Заполняя пустоту

      Взгляд зацепился за него сразу.       Темная макушка с торчащей кверху челкой и выбритыми висками, плавная линия шеи, неуловимо знакомая осанка, пружинящая походка — все это кольнуло болезненным узнаванием. Мальчишка еще не повернулся, но Миша уже знал, что перед ним Энди.       В груди сжалось и заныло. Старая рана, глубокая, черная, уродливо зарубцевавшаяся, вновь дала о себе знать. Запульсировала, заколола болючими импульсами в том месте, где когда-то билось сердце. Когда уже оно отболит навсегда, когда наступит долгожданное равнодушие?       Месяцы анабиоза, набросившие пелену на прошлое, и, казалось бы, наступило смирение: уже болит меньше, уже не ломает и не выворачивает при мысли о нём. С этим можно жить, это можно терпеть. Он уже поверил, что справился с тягой, буря прошла, перемолов его чувства, улеглась, уступила место безразличию… ко всему. И лишь один взгляд в прошлое, ожившее перед глазами, и зыбкое равновесие рушится. В груди поднимается волна, разгоняется, закручивается в воронку, сносит выстроенные барьеры, оголяет болезненные чувства, которые оказывается никуда не делись, которые все так же болят.       Что мальчишка тут делает? Как он мог оказаться здесь, в Португалии, в этом же маленьком приморском городишке, в этом же отеле? Сотни стран, тысячи городов, миллионы отелей, как вообще возможно так неосторожно пересечься? Случайность?       Стало горько. Миша больше не верил в случайности. Судьба. Даёт ему очередную болезненную затрещину, срывает пелену анабиоза и швыряет лицом в раскрошенные чувства, словно укоряя: "Помни о том, кто ты! Не смей забывать!". А он слишком слаб для сопротивления, устал, силы давно покинули, да и бессмысленно это — бороться с Судьбой.       Горечь на языке стала невыносимой. Почему это с ним происходит? За что? Он больше ничего не хотел от жизни, кроме покоя. В душе, в сердце. Разве это так много?       Энди стоял в группе молодых людей возле стойки проката снаряжения и сосредоточенно заполнял документы. Рядом щебетала стайка девушек, подбирая себе яркие борды и бесконечно отвлекая остальных ребят от бумажной волокиты.       Миша сверлил его спину тяжёлым взглядом, раздираемый противоречивыми чувствами — он хотел, чтоб Энди обернулся, хотел увидеть его лицо, и в то же время боролся с желанием немедленно покинуть это место, пока его не заметили. Он знал, что если останется, будет беда. Волна прошлого собьёт его с ног, не даст времени одуматься, вдохнуть, он захлебнется. Это так странно, знать что станет много хуже, но болезненно желать этого. Мазохизм, не иначе. И гадко от самого себя, от своего бессилия. И сладко от призрачного шанса ещё раз погрузиться в реальность, которой больше нет, которая больше никогда не повторится.       Энди передал заполненные формуляры регистратору и обернулся к стенду с шортбордами. Девушка рядом тут же схватила его под руку и энергично потянула к одной из секций. Ее звонкий голос колокольчиком отражался от стен просторного лобби и Миша невольно улыбнулся: молодые, красивые, в них горела жизнь, в них дышала весна! Чувство, похожее на зависть всколыхнулось в груди. Иррационально хотелось, чтоб Энди было так же плохо, как и ему. Странное и неправильное желание. Эгоистичное.       Энди смог забыть? Смог жить полной жизнью? В новой реальности это почему-то казалось почти предательством.       Мальчишка вертел в руках ярко-салатовый шортборд, любезно снятый для него со стенда. Миша смог наконец рассмотреть его вполоборота и по хорошему залюбовался: Энди повзрослел, черты лица стали острее, выразительнее. Он и был красивым, но стал каким-то по-взрослому совершенным. Вылепленные умелым скульптором скулы, точеный подбородок, капризно изогнутые губы, собранные сочным бантом. В крыле носа блеснул камень. Миша не видел глаз, и не хотел их видеть, всей душой не хотел. Потому что он смотрел не на красивого мальчишку, он смотрел в прошлое. И стоило Энди бросить рассеянный взгляд в сторону лобби, Миша поспешно натянул козырек на глаза и опустил голову. Прикрыл веки и сосчитал до пяти. Ладони стали липкими, дыхание частое. Не стоит им видеться, так будет правильно. Он не готов, и никогда не будет. К боли нельзя подготовиться, она все равно застанет врасплох. Он просто хочет вырвать из сердца эмоции, чтобы смотреть на Энди как на любого другого, обезличенного. Ведь в мальчике нет ничего особенного… за исключением того… что они больны одной болезнью — одной любовью.       