей рысью, перемена направления через В-Е, — наблюдая за девушкой, комментировал. — Да, хорошо, успела ногу поменять. Сделай на А вольт. Сместила влево сильно. Прибавка по диагонали F-H. Во-о-о-о-от так, отлично. Хорошо толкается задом, похвали, дай немного повода.              Оставшиеся пять минут разминки Хёнджин отдал Рюджин, чтобы она самостоятельно поработала. Пока её снимали, он успел переложить жерди так, чтобы они подходили под аллюры Диалога, и сделал барьеры ниже.              — Остановись, — Хван подошёл к выполнившим остановку Диалогу и Рюджин. — На шагу сейчас поработай над сгибанием, сделай уступки, походи рысевые жерди прибавленным. Всё поняла? — лёгкое и быстрое «ага» от девушки. — Отлично. Сейчас делаешь «улитку»: сначала вольт двадцать метров, потом пятнадцать, потом десять. Отдай ему немного повода, не держи так сильно. Повторюсь: это не Багдад, ему не нужно столько руки, — дождавшись пока девушка отдаст повод, а конь потянет голову вперёд, продолжил: — вот так. Больше не бери. Прошагни длинную стенку на свободном поводе, но не бросай полностью, дай ему передохнуть.              Разминку на шагу тоже выполнили без проблем. Моментами Хёнджину задавали вопросы из комментариев, на которые он отвечал, стоя на фоне работающий Рюджин и Диалога. Через несколько минут девушка повторно подняла коня в рысь. Хван просил сгибать, сокращать и прибавлять, делать остановки, проходить жерди и делать переходы. Шин старалась сразу всё выполнить, а вот Диалог не всегда откликался.              — Сделай вольт и пошагай, — сказал в рацию, затем отключая её. — Сейчас мы видим то, как человек пересаживается на новую лошадь после долгого периода езды на одной. Что происходит? Рюджин привыкла делать всё определённым образом, подстроившись под другую лошадь — Багдада. Багдад более жёсткий, ему нужен хороший контроль, сильная нога и постоянный контакт с рукой, иначе он не будет правильно работать. Вернее, вообще не будет работать. Диалог же другой. Он более нежный, но активный, на нём нужно мягко работать шенкелем и поводом, при этом сдерживать его и загружать мозги, иначе он начинает дурить и подыгрывать, что может вылиться в опасную ситуацию. Также на Диалоге почти нельзя ездить с хлыстом, ибо он начинает сильно разгоняться и его почти не остановить. Мы над этим работаем, но пока оно остаётся, — пожав плечами, включил рацию и поднёс к лицу. — Хорошо. Подбирай повод, собирайся сама. Будешь готова, поднимай в галоп. Делай в углу или в повороте, обязательно постановление.              Девушка сделала повод короче, конь сразу активнее зашагал, будто подскакивая на каждом шагу. Заехав в угол, Рюджин толкнулась тазом и ногами, делая подъём в галоп. Видимо, слишком сильно, ибо Диалог подорвался с места, начиная разгоняться.       — Тише, сядь в седло, не плюхайся. Мягко отзови внешним поводом, успокой голосом, — постепенно конь становился спокойнее, слыша от всадницы «чш-ш-ш-ш».       Хван сразу похвалил, понимая, как непросто девушке перестроиться. Сказав ей поработать самостоятельно, чтобы прощупать Диалога и понять принципы управления на нём, Хёнджин наблюдал за тем, как девушка делает переходы, расширяет и сокращает аллюр, а конь начинает отжёвывать железо, больше не раскрывает рта, ибо работа рукой стала мягче, и мимика сменилась с лёгкого дискомфорта на внимательность и вовлечённость в процесс.       — Молодец, уже лучше. Пошагай, — через пару минут отдыха, Хван подошёл к остановившимся Диалогу и Шин. Уложив руку на шею коня, стал успокаивающе поглаживать, смотря при этом на девушку. — У Диалога есть тенденция разгоняться перед барьером, нужно немного отзывать и садиться глубже. Толчок у него сильный, может выкидывать из седла. Поэтому сначала работаем жерди и чухонцы возле V и R, там стоит буквально тридцать сантиметров. Диалог не должен разгоняться, а ты присидишься. Потом перейдём к барьеру повыше и системе.       Девушка вновь подняла коня в галоп и, сделав вольт, зашла на жерди. Диалог проходил их, широко расставляя ноги, будто собирался прыгнуть, отчего Шин привставала выше, чем нужно было. Пройдя жерди по два раза в обе стороны, услышала хваново «перейди в шаг и подъезжай сюда». Хёнджин стоял возле барьера на R, ожидая пару.       — Смотри, сейчас тебе нужно просчитать темпы перед барьером. Заезжать на А, чуть смещая Диалога в сторону. Сейчас поднимешь между Х и Е, заезд на А и считаешь темпы по прямой, проедешь мимо барьера. Морально подготовишь и себя, и коня. Поехали.       Сделав подъём, девушка выровняла Диалога, делая галоп более стабильным и широким. Подъезжая к А, постепенно сгибала, заходя в поворот. В нужной точке начала считать:       — Раз, два, три, — галоп у коня был средний, четыре метра темп, потому вышло десять с половиной темпов к моменту, когда они проехали барьер.       — Хорошо. Тебе нужно сделать десять галопом в таком темпе или прибавить, но сделать девять галопов. Заезжай теперь на сам барьер, — девушка после недолгого шага подняла коня возле Е, расширяя галоп. — Вот так едем, девять темпов. Заезд, раз, два, три, — тихо начал считать. — Восемь, девять. Да! Молодец, похвали коня.       