К одному человеку.       — Миша?! Миша Коллинз?!       Собственное имя, громко восторженно воскликнутое незнакомым женским голосом, заставило вздрогнуть и застонать в голос. Твою ж, блять, мать! На ебаном краю земли! Как его тут узнали? Заросший, с трехдневной щетиной, в нахлобученной на нос кепке, на себя не похожий, он все равно узнаваем.       Был ли шанс, что Энди не услышал? Судьба снова дает пощечину, требуя беспрекословного подчинения. Указывая, что от него здесь ничего не зависит, он игрушка в ее руках.       Какая-то сучка тыкала в него телефоном и на ломаном английском просила разрешение на совместное фото. Миша на нее не смотрел и никак не реагировал. Он сверлил тяжёлым тревожным взглядом Энди, который широко распахнутыми глазами, не моргая смотрел на него, как на мираж, как на оживший кошмар.       В груди сжалось, перед глазами замелькали флешбеки — он помнил этот взгляд — смесь растерянности и настороженности, недоверия. Энди не ожидал. На лице читалось изумление, испуг, и… глаза вдруг полыхнули жидким огнем, взгляд заискрился, зажёгся надеждой, забегал вокруг, лихорадочно скользя по лицам людей… Искал… На языке вмиг разлилась горечь и рана снова заныла, рубцы воспалились, зашипели, запузырились. Не ищи его, это напрасно, малыш, его тут нет. И не будет больше рядом. Никогда.       Взгляд наконец замер на Мише. Немой вопрос… Напряжённое ожидание… Осознание… Разочарование… Боль… Сияние глаз гаснет, огонь поглощает антрацитовая пустота, пока глаза не становятся окончательно черными. Словно смертельно больному по ошибке дали надежду на исцеление, и он короткие мгновения думал что будет жить.       В горле встал ком, который никак не мог сглотнуть. Энди такой же как он сам — тоже не живёт. Не забыл. Так же болит. У мальчишки всегда была очень живая мимика, и сейчас он не смог скрыть эмоции, открылся, как на ладони.       Как же так, малыш?       Энди нервно облизнул губы и отвернулся, разрывая мучительный зрительный контакт. У него тряслись руки. А Миша не мог перестать смотреть, чувствуя его боль голыми нервами.       Друзья мальчишки о чем-то весело переговаривались, а он стоял с опущенной головой, и вряд ли что-то слышал. Он сейчас уйдет, и Миша не станет его останавливать. Не будет искать. Этот выбор должен сделать Энди, и правильно было бы услышать холодный рассудок и забыть об этой встрече.       Но Энди слышит сердце. Он расправляет плечи и ловит Мишин взгляд. В нем приговор. Энди ещё не знает, не понимает, но Миша уже ощущает падение в бездну, в прошлое, в безвременье. Это плохой исход, это боль, помноженная на время.       Только теперь он не один.       — Здравствуй, Энди, — Миша грустно улыбнулся, когда парень подошел к нему и остановился на расстоянии шага. С трудом заставил себя не зажмуриться, уловив запах его волос. Какого черта он это помнил?       — Мистер Коллинз…       Даже от его голоса Миша ловит флешбеки. Это безумие, которое хочется стряхнуть… Или погрузиться глубже.       — Как ты? У тебя здесь работа?       Энди рассеянно оглянулся на свою компанию, которая уже с нескрываемым интересом грела уши поблизости.       — Нет, мы… Эм… не… — Энди осекся, понимая что не может связать слов. Закрыл на мгновение глаза и тряхнул головой. — Простите, я просто не ожидал вас здесь увидеть. Серфинг. Мы здесь в поиске экстремальных спотов.       Миша смотрел на его лицо и мысленно бил себя по щекам. Не мог отделаться от ощущения, что проваливается в прошлое.       — Попробуйте пляж Кейв. Спот с хорошей волной. Особенно на закате.       Энди смотрел во все глаза. Опять не моргая. Колебался, хмурил брови, покусывал губу, задевая зубами тонкое колечко на нижней справа. Миша видел как он тяжело дышит, будто ему не хватает воздуха и сам начинал дышать так же часто.       — Я буду там. На закате. — наконец ответил мальчишка. Ещё долгое мгновение всматривался в лицо, прежде чем развернуться и уйти.       Миша проводил его взглядом до самого выхода, а затем устало прикрыл глаза. Что же ты делаешь, Миша?! Мальчик ещё не понимает, но ты ведь понимаешь. Зачем ты делаешь это снова? Продлеваешь агонию, находя в этом какое-то извращённое удовольствие. Опять босыми ногами по битому стеклу. Ты больше никогда никого не полюбишь, ты больше никогда никому не доверишься, зачем пытаться взлететь снова, крыльев больше нет, чувства полета больше не испытать. Острота чувств отныне измеряется количеством порезов. Чем больше — тем острее. ***       Это был потрясающий по красоте и красочности закат. Оранжево-малиновое небо со штрихами голубого, жёлтого, красного, нежно целовало неспокойный океан, который, как отражение, впитывал в себя все краски. Миша дышал полной грудью, засунув руки в карманы закатанных до лодыжек льняных джогеров. Босые ноги ласково лизал прибой.       Он не знал сколько провел здесь времени. Солнце успело коснуться водной глади и медленно нырнуть в воду. От красоты захватывало дух. Такой закат хотелось с кем-то разделить.       Но не с кем.       Энди не пришел.       Он перестал ждать. Теперь лишь необходимо время, чтоб улеглись эмоции от внезапного и абсолютного погружения в прошлое. И, наверное, он должен испытывать облегчение, что у Энди хватило душевных сил, или здравого смысла отказаться от неосторожного шага по тоненькому мостику, соединяющему их настоящее с иллюзорным миром несбыточного… Но облегчение не приходило, лишь горечь разочарования давила на грудь. Ведь он ждал, действительно ждал.       Где-то глубоко на одной ноте выла тоска. Растревоженная память подкидывала картинки прошлого. Океан. Закат. Взаимность… Наверное, через время он будет Энди благодарен, за то, что удержал их обоих на краю, не позволил сорваться вниз.       Скоро совсем стемнеет, но уезжать не хотелось. Ему некуда идти, никто не ждет.       Океан дышал. Все мощней и глубже. Поднимались опасные волны и последние отчаянные серферы покидали лайн-ап. Ночи здесь светлые… а к крыше его машины пристегнут шортборд… но океан не прощает безрассудства, и как бы не хотелось поделиться своим отчаянием со стихией, Миша, тяжело переведя дыхание, вышел из воды и опустился на сухой песок. Отстраненно наблюдал, как зажигаются первые звезды, как неспокойные воды прибоя засеребрились в свете луны. Где-то вдалеке на побережье горели яркими огнями города. Там кипела жизнь. Там люди испытывали чувства — радость, восторг. Любовь.       И снова всколыхнулась тоска. Для него это все в прошлом, в котором он так неосторожно чуть не утонул сегодня.       Тихая поступь, едва уловимая за шумом прибоя. Сердце обрывается и пускается в сумасшедший ритм.       Зачем же, малыш?!       Энди неслышно опустился рядом на песок. Плечом к плечу.       Миша закрыл глаза. Вот и всё. Энди все же сделал первый шаг в опасном танце на краю пропасти. Они сорвутся вниз. И не важно как это произойдет — Миша увлечет его за собой, или мальчик, обняв в ответ, шагнет сам. Но это случится.       — Почему ты пришел?       Энди вскинул голову и заглянул в глаза. Этот взгляд… глубокий, черный, со смесью тоски и отчаяния. Невозможно оторваться, отвернуться, прервать незримую связь. Миша падал в его антрацитовую пустоту.       — Потому что мне тяжело… И вам тоже.       Миша замер. Его пожирала абсолютная иллюзия, что мальчик полностью перед ним обнажился. Оголил свои изломанные чувства, показывая — «вон он я. Теперь такой. Калека». Спокойно, без упрека. Просто так случилось. Такая жизнь. Судьба такая.       Миша молчал, он не знал чем ответить на эту откровенность. И Энди, не выдержав, отвернулся. Поджал к груди колени, обхватил их руками и устремил взор вдаль, на неспокойный кипучий прибой, с серебрянными пенными гребнями.       — Здесь действительно хорошая волна, — заметил отстраненно.       Да. И опасная.       — Я не шутил.       — А вы почему здесь? — он повернул к нему голову, вновь припечатывая глубоким, отчаянным взглядом.       Миша долго не отвечал, глядя в глаза ожившему прошлому. На самом деле, почему он здесь, он не может признаться даже себе. Не готов. И вряд ли будет.       — Я тоже ищу экстремальные споты.       И это была часть правды. В этом был какой-то символизм, продолжать заниматься тем, что дал ему он — серфинг стал чем-то очень личным. И при этом играть с Судьбой, повышая ставки до безрассудных, когда риск погибнуть, попав в замес беспощадной стихии, граничил со здравым смыслом. Может потому что он больше не дорожил жизнью, все равно она уже прожита. Может следующая будет счастливее.       Энди горько усмехнулся, а затем повернулся к нему всем корпусом, не сводя пристального взгляда, и, разделяя слова, медленно повторил:       — Почему. Вы. Пришли?       С восхищением наблюдая за мощной стихией, за целой вселенной в чужих глазах, Миша поймал себя на мысли, что Энди изменился, стал другим. Он ведь никогда не задумывался, как мальчишка все это пережил, как выбрался из этой мясорубки, и выбрался ли. Тогда Энди был всего лишь «одним из», Миша забыл о нем, и не вспоминал никогда, не думал никогда что с ним стало, как он выжил, какой ценой. Он не существовал для него до этой встречи. И только сейчас обрушилось понимание, что Энди - единственный во всем мире, кто мог его понять. Ни его семья, ни друзья — самые близкие люди, как бы ни желали, не могли разделить его боль. А Энди мог. Ведь они оба смотрели не друг на друга, а в одном направлении — на него. Оба знали, как калечит любовь… к нему. Оба его познали. И оба остались одиноки.       С Энди можно быть собой. Он знает всё… почти всё. С ним можно говорить о нём - всё то, что болит уже годы. Он единственный, кому действительно есть до этого дело. Он единственный, кто будет так же отчаянно желать этих бесед. Не из вежливости, не из чувства жалости, а потому что ему это так же необходимо. И Энди не предаст. Потому что никогда ему не принадлежал и не будет принадлежать.       Он ничего не спросит о причине его одиночества, сейчас это не важно. Он без слов понимал, что в жизни Миши произошла трагедия, которая сломала его так же, как когда-то самого Энди. Он был в прошлом для них обоих. Настоящего и будущего не было. Ни у одного из них. Может поэтому они так потянулись друг к другу. Ведь двум людям, которым одинаково плохо, вместе легче. И Энди, как никто другой, заслуживал искреннего ответа на вопрос, почему он пришел.       — Потому что это ты…       Энди смотрел на него как под гипнозом. В глазах страх и отчаянная мольба о помощи.       Так вот как это будет. Энди вручал ему себя, отдавался полностью — бери за руку и веди. Куда угодно.       Только идти некуда. Вокруг пустота.       Лишь падать.       Вдвоем.       Миша невесомо коснулся его подбородка и нежно провел большим пальцем по губам. Энди мучительно выдохнул. Губы распахнулись.       — … Ты целовал его. Этими губами.       — Вы тоже…       — Я тоже, — отозвался эхом. — Как же ты живешь без него?       — А вы?       — А я не живу…       Глаза мальчика меняются, космос в них гаснет и Миша видит свое изломанное отражение. Энди судорожно выдыхает, обжигая ему пальцы. Подушечкой Миша неосознанно гладит колечко на губе.       — Вы думаете станет легче? — горячий шепот пронизан надеждой, а во фразе повисло невысказанное «нам». Энди не произносит вслух, но Мише не надо объяснять то, что он и так видел — поднятую с глубин души тоску, потревоженные внезапно обрушившемся прошлым чувства. Он сам такой же, он мог понять этого мальчика, как никто другой — тот хотел помощи, хотел разделить свою ношу с тем, кто его не просто поймет, а прочувствует все полутона его несчастливой любви, хотел поделиться снедавшей его тоской, облегчить свою боль от многолетней зависимости, отдать ее часть через прикосновения, через близость с человеком, который так же был зависим, так же проклят любовью к тому же мужчине.       И нет, Миша не считал, что станет легче. Станет тяжелее. Он уже умер, отмучился, и пошел ко дну. Но прошлое поднимет на поверхность, и придется умирать снова. И снова. Он проходил уже такое — это очень больно. Но отказаться от памяти, от отголосков прошлого сложно, практически невозможно, чувства ломают, и хочешь — не хочешь, сдаешься под их напором, чтоб потом снова умереть в муках.       Все это — продление агонии.       