После выполнения ещё нескольких прыжков Хван сказал девушке перевести дух, а сам поднял перекладины барьеров. Теперь один был сорок сантиметров, второй пятьдесят, а система теперь представляла собой один барьер высотой шестьдесят сантиметров с двумя заложениями с обеих сторон. Закончив, подождал пару минут и попросил Рюджин вновь заходить на барьеры, если она готова.       Шин подняла коня в галоп, заходя на барьер возле R, что был высотой сорок сантиметров. Особой разницы между высотами не почувствовалось, лишь толчок от зада стал сильнее. Затем она завела коня по дуге на следующий барьер — пятьдесят сантиметров высотой. Здесь уже конь за пару темпов до прыжка немного задрал голову и расширил галоп, отчего они еле как попали в дистанцию и не «выпрыгнули из-под барьера».       — Отлично, молодцы. Погладь Диаложку. И себя тоже, — добавил чуть погодя. — Попробуй повторить то же, но постарайся придержать рукой до барьера, за примерно пять темпов начинай садиться глубже, ногами держи коридор, а поводом мягко-мягко отзывай. Давай по новой, — Рюджин подняла мерина в галоп между К и А, сразу заходя на барьер в сорок сантиметров. — Хорошо, веди, веди, веди. Раз, два, три, — отсчитывал темпы до барьера. Конь толкнулся, девушка привстала, немного подавая корпус и руки вперёд. — Отлично! Хороший прыжок. Теперь на V. Сгибай в повороте, да, вот так. Едем, едем, едем, сядь глубже, отзови, да-а-а, хорошо, два, три, супер! — Похвалил, когда Шин смогла сдержать коня перед барьером, при этом попадая в расчёт.       Оставшуюся часть тренировки Рюджин «боролась» с конём, отстаивая своё мнение и показывая, что совсем не обязательно лететь на барьер, еле как прыгая из получившегося положения. Конь поначалу или не реагировал, или слишком сильно отзывался, унося в сторону и задирая голову. Однако с советами и помощью Хёнджина им удалось договориться, что, конечно же, попало на камеры, делая картинку просто чудесной.       После съёмки Хван ощущал себя так, будто его несколько раз выкрутили и выжали так, что он уже ничего из себя не представлял. Таким эмоционально опустошённым он себя чувствовал, только когда от него скрыли рождение Дакоты. Но сейчас это была приятная опустошённость и он знал, что эти видео пригодятся людям и будут действительно полезными. А ещё получит немалую сумму, что так же грело сердце.       Сразу после выключения камер, его похвалила Ханна, Чонин одобряюще похлопал по плечу (скопированный чанов жест) и сказал, что позже пришлёт Хвану обработанные фотографии, которые успел сделать, Чан поддержал и крепко обнял, улыбаясь с этими своими фирменными ямочками, а Йеджи стукнула его по руке, говоря, какой он дурачок, что снова работает на износ, и потянула его отдыхать.       Вместе они пошли в сторону раздевалок, где девушка помогла ему смыть косметику и выдала пенку для умывания, затем заколола его чёлку маленькими заколочками и нанесла восстанавливающую масочку. Пока она высыхала, дуэт Хванов пошёл на кухню, где Йеджи начала заваривать чай, а Хёнджин заказал в любимой кафешке коробку пончиков и написал в общий чат сообщение о том, что они ждут всех причастных на кухне. Уже через десять минут все собрались за столом, переговариваясь, а сам Хван пошёл за доставкой к воротам комплекса. Оплатив заказ, вернулся к остальным, присоединяясь к разговору, параллельно с этим раскрывая коробку и ставя её в центр стола.

***

      Чан сегодня отпустил домой пораньше, сразу после чаепития, видя, каким уставшим был Хёнджин. Хорошо, что по плану было лишь обойти и проверить подопечных и занимало оно всего полчаса, так что уже в половину седьмого вечера он лежал в тёплой ванне с морской солью и аромасвечами, со смесью запахов дерева и полевых цветов с тонкими нотками воска. На фоне играла спокойная музыка, проникающая в голову и забирающая все мысли.       Через время пришлось вылезти из такой манящей воды, ведь Кками сам на улицу не сходит, ужин себя не приготовит, а постель не постелится. Досадно, конечно, но что уж поделать, таковы реалии одинокой жизни.       И нет, это не были мысли в пользу отношений или возвращения к родителям (боже упаси!). По крайней мере, он старался так думать. Иногда в голову проскакивали мысли, что хочется самую малость любви и не чувствовать себя одним в большом доме, хотелось видеть кого-то рядом с собой, хотелось отношений, но он всегда игнорировал их, концентрируясь на чём-то другом.       Часто он замечал на себе похотливые, сальные, до слёз мерзкие и неприятные взгляды, от которых становилось так противно на душе, так некомфортно физически, что хотелось смыть их с себя, растирая мочалкой кожу так, что она едва ли не сдиралась. Он помнил каждый гадкий комментарий, брошенный в его сторону. Каждое слово. В памяти до сих пор, точно это было минуту назад, все фразы, сказанные о его пухлых губах, о его привлекательности и слишком «женских» волосах. В голове он постоянно пытался заменять слова. Не «шлюшьи», а «женские»; не «ух, какая сучка, жаль не моя, я бы…», а «привлекательная внешность»; не «ебать у него губы, отодрать бы их», а «пухлые». Хёнджину казалось, что он проработал это, когда, почти свалившись в депрессию, прорабатывал её у психотерапевта, к которому его чуть ли не с пинка отправляли друзья. Он думал, что избавился от этого, но слишком часто, оставаясь один, вспоминал об этом, глядя на шрам на бедре, рядом с артерией.