Не избавление, а катализатор нового витка боли, новой смерти. Но Энди не надо об этом знать, не надо отбирать надежду на исцеление. В конце концов у мальчишки, который только начинает жить, есть шанс когда-нибудь исцелиться, полюбить снова.       У него — нет.       — Не знаю, Энди.       Дыхание смешалось, сантиметры до губ, до последних секунд глаза в глаза. Это важно — видеть в глазах друг друга прошлое, иначе все теряет смысл. Рука Миши скользит к чужому затылку, зарывается пальцами в волосы, ласково перебирая. Он хотел прочувствовать каждый момент, все то, что испытывал он, когда касался этого мальчика. Осторожно влечет Энди к себе и тот доверчиво льнет. Губы касаются губ, мягко, неторопливо, лишь пробуя. По-новому, по-настоящему, не так, как тогда. С желанием познать. С вывернутыми наизнанку чувствами. От прошивающего каждый нерв электричества волоски на коже встают дыбом. Колечко на губе стучит, ударяясь о зубы, Миша трогает его языком, прикусывает и тянет на себя. Осознание, что он делал так же, вышибает дух. Энди стонет. Так сладко, что ударяет в голову и Мишу ведет.       Медленно целуя, он опускает Энди на песок и осторожно ложится сверху. Мальчик весь дрожит, всем телом. Миша чувствует эту дрожь каждой клеточкой. Она забирается ему под кожу, резонируя с набирающей силу стихией. Пустота в груди воет.       Чувства ломают изнутри, сложно держать в себе.       — Я люблю его! — голос Энди срывается и хрипит от запредельного нерва. Почти рыдает. Поцелуи становятся глубже, яростнее. Руки мальчика обнимают его спину, мнут, ищут края рубашки, чтоб коснуться голой кожи. Ступни смыкаются в замок у Миши на бедрах.       — И я люблю его…       Как давно он не произносил этих слов вслух. В сердце раненой птицей долбилась любовь, а он отворачивался и прогонял, не мог больше довериться. Не верил. Но чувства рвались наружу, кричал после редких встреч с ним. Каждый раз собирал себя из осколков, и боялся, что в следующий раз больше не сможет, останется калекой. Настолько сильный страх боли потери, что включались инстинкты — оградить себя от полнейшего разрушения.       Не мог. Просто не мог снова погрузиться в него. Не мог снова нырнуть в водоворот с его именем, потому что обязательно засосет, перемелет. Его пугала глубина чувств. Позволить им взять верх — самоубийство. Ничего хорошего уже не будет. Будет лишь хуже, и хуже, и хуже, до полного уничтожения.       Сколько раз глотал готовое сорваться признание. А так легко оказалось это произнести. В этом особое больное удовольствие, свободно признаваться в любви тому, кто никогда это больше не услышит и не узнает о его любви. А Энди можно шептать о своих чувствах каждое мгновение, пока они рядом, и знать что будешь понят. Чувства требуют выхода, тяжело проживать их в одиночку. И может, когда-нибудь, он сможет рассказать Энди больше.       Оторвавшись от губ, Миша приподнимается на локтях и смотрит в глаза. Он дает ему шанс одуматься, отступить. И ответ нужен сейчас, потому что потом станет поздно, потом он не станет спрашивать, он просто возьмет.       У мальчишки затуманен взгляд, приоткрытые губы блестят в лунном свете. Он красив мягкой юношеской красотой, с очень выразительным лицом, отражающем каждую испытанную эмоцию. Миша забыл, каким он может быть, и сейчас словно узнавал заново. Теперь с настоящим интересом и какой-то щемящей тоской. Хотел увидеть мальчика его глазами, увлечься, как был когда-то увлечен он. Он этого так неистово хочет, но не уверен, что это возможно. Так хотелось заполнить пустоту. Прошлое рябью стояло между ними, связывая два их мира. Он будет всегда незримо присутствовать третьим. Только на таких условиях их близость и была возможна — они были нужны друг другу только на таких условиях.       Энди все понимает.       — Да, — тихий шепот, на немой вопрос, и Миша делает тот самый последний шаг, после которого, сплетая пальцы, они падают в пропасть. Обрушивается к губам, целует, вкладывая всю свою нерастраченную страсть, рычит, кусая выгнутую шею, опускается к судорожно вздымающейся груди, задирает футболку, оголяя соски, которые тут же сжимаются от возбуждения, от контраста горячего языка и свежего бриза. Тело Энди поет, его хочется трогать, касаться везде, упиваться его экстазом. У него очень нежная кожа, сплошная эрогенная зона, он отзывается на малейшее невесомое касание, вспыхивая страстью. Он горит так ярко, что слепит. Он бесконечно стонет, и стоны льются бальзамом на уродливые раны в Мишиной душе.       Мальчик выгибается, живот вздрагивает от поцелуев. Мышцы сокращаются и поджимаются. Его подкидывает вверх, непроизвольно, трясет в судороге. Абсолютная отдача, когда утрачен контроль над телом, отдан другому, кому безоговорочно доверяешь. То самое чувство полета, желания дарить себя всего, без остатка. И чувствовать себя нужным. Желанным.       Воздух вырывается из легких рваным хрипом. Тяжело дыша открытым ртом, смотрит вниз, туда, где Миша, стянув с него шорты и белье, зарывается лицом, глубоко вдыхая.       А затем Миша поднимает на него взгляд…       На какое-то время Энди забывает как дышать.       Он не видел этого в Мише раньше, действительно не видел. Не мог понять его тягу к нему. Не замечал в Мише ничего особенного. Ничего такого, что напрочь сносило ему голову.       А сейчас он смотрел на Мишу его глазами и сердце учащало бег. Гравитации Коллинза сопротивляться сложно.       Завидовал.       Он тоже хотел таких чувств.       Миша не сводил гипнотического взгляда, не отпускал. Осторожно развел согнутые в коленях ноги в стороны и провел губами по внутренней стороне бедра, едва касаясь.       Глаза в глаза.       Он не спешит, желая прочувствовать каждое мгновение, насладиться малейшим оттенком таких ярких эмоций мальчика, как маньяк впитывая мельчайшую реакцию и испытывая чистый восторг от чужого экстаза. И Энди неосознанно вскидывает бедра, умоляя о большем. Не получает, и брови изламываются в муке. Закусывает губы до красных капель, скулит, зарываясь пальцами в песок. Он хочет так неистово, что сила собственного желания изумляет.       Это какие-то новые грани, которых он и не мечтал достичь ни с кем, кроме него. Когда секс проживаешь чувствами, а не телом. Чувствами к нему.       Его член, аккуратный, с идеальными пропорциями, крепко прижат к животу. Подрагивает от невесомых касаний Мишиных губ к яичкам. Возле пупка все в вязкой смазке и до судорог хочется большего. Энди фантомно уже ощущает, как погружается в горячий рот, как его гладит бархатный язык. Миша охуенно сосет, он это помнит и крупно дрожит от предвкушения.       — Он любил брать у меня в рот, — вырывается непроизвольно. С кем он мог поговорить еще ТАК о нём? Ни с кем.       — Я знаю, малыш.       Брать у него в рот — особый кайф, он говорил об этом. Оказывается Миша об этом помнил, хотя был уверен, что из памяти выветрилось все, связанное с той безумной ночью. Член сладкий, красивый, небольшой, словно созданный для продолжительных изматывающих минетов, его можно бесконечно долго сосать, не уставая. Тот случай, когда не напрягаются лицевые мышцы и член легко входит в горло, не причиняя дискомфорта. Это Миша тоже, оказывается, помнил. Как его запах. И вкус.       Во рту собирается слюна, так хочется лизнуть выпачканную в предэякуляте головку, но ломает себя решением оставить это удовольствие на десерт.       Мальчишка изнемогает от запредельного возбуждения.       Все по-другому.       Совсем не так, как тогда.       Влечение горькое, но настоящее, мощное.       Эмоции каскадом — разбиваются о следующую ступень, чтоб вспыхнуть столпом новых колючих искр и разбиться снова. И снова.       Дыхание очень тяжелое, судорожное. Губы влажные, кончик языка бесконечно дразнит, соблазняет, Мишу разрывает от желания поймать его зубами. Но, глядя в глаза, ведет языком по промежности, мягко ныряя к туго сжатому анусу. Энди вздрагивает от остроты ощущений и сладко выдыхает. Мишины губы очень нежные, он творит магию, от которой все тело становится ватным, чужим. Язык невесомо лижет пока еще тугой вход, и Энди простреливает в позвоночнике. Это то самое чувство на грани оргазма, которое хочется задержать, продлить.       Если Миша сейчас прикоснется к члену — он кончит.       Он видит как горят Мишины глаза, как блестят губы. Широкие, полные. Энди впервые думает о том, что у Миши очень сексуальный, и какой-то по-грязному порнушный рот. В котором член бы смотрелся очень гармонично.       