***

      Дело было около семи лет назад, Хёнджину тогда стукнуло семнадцать лет, он первый год был коневладельцем. Тот год был тяжёлый. Мать всё ругалась на него, часто переходя на крики, заявляя, что «если бы не блядские лошади, стал бы достойным человеком! А это что? Только и знаешь, что на эту свою конюшню сбегать, да эту свою клячу в жопу целовать! Кто за тебя, идиота такого, учиться будет?! Да кому ты нужен будешь таким, а?!» — и прочие оскорбления, от которых он научился абстрагироваться, ещё когда только начал ходить на конюшню в Сеуле. Отец ничего не говорил, не принимая стороны ни сына, ни жены, предпочитая задерживать с утра до ночи на работе. Сначала Хван думал, что мать смирилась, но стоило появиться Довгаль, её будто подменили, она словно только поняла, что это больше не шутки. И теперь она сильно жалела, что позволила мужу подписать те, как она выражалась, «злоебучие дьявольские бумажки». В каждой ссоре приплетала лошадей, даже когда речь шла об очередном недовольном учителе, с которым Хёнджин действительно пытался договориться и выполнял все задания вовремя.       Правда была в том, что раньше в жизни Хвана был один единственный приоритет — это учёба. Он держался в любимчиках всех учителей, выполнял все работы, от научно-исследовательских проектов, до написания статей для школы. Позже, когда они с Чаном уже были друзьями из ряда «не разлей вода», то был его двенадцатый год, в жизни появилось больше красок, а учёба показалось не такой важной. Появился первый настоящий школьный друг, первое серьёзное увлечение, к которому лежала душа. Даже мимолётная влюблённость была, которая быстро прошла, стоило об этом прознать матери, натравившей на него отца фразой «нечего ему о всяких девицах думать! Пусть сидит учит уроки, раз у него нет никаких дел». То были долгое словесное унижение со стороны матери и хмурый разочарованный взгляд отца, после которых он в течение полугода делал все домашки и работы под колючим взглядом женщины. Тогда он ещё больше невзлюбил учёбу. Потеряв былой запал, Хван стал хуже учиться, отношения с учителями испортились, ведь их любимого мальчика на побегушках, на которого можно было всё свалить, теперь интересовало что-то помимо школы. Ему начали занижать оценки в «наказание». А Хёнджин перестал понимать добрую половину учебных предметов. Теперь мать срывалась всё чаще.              Его спасали только походы к бабушке и дедушке по папиной линии. Они всегда были ему рады, ведь виделись они редко, потому что жили летом на Чеджу, а отец весь был в работе и не мог к ним слетать, мать была в плохих отношениях со своими сватьями и на дух их не переносила, запрещая мужу отвозить к ним сына, пока не разочаровалась в нём. Поэтому Хёнджин сам сбегал к ним. Бабушка всегда готовила его любимые яблочные пироги и наливала вкусный чай, а дедушка читал вместе с ним газеты и смотрел передачи о спорте, стараясь найти выпуск про лошадей. Оба по-своему поддерживали его, любили и заботились. Именно с ними парень поделился как-то мечтой о собственной лошади, после чего суммы в подарках и карманных стали увеличиваться, а комментарии про этих животных стали чаще.              Так было примерно пять лет. Потом дедушка умер. Внезапно, очень неожиданно, вернув Хёнджина в реальность. Дедуля ушёл в магазин за ингредиентами для бабушкиного пирога и чем-нибудь — он никогда не приносил одно и то же — для внука. Когда его не было больше часа, Хёнджин с бабушкой забеспокоились и собирались выходить его искать, как в дверь постучали. Не успели они облегчённо выдохнуть (но у деда же были ключи…), как увидели за ней людей в форме. Остальное он помнит смутно, лишь обрывками: «Хван Юбин был найден мёртвым… приносим свои соболезнования… выясняются… тромб». В Хёнджине что-то оборвалось. Никаких рыданий, всхлипов и слёз. Никаких эмоций, только тупая боль где-то в глубине груди, где был оторван кусочек сердца. Он старался держаться перед бабушкой, поддерживая её в силу своих возможностей. Через три дня дедушку похоронили. Смотреть на его бездыханное напудренное тело, одетое в его любимый при жизни костюм, было больно. Вот же он, вот!.. Сейчас встанет и протянет руку, взъерошивая короткие хёнджиновы волосы, пошутит над бабушкой, тут же обнимая её. Но вот крышка гроба закрывается, а сам он скрывается под слоями земли. И вот уже Хёнджин смотрит на свежевскопанную землю, на крест с именем и цифрами, и не верит. Нет, это не может быть правдой. Это не может происходить в реальности. Это неправда, неправда, неправда…              неправданеправдаНЕПРАВДАНЕПРАВДА              Это просто плохой сон, чья-то ублюдская шутка, очередной розыгрыш, который обязательно попадёт в сеть, запечатлев такого Хёнджина навсегда, за что он получит очередную порцию оскорблений и пощёчин со стороны матери и сочувствующе-хмурый взгляд отца. Он стерпит, лишь бы это оказалось розыгрышем…              Бабушкины дрожащие, сгорбленные плечи, поджатые тонкие от старости губы, красные глаза и мокрые щёки… Тихий плач, неаккуратные движения трясущихся рук, пытающихся вытереть щёки салфеткой. Хёнджин осознал. Дедушка не просто поехал на рыбалку, не просто пошёл встретиться с другом детства, не просто пошёл в магазин, не просто… Дедушка умер.              В какой-то мере он заменил Хёнджину отца. Он был любящим и нежным, добрым и яркий, внимательным и слушающим. Он всегда поддерживал внука, был рядом, физически или по телефону, искренне любил его, покупал вкусняшки и игрушки, поднимая настроение, а позже давал деньги, действительно желая, чтобы Хёнджин осуществил свою мечту. Он был рядом. В отличие от отца, который вроде как есть, вроде помогал искать Довгаль, но постоянно уходил в работу с головой так, что его не было видно дома по несколько суток.              На ночь они с бабушкой вновь пошли к чановым родителям, которые сами предложили заночевать у них, чтобы не спать в пустом доме, где больше нет близкого человека. Это был не первый раз, когда семья Бан помогала. Узнав о смерти дедушки, Чанми сразу приехала, а Миндже с Чаном подготовили комнату в их доме. Чанми привезла Хванов к себе, предоставляя госпоже Хван отдельную комнату, а Хёнджина отправив к Чану, где он всегда спал, когда был в гостях. В первую очередь это было сделано, чтобы парень не остался один, ведь что-либо он воспримет только от друга, игнорируя остальных.              Чан молча пропустил друга, тут же упавшего небольшой диван в углу, в комнату. Ничего не говорил, зная, что лучше не сделает. Лишь написал Ханне с просьбой приготовить какао, а сам всё так же молча опустился на кровать рядом. На Хёнджина было больно смотреть: тёмные пятна под глазами, впалые щёки, сухие губы со множеством трещинок, загрязнившиеся волосы, начавшие торчать кости. Если раньше Хван был просто худым с мягким рельефом мышц и едва проглядывающими костями, то теперь кожа обхватывала их вплотную, выставляя напоказ. Волосы… Его чудесные мягкие пряди, состриженные под шегги, теперь были спутавшиеся и засаленные. Обычно Хёнджина было не увидеть даже с выбившейся прядкой, но сейчас… Губы, которые парень обожал и ухаживал за ними так, будто это было отдельное живое существо, все покрылись корочкой, разрывающейся и образовывающей трещины. Из-за резкой потери веса щёки впали, скулы и линия челюсти стали резче, выглядя болезненно. Даже деловой чёрный костюм с любимой рубашкой выглядели сейчас помято. Не буквально, нет, вещи были хорошенько выглажены, однако на таком сгорбленном и разбитом Хёнджине они смотрелись неуместно и будто поддавались его влиянию, тускнея.              Ханна принесла какао. Тихо постучав в дверь, отдала две кружки в руки Чану, который сразу поставил обе на невысокий столик между кроватью и шкафом, прямо напротив Хвана. После порылся в шкафу, находя хёнджиновы вещи, принесённые в начале лета, ведь парень стал появляться в этом доме всё чаще и чаще, а постоянно таскать с собой сумку было не очень. В доме Банов появилось много личных вещей Хвана, больше на этом настаивала Чанми, будто принимая его за своего сына, отчего заботилась и переживала за него. Когда Чан достал свободные футболку и шорты, а также полотенце и положил их у бока друга, тот никак не отреагировал, смотря перед собой невидящими глазами. Аккуратно коснувшись плеча, Бан негромко и мягко попросил друга сходить в душ и переодеться, а он пока постелет диван. Хван дёрнулся, отшатнувшись, и посмотрел пустым взглядом на Бана. Поморгав, кивнул и пошёл в другой конец комнаты, где была дверь в личную ванную комнату.              Совсем скоро он вышел уже в другой одежде. Костюм, видимо, кинул в корзину для грязного белья. Впрочем, сейчас это совсем неважно. Бан молча протянул забившемуся в угол дивана Хвану чашку какао, который его принял. Через время руки задрожали. Чан присел рядом, удерживая безопасную дистанцию, которая была нужна Хёнджину, и укрыл его плечи пледом. Сам ничего не говорил, просто оставаясь рядом.              Через полчаса Хёнджина накрыло. Его тряхнуло. Один раз, другой. Тело начало мелко подрагивать, пока глаза щипало. Слёзы потекли сами, губы поджались, а лоб наморщился. Первый всхлип был тихий. Чан придвинулся, забрал кружку, поставил её и свою на стол, вернулся на прежнее место, даже чуть ближе. Хван обнял себя руками, пытаясь унять дрожь. Всхлипы стали чаще и громче, дыхание начало сбиваться. В груди было больно-больно, осознание пришло только сейчас. Сейчас, когда вместо того, чтобы идти с бабушкой домой, встретить там ожидающего дедушку, они были здесь, у Чана дома, и нуждались в поддержке. Слёзы стекали так быстро-быстро, как реальность проникала под кожу, делая всё больнее, больнее, больнее. Всхлипы всё громче, громче, громче… Хёнджина накрывало всё и сразу, становилось так тяжело, заставляя рыдать всё сильнее и сильнее. Чан сел ближе, обнимая, укрывая своими большими руками от всего мира, помогая просто прожить этот момент. Он сидел, подставляя плечо, в которое можно было выплакаться до опустошения. Что Хёнджин и делал. Он громко рыдал, выпуская со слезами всю ту боль, накопленную за эти дни. Отпускать дедушку было тяжело, однако необходимо. Как ему когда-то сказали «покойники не нуждаются в слезах». Только вот, что, если в слезах нуждается он сам?              На протяжении часа он плакал в чаново подставленное плечо, пропуская через себя всё собравшееся, всё, что так мешало жить эти дни. Иногда Хёнджин что-то бормотал под нос, говорил о том, как ему не хватает дедули, как ему больно, как тяжело на душе, как сильно хочется вернуть время вспять, проводя с дедушкой больше времени. Чан выслушивал, поглаживая по спине и изредка говоря «это нормально», «тебе станет легче», «ты справишься», «плачь, мой хороший, выплачься». От этого Хван заходился сильнее, начиная будто подвывать от ноющей и глушащей всё тоски.              Через время он перестал говорить, всхлипы постепенно становились тише и реже, сходя на нет, а дрожь становилась всё меньше и меньше, уходя окончательно. На смену жгучей и ноющей боли пришло опустошение, звенящие тишина и пустота внутри, ощущение одиночества, но некое облегчение. Может, всё же Чан был прав, ему действительно нужно было выплакаться, чтобы отпустить и сделать себе лучше. Бан продолжал мягко касаться спины руками, приводя в чувство и давая время. Когда Хван задвигался, отстраняясь, тот отпустил, а затем помог лечь и сидел рядом до тех пор, пока дыхание не восстановилось и не стало тише, пока Хёнджин не заснул.              Около недели прошло так. Утром Хван пил кофе с маленькой порцией приготовленного Чанми завтрака, обувался и уходил на конюшню. Там брал Довгаль и уезжал в лес на весь день. Позже выяснилось, что они носились в полях и по безопасным дорожкам леса, приезжали на небольшую полянку, где Хван рассёдлывал кобылу и, сменив уздечку на прихваченный недоуздок, давал ей попастись, пока сам сидел на траве. Рассказал он об этом через пару лет, когда Чан вспомнил этот эпизод, упоминая, что они с отцом видели вырытые в земле следы от лошадиных копыт. Ближе к вечеру он снова седлал лошадь, и они возвращались домой, где парень выпускал Довгаль в леваду, а сам возвращался в дом семьи Бан, всё так же не говорил ни слова, общаясь со всеми взглядами или своими жестами, которые остальные научились понимать.              Через неделю, когда они с бабулей вернулись домой, он пошёл в магазин, ибо в холодильнике из еды не было абсолютно ничего, а женщине стало плохо — отправиться сама она не могла, да и вечером пойти не решилась бы. К тому моменту ему стало немного легче. Не морально, нет, но он начал лучше есть, ухаживать за собой и понемногу говорить, больше с Йеджи и Чаном, которые всегда были рядом. Решив пойти в любимый супермаркет, куда часто ходил дедушка и откуда приносил вкуснейшие рыбки тайаки с шоколадом, он отправился в путь. На улице было жарко и душно, потому одежда была выбрана лёгкая: резиновые тапочки, майка без рукавов, шорты чуть выше колена, кепка на голове. Последнюю добавил просто потому, что не помыл вчера голову, которая сейчас выглядела не лучшим образом. Идя по тёмной улице, едва освещаемой, Хван слушал тихий шелест листьев на деревьях, травы между дорожками и шорох тапок о асфальт. Через полчаса он был у магазина. Взяв всё необходимое, расплатился и развернулся к выходу. Пойти решил другой дорогой, всё такой же неосвещённой. Было тихо. Слишком тихо.              Из переулка впереди, по правой стороне, тянулся неприятный запах. Странно, контейнеры с мусором вроде вывозят каждый день, да и запаха такого не должно быть. Ускорив шаг, пошёл быстрее, желая поскорее покинуть это место. Когда он проходил возле переулка, оттуда резко вытянулась рука, схватив его и потянув за собой. Хёнджин слабым не был, но последние дни вытягивали из него жизненные соки, поэтому был он сейчас далеко не в лучшей своей форме, а голова работала с запозданием.              Присмотревшись, что было сложно из-за темноты и его положения, он увидел высокого мужчину, не выглядевшего как азиат. Тело напряглось, когда он понял, что не получается вырваться. На губы сразу легла одна грубая, мозолистая рука, пока вторая прижала его к телу, покрытому несколькими слоями одежды и пахнущим настолько мерзко, что этот запах останется в памяти надолго. Он дёрнулся в сторону — не вышло. Паника застилала разум. В глазах защипало, а внутри всё сжалось.              — Это будет… прекрасно… такого… дохуя женственный… интереснее, — половину слов на английском он не понимал или не воспринимал, в голове тысячами проносились мысли: что делать, куда бежать, как вырваться…              Мужик сзади грубо огладил его лицо рукой, всё ещё прижимая её к онемевшим губам. Надавив на них, попытался проникнуть пальцем в рот и разозлился, когда не получилось. Второй рукой сдавил тело сильнее. Пальцы хёнджиновой руки разжались, пакет упал на землю, раскидывая продукты по асфальту. Над ухом раздался смешок. Его резко вжали в стену, разворачивая. Лицо напротив было мерзким, не скрытым ничем, кроме какой-то шапки-кепки на лбу. Хван бегло оглянул чужое лицо, черты которого навсегда отпечатаются в голове. Смуглая кожа, большой нос с крупной горбинкой, густые чёрные брови, борода и усы, скрывающие подбородок и челюсть, круглые тёмные глаза, с горящей в них похотью. Рука мужчины двинулась вверх, проходясь по животу к груди. Не трогай, не трогай, не трогай…              В ушах зазвенело, был слышен лишь быстрый стук сердца, отпечатывающийся в сознании. Взгляд замылился из-за появившихся слёз, дошедших до зрачка. Дышать получалось через раз, а то и не получалось вовсе, когда рука, пошарившись по груди, поползла вниз, к поясу шорт. Не трогай, не трогай, не трогай…              нетрогайнетрогайнетрогайНЕТРОГАЙНЕТРОГАЙНЕТРОГАЙХВАТИТХВАТИТХВАТИТ              Пульс стал выше, подходя к опасному порогу, в голове, точно сирена, билась мысль: бежать, бежать, бежать… Живот неприятно жгло от ощущения лежащей на нём руки, пытающейся расстегнуть так удачно выбранный сегодня ремень. Хёнджин задрожал от осознания того, что с ним хотят сделать. Оцепенение спало с тела, страх всё ещё застилал глаза, но теперь он заставлял что-то делать. «Бей-беги» пришло в действие. Хван резко дёрнулся, мужик выругался и покрепче перехватил его, наклоняясь вперёд.              — Ты, шлюханище жалкое, думаешь, от твоих дрыганий что-то изменится? — грубо зашептал мужчина на ломанном корейском с явным акцентом.              Хёнджин решил воспользоваться моментом и ударил ногой в промежность мужика, который зашипел, убирая руку от чужих губ, согнувшись, он прижал её к очагу боли. Яростный взгляд теперь был на уровне глаз самого Хвана и тот, недолго думая, ударил собственным лбом о чужой. Затем выхватил из заднего кармана телефон и наотмашь ударил, попадая прямо в глаз. Мужик отнял и вторую руку, взвыв от боли.              Хёнджин сорвался с места под громкую ругань, переставляя ноги так быстро, как только мог. Сбившееся ранее дыхание дало о себе знать, ведь теперь воздух обжигал лёгкие. Глаза горели от слёз, скатывающихся на щеки, слетающих от скорости. Губы дрожали, всё ещё ощущая те мерзкие касания, пусть и ладоней, но до безумия отвратительные.              Оказавшись в другой части города, у входа в жилой комплекс Йеджи, он трясущимися руками достал телефон, чудом не вывалившийся из кармана. Кое как разблокировав его, открыл мессенджер, ища не слушающимися пальцами переписку с подругой. Глаза заполнились слезами, которые вот-вот стекут по щекам, тело било крупной дрожью, пока он пытался попасть по буквам на появившейся клавиатуре. Правильно написать получалось через раз, но иначе не получалось.       

Hwang Hyunjin

Цеджт

тв дмв?

Выди пожвлуйст

Мжно к еебе

Я тт

      Почти сразу сообщения отметились «прочитано», а телефон в руке завибрировал. Палец попал по зелёной кнопке не сразу. Когда из динамика послышался приглушённый, немного хриплый после сна, знакомый голос, всхлипы стали чаще и громче. Йеджи сказала стоять на месте и, через пару минут копошений на фоне, вышла из дома. Увидев сгорбленную высокую фигуру, дрожащую и такую знакомую, она бросилась к нему. Обхватив его ладони своими, заглянула в глаза, начиная паниковать. После громкого всхлипа девушка попыталась его обнять и, когда тот отшатнулся, кинула «блять», после взяв его руку в свою, и повела ко входной двери. Поднявшись на лифте, они зашли в квартиру, где уже ждали родители Йеджи. Увидев Хёнджина и взгляд дочери, явно просящий промолчать, послушали и пропустили домой. Госпожа Хван явно была обеспокоена состоянием парня, зная его с самого детства, она ни разу не видела того в слезах, в таком состоянии уж тем более. Со слов дочери она примерно понимала обстановку в его семье, но каждый раз он приходил со счастливой улыбкой и никак не выдавал происходящего. Поэтому она всегда была внимательна и сейчас, будучи в курсе недавних событий, с болью смотрела на такого Хёнджин. С ним явно произошло что-то из ряда вон, хотя, когда они с дочкой навещали парня и его бабушку в доме семейства Бан, Хван не выглядел таким разбитым. Глядя на него, материнское сердце обливалось кровью, стоило лишь представить на его месте родную дочь, что было сделать легко из-за их схожести. Пока женщина окидывала его взглядом и пыталась понять, что же произошло, её муж включил свет на кухне и чем-то гремел.       Йеджи вышла из состояния шока первой, тут же попросив маму принести аптечку, а сама повела Хёнджина на кухню, усаживая на край углового диван. Взглянув на его лицо, девушка тяжело вздохнула, видя покрасневшие следы на коже. Синяка не будет, но кожа краснела всё сильнее, показывая, что всё не в порядке, ибо оставить самому себе такие следы парень явно не мог. Других видимых повреждений не было, только тяжёлое дыхание и краснющие глаза, опухшие от слёз, даже пару капилляров лопнуло. Вскоре госпожа Хван принесла аптечку, доставая небольшой бутылёк. Пока дочь сидела рядом с пришедшим так внезапно парнем, женщина подошла к мужу. Тот протянул ей стакан воды, сам отошёл ставить чайник, а его жена открыла пузырёк и капала его содержимое в стакан, отсчитывая количество капель.       Хёнджин всё ещё дрожал, теперь обхватывая себя руками, вцепившись пальцами в кожу выше локтей. Кепка слетела при беге, волосы растрепались и падали, скрывая лоб и частично глаза. Когда тётушка Хван протянула ему стакан, он молча взял его дрожащей рукой и отпил, чувствуя странный привкус, однако ему сейчас настолько не до этого…       Когда успокоительное подействовало, и Хёнджину стало легче, госпожа Хван присела перед ним на корточки, заглядывая в лицо. Он старательно избегал взгляда и, наткнувшись на чужие глаза, полные тревоги, тут же отвёл собственные, дрогнув. От коснувшихся лица мягких ладоней он отшатнулся, будто его ошпарили. Дрожащими губами Хёнджин попытался что-то сказать, но вместо звука вырвался хрип, прочистив горло, тихо попросил севшим голосом сходить в душ. Йеджи повела его за собой в комнату, давая полотенце, футболку и штаны, которые когда-то стащила у него, так пригодившиеся сейчас.       Хёнджин поблагодарил лёгким кивком головы, который вышел каким-то резким, будто решительным. Сжав в руках выданные девушкой вещи, прошёл за ней по знакомому с самого детства коридору к такой же знакомой двери. Войдя в ванную, замер у зеркала, рассматривая одежду отражении. Футболка в районе талии была вся смята — он заправлял её под резинку шорт, которые тоже выглядели потрёпанно. Грязные отпечатки рук остались на светло-серой футболке, на бляшке ремня и кромке шорт. Ширинка топорщилась от дёрганий той мерзкой руки, пытающейся расстегнуть молнию. Подняв взгляд, увидел на собственной руке темнеющий след пальцев, обхвативших тогда руку. Полукруглые следы нестриженных ногтей виднелись на коже. Блять. Он ощутил чужую фантомную руку, тревога захватила тело, стоило ещё свежим воспоминаниям захватить голову. Благодаря действию лекарства он реагировал не так бурно, продолжив вместо этого осматривать себя дальше. Взгляд зацепился за шею, на которой он ощущал похотливый взгляд. Стало противно. В первую очередь от себя. Желая забыться, поднял взгляд к лицу. Ужас охватил его. Нижние части щёк, губы, подбородок — всё горело огнём, краснело и ощущалось так грязно. Опухшие глаза, красные от слёз, с кровавыми пятнами из-за лопнувших капилляров. Господи, почему он выглядит так… От самоуверенного, спокойного и привлекательного Хёнджина не осталось ничего. Лишь оболочка, выглядящая сейчас совершенно отвратно. Грязные волосы, спадающие на лоб, лучше не делали.       Стянув одежду, оставшись в одном лишь белье, он скользнул взглядом от груди к косым мышцам. Ничего… Повезло, что не осталось никаких следов. Но всё равно чувствовались эти ужасно пахнущие, колючие, жгущие кожу руки. С трудом оторвавшись от отражения я зеркале, Хёнджин включил горячую воду и опустился в ванну, чувствуя, как по коже идут мурашки от высокой температуры. Он сидел, согнув колени, опустив на них голову и обхватив ноги руками.       Он ощущал себя таким грязным, таким чертовски униженным и мерзким, таким ужасным и использованным. Казалось бы, ничего настолько ужасного не произошло. Не успело. Осознание того, что его буквально хотели изнасиловать, хотели воспользоваться беспомощностью и слабостью, прошибало, точно ток. Мерзко, мерзко, мерзко…       Взяв в руки мочалку, он вылил на неё достаточно геля для душа и, даже не вспенив, начал тереть кожу. Ванна постепенно заполнялась, Хёнджин вынул пробку. Тело пощипывало от того, насколько сильно кожу стирали, от попадающей на неё смеси мыла и горячей воды. Он растирал кожу до тех пор, пока она не начала гореть и болеть так сильно, что стало невыносимо. Однако ощущения чистоты не было, он всё ещё грязный, мерзкий, ужасный… Тогда Хёнджин, словно в приступе, начал расчёсывать кожу ногтями до крови. От живота до груди тянулся красный след, на лице появились царапины, тут же набухающие.       Снова вставив пробку в сливное отверстие, он включил воду погромче, встал и в беспамятстве принялся шарить по полкам. Найдя чью-то бритву, он точно знает чью, но голова пустая, нет ни единой мысли. Лихорадочными движениями он попытался разобрать её. Первым слетел чехол с лезвия, он не обратил внимания. Приложенными усилиями получилось отломать ручку от части с металлическим кусочком.       Сев назад в почти наполненную ванну, он сунул ноготь большого пальца в щель в головке бритвы, режа пальцы. Пару попыток, лезвие очутилось на ладони. Лицо растянула перекошенная улыбка, отражая на нём гримасу боли.       Хёнджин не глупый. Он помнит, как отзываются о самоубийцах. Он помнит, что они режут свои запястья, умирая после от нехватки крови. Он помнит, как смотрела на него мать в последние годы. Он знает, что она скажет, когда узнает. Он помнит, что отцу становилось всё больше и больше плевать, что он уходит на работу, мечтая не вернуться домой. Он помнит, как больно было порезаться кухонным ножом. Он помнит, что резать нужно вдоль, а не поперёк. Он помнит, что в бедре есть артерия.       Лезвие прошлось по поверхности бедра. Неглубоко, на пробу, совсем не больно. Он ничего не чувствует. Вытекающая кровь размывалась в воде, температура которой была слишком высокой. Откинулся на бортик. Его замутило. Рука потянулась к порезу. Кожа разошлась. Не больно. Лезвие зашло глубже. Порез потянулся выше, растягиваясь по бедру. Хёнджин терял сознание.       Обрывками он помнит, как неясно слышал какой-то далёкий стук, голоса. Помнит крик, руки, давившие на ногу. Блять. нетнетнетнетнетнет. нетрогайнетрогайнетрогайнетрогай. пустипустипустипусти. Он помнит, что пытался оттолкнуть руку. Помнит, как его подняли вверх. А после темнота.       Очнулся Хёнджин от яркого света и ощущения тепла на собственной руке. В глазах всё расплывалось, приглушённое «Джинни?..» раздалось эхом в голове, а размытый силуэт сверху покачнулся, веки словно налились свинцом, тяжелея. В следующий раз он почувствовал запах больницы и, открыв глаза, увидел окна с решётками. Небо за ними было желтоватым, где-то тянулись оранжевые полосы, словно мазки художника. Забавно, Хёнджин рисовал похожее в детстве.       — Х…ин? — не до конца услышал он. Тяжело повернув голову, увидел знакомое лицо. А, это Йеджи. — Хёнджин, Джинни, скажи что-нибудь, пожалуйста… — в слезах просила девушка.       Стоп. Он в больнице? А-а-а-а-а, теперь понятно. Почему тут Йеджи? Она должна быть дома. Точно, он же пытался выпилиться в её ванной. Блять. Знатно же он проебался. Воспоминания сваливались одно за другим, заставляя голову раскалываться.       — М-м-м-м, Йе… — захрипел он. Лекарства в его организме действовали странно. Он таких не помнит. Его мутит, перед глазами плывёт, а ощущает себя он возвышенно, будто тело плавает по воздуху.       Лечение проходило долго. Как рассказывала потом Йеджи, врачи удивлялись, как он так прошёлся у самой артерии, всего в паре миллиметрах. Удачно сложились обстоятельства: что жилой комплекс Хванов находится недалеко от больницы, что вода быстро вытекала за бортики, заставив отца девушки выломать дверь, что Хёнджина нашли почти сразу, что мама Йеджи медик и оказала первую помощь, что скорая быстро доехала. Возможно, всё-таки он зачем-то нужен этому миру живой. Заживал порез долго и больно, оставив после себя уродливый шрам, напоминающий об этой тупой ошибке. Смотреть было неприятно, думать — ещё хуже. Врачи и медсёстры ничего не спрашивали и никак не комментировали произошедшее.       Рассказать всё же пришлось. Состояние бабушки ухудшилось, когда она чуть не потеряла единственного оставшегося родного человека, давя на Хёнджина. Хмурые, полные боли и сочувствия, взгляды близких давили ещё сильнее. Неприятно. Держать всё в себе было ещё хуже. Чан услышал первый. Отчего-то перед Йеджи и её родителями было стыдно.       Рассказ получился тяжёлым и болезненным, но Чан слушал, не перебивая, держа своими руками хёнджинову ладонь в немой поддержке. Говорить было неприятно, ворошить свежие воспоминания не хотелось, но пришлось. Бан смотрел на него этими большими, сочувствующими и мягкими глазами, нежное выражение которых скользило по лицу сидящего на больничной койке Хвана. Выслушав, Чан невесомо погладил его руку. Спросил, можно ли коснуться его, зная, что это и раньше было важно для друга, но сейчас — тем более. Хёнджин с десяток секунд смотрел перед собой, на чужие руки, кивнул, разрешая. Бан привстал, аккуратно обвил его тело руками, положив на чужой затылок ладонь, позволил другу упереться лбом в собственное плечо. Хван поначалу сидел в той же позе, лишь слегка наклонившись вперёд и уложив голову на Чана. Затем обнял в ответ.       Чан всегда мог его поддержать и находил нужный способ. Он ощущался, точно старший брат, готовый порвать всех за младшего. Он заботился, следил, помогал советом или пинком, если нужно было. Иногда возвращал с небес на землю, иногда наоборот. Порой одёргивал, порой подталкивал. Несмотря на разницу всего в год, Чан чувствовал ответственность за друга. Такую же, какую чувствовал за Ханну или Лукаса. Бывало, конечно, он срывался. Бывали крики, маты и ссоры, но Чан быстро остывал и приходил в себя. Хёнджин не обижался. Он не знал, каково постоянно быть за кого-то ответственным, каково переживать каждую секунду и быть настороже, поэтому не принимал это на свой счёт.       Стоило Хвану отстраниться, Бан сделал то же самое, сразу подбираясь. Сейчас Хёнджин видел перед собой не простого, привычного ему Чана, с его весёлой улыбкой, ямочками на щеках и глазами-щёлочками, нет, он видел перед собой хмуроватого, но спокойного Кристофера Бан Чана, черты лица которого ожесточились, выдавая серьёзность намерений.       Когда часы приёма закончились, Хёнджин остался наедине со своими мыслями. глупый, глупый, глупый. Зачем он это сделал? Кому теперь от этого легче? Блять. Он даже не помнит, как думал о лезвии, будто видел всё это со стороны, будто смотрел фильм. Сначала хотелось отмыться, потом исчезнуть. А, вот оно. Теперь понятно. Видимо, всё же голова отключилась, а руки действовали сами. Нервы сдали. Это была попытка… Чего? Суицида? Нет. У него и в планах не было. Почувствовать что-то? Что почувствовать… Себя живым? Может быть. Сделать себе больно? Точно нет, он боится боли. Пропасть из этого мира? Наверное нет. Странное ощущение. Пустота в груди, ноющее сердце от того, что сделал больно близким. Теперь Хёнджину было очень стыдно. Он совсем не хотел сделать им плохо. Он не хотел, чтобы они переживали. Как это выглядело со стороны? В какую картину это складывалось для Чана, который так поддержал его тогда и, вернув в более-менее стабильное состояние, отпустил с лёгкостью на душе, и через несколько часов узнал о таком… Кажется, получается не очень. Стало его жалко, а от себя противно. Ощущение, что Хёнджин становится обузой, накрыло волной.       Следующие дни прошли спокойнее, только захватывали тревожные мысли. Хван стал бояться, что его упекут в психиатрическую больницу за такую выходку. Чёрт, он ведь сейчас услышал в голове слова матери, только в намного более мягкой форме. Точно, родители. Наверное, они не обеспокоены. Возможно, отец попытается что-то сделать, но мать пресечёт его попытки на корню. Наверное, мама Йеджи уже написала бывшей подруге про госпитализацию сына. Интересно, как скоро родители узнают о произошедшем в переулке?       Каким-то чудом Хёнджина в психбольницу не положили. Может, подсуетился отец Йеджи, имеющий неплохие связи. Может, семья Бан где-то помогла. Он не интересовался — просто радовался тому, что смог отмазаться. Ну, его отмазали. Правда, ему обязательно нужно несколько консультаций у психиатра, который признает его психически уравновешенным. В это же время он дал показания и ему помогли добиться заведения уголовного дела, когда мужчину поймали.

***

      Когда его отпустил психиатр, с ним начал, по настоянию семей Бан, Хван и бабушки, работать психотерапевт. Прорабатывать травмы было тяжело и больно, но очень действенно. Через пару лет терапии он смог частично восстановиться, уже не шарахаясь от прикосновений. Однако теперь реакция на комментарии о его внешности стала в разы острее, а мужчин кавказской внешности — оттуда родом был тот ублюдок — он сторонился.       Вспоминая об этом сейчас, спустя почти семь лет после событий в переулке и четыре года после завершения терапии, он был благодарен семьям Хван и Бан, бабушке, Чанбину, появившемуся в его жизни внезапно и ставшему близким другом, и психотерапевту, которая помогла ему в тяжёлый период.       Бабушка умерла через год после дедушки, оставив восемнадцатилетнему Хёнджину в наследство дом на Чеджу и небольшую квартиру в Сеуле. Криков стояло… Мать орала, что несправедливо и он не достоин. Отец смотрел на сына, то ли сочувствуя, то ли поддерживая. От смерти бабушки было тяжело отойти, но терапия делала своё дело. Поэтому Хёнджин, оборвав связи с родителями, как только отец переоформил на него документы Довгаль, сразу переехал на Чеджу, обустраивая дом и задыхаясь от ностальгии.       Теперь, когда его психическое состояние было стабильным, окружение состояло из проверенных людей, которым он доверял, а лошади наполняли его счастьем, жизнь начала налаживаться.