Собственный орган вздрагивает от сладкой фантазии.       — У вас минетные губы, Миша, вам говорили?       Миша вскинул голову, его глаза сверкнули. Это было завораживающее зрелище — эти самые губы в дюймах от его члена. Но не решается опустить руку и направить любовника, толкнуться в роскошный рот, который, он знал, подарит ему рай.       — Чего мне только не говорили, малыш.       — Так это правда?       — Хочешь освежить память?       Энди ловит мощную волну предвкушения.       — Очень, — шепчет в ответ. — Я хочу, чтоб вы делали со мной то, что делали с ним.       — Он мог выдержать жесткий секс.       — Я тоже.       На самом деле Энди не знает что он способен выдержать, потому что единственный в его жизни ненормальный кринжовый и жесткий секс был именно тогда. Такого не было раньше и не повторится больше ни с кем. То было серьезное испытание для его выносливости, и он не знал, справился ли. Тогда он отчаянно хотел понравиться, хотел доказать ему, что он лучше, что его чувственная мягкость предпочтительнее разрушительного урагана по имени Миша Коллинз.       Секс с ним всегда был очень нежным и тягучим, и было странно осознавать, что с Мишей он был совсем другим — темпераментным, жадным, ненасытным. После той ночи, увидев и прочувствовав на себе отголоски чужой любви, Энди вынужден был признать, что именно с Мишей он был настоящим.       Жгучей ревности, как раньше, больше не было. Они больше не соперники. Было нормальным, и более того — необходимым, говорить о нём в таких обстоятельствах. Собственно, данные обстоятельства и случились только потому, что можно было говорить о нём. С кем другим такое могло быть возможно? Ни с кем. С ним единственным не страшно назвать его другим именем, которое приводит в трепет их обоих. И быть понятым.       Общее прошлое их объединяло и делало ближе. Как двух людей, переживших похожую трагедию, не готовых еще ее отпустить. В их новой реальности они не смогут отказаться друг от друга. Мише необходимо быть с кем-то, кто так же любит его. А Энди необходимо быть с тем, кого любит он.       Мерный рокочущий шум бушующего океана бросает в прошлое. Запах свежего морского бриза, запутавшийся в волосах ветер, соль на губах — все это в жизни Миши уже было. И очень хочется закрыть глаза и обмануться, в надежде испытать те волнительные, почти забытые ощущения, но не позволяет себе этой слабости — Энди не сможет стать заменой. Он может лишь на время заслонить боль. И вернуть в застывшее мгновение безвозвратно ушедшего. Этого безумно мало, но у Миши больше нет ничего, он согласился бы и на меньшее.       Он вдыхает полной грудью запах чужого возбуждения. Терпкий, неуловимо знакомый. Опять накрывают флешбеки. Но именно из-за них он здесь.       Энди ждет, мучительно вздыхает, почти всхлипывает. Все тело мелко дрожит. Это нервная дрожь невероятного накала, напряжения каждой мышцы. Он сам подхватывает себя под колени и складывается практически пополам. От совершенного порно перед глазами у Миши стучит кровь в висках, отрезая от окружающих звуков.       — Пожалуйста, — шепчет Энди, но Миша не слышит. Его ладони ложатся на круглые, загорелые ягодицы, пальцами он жестко вминается в кожу, оставляя белые пятна, которые потом станут синяками. Раздвигает ягодицы в стороны, едва — едва погружает кончики указательных пальцев, растягивая края, и наблюдая как раскрывается и отчаянно пульсирует цветок. Во рту собирается слюна, так хочется погрузиться в его нутро языком, погладить изнутри розовые гладкие стеночки. Красивая промежность, гладкая, без единого волоска. И просто чертовски порнушная дырка, которую хочется трогать, целовать, гладить.       Миша рычит и на мгновение припадает к возбужденному нутру. Язык входит свободно. Энди подкидывает, как от удара, он глухо стонет, закрывая глаза и запрокидывая голову. Миша отрывается, долго смотрит на влажную промежность, а затем медленно пускает слюну в самую середину и проталкивает ее средним пальцем, намеренно задевая простату. Энди кричит, простреливаемый судорогой. И глядя на его лицо Миша едва сдерживается, чтоб не засадить немедленно в отчаянно сокращающееся нутро или приоткрытый рот. Собственный член, все еще запакованный в белье, причиняет ужасный дискомфорт.       — У меня нет смазки, малыш, — не совсем осторожно проталкивая уже два пальца, предупреждает Миша. Он хочет быть аккуратным, но от нетерпения у него дрожат руки.       — По слюне, — хрипло отзывается Энди.       — Будет больно. Я не смогу быть нежным. Не в этот раз.       — Вы можете после насосать у меня прощение, — шепчет Энди, встречаясь с Мишей взглядом. В глазах Энди — искушение, в глазах Миши вспыхивает хищный блеск. Он проворачивает ладонь и трет простату. Это словно прикосновение к голым нервам. Энди выгибает шею, которая приковывает взгляд. Хочется провести по ней языком, губами почувствовать лихорадочное биение вены, оставить влажную дорожку до самых губ. Хочется упасть в него, раствориться, хотя бы на одно застывшее мгновение.       Миша подтягивается на локтях и вдыхает его запах в изгибе шеи. Ведет губами к уху и хрипло шепчет:       — Я буду сосать, а ты кончать. Много, много раз.       Лицо мальчика выражает все его зашкаливающие чувства.       — Он тоже так делал, — вырывается с придыханием.       Миша порывисто развязывает шнурок на поясе, сдергивает с ягодиц джогеры и приспускает белье. Рука Энди сразу хватается за налитый член, приставляя ко входу. Миша чувствует головкой подрагивающий анус.       — Но перед этим я выебу тебя. В твою сладкую попку.       И толкается внутрь.       Два вскрика, высокий и низкий, резонируют.       Глаза закрываются сами собой. Миша замирает, чтоб прочувствовать момент, чтоб переждать оглушающую волну, чувствуя бешеную пульсацию вокруг своего члена. В нем горячо, обжигающе горячо, будто у Энди температура.       Первые толчки, осторожные, постепенно набирают амплитуду и, наконец срываются в аритмичный ненормальный темп, где каждый удар — как падение с высоты. В груди словно скручивается пружина. Туже. Туже. Скоро она сорвется.       Сладко, и до мурашек долгожданно. Он так соскучился по ярким эмоциям, он так давно не испытывал восторга от близости. Хотелось эмоциональной насыщенности в жизни. К простым легким эмоциям кожа дубеет, они больше не волнуют, не дарят трепета. Все становится пресным. И чтобы что-то почувствовать нужны эмоциональные качели сильнее, мощнее. Глубже. Острее. Нырок в прошлое был тем самым толчком, бросившим в бушующую стихию.       Это был словно непрямой секс с ним, не с Энди. Когда хотелось не только брать, но и отдавать. Без преувеличения единственный случай, когда он получал от секса удовольствие с кем-то, кто не он. Лучше может быть только с ним.       Опустошенные, они долго лежали без движения. Кожа к коже, слитые в одно целое. Тяжелое дыхание Энди судорожно толкалось Мише в грудь, мальчишке не хватало сил расправить легкие и глубоко вздохнуть, но не пытался освободиться от пут и разорвать близость.       Каждый переживал случившееся.       Так вышло, что их вселенные пересеклись и начался новый отсчет. Общий. Который еще только предстояло осознать.       Жизнь снова делала кувырок, подсвечивая детали, которые раньше казались неважными, но которые могут стать мощным антидепрессантом. Случайная встреча вовсе не случайна.       Миша осторожно приподнялся, и Энди, как намагниченный, потянулся следом, боясь отпустить, потерять хрупкую связь. Его глаза были закрыты, губы трагически изогнуты. Миша был уверен, что под закрытыми веками он видел его.       — Не оставляйте меня, пожалуйста.       Миша сцепил зубы и закрыл глаза. Комок в горле не сглатывался.       Нет правильного решения, любой выбор — гибель. Быстрая или медленная, мучительная или сладкая, но это — гибель.       — Я не оставлю тебя, малыш.       Потом они еще долго сидели на песке, лицом к океану. Миша сгреб Энди в охапку, усадив спиной к себе между разведенных ног. Поднимался ветер, он трепал волосы мальчика, Миша зарывался в них лицом и дышал. Ладони нежно водили по груди. Прикрывая глаза, утыкался губами в плавный изгиб шеи, обжигая горячим дыханием и редкими невесомыми поцелуями.       Они долго молчали, каждый в своих мыслях. Оба вкусили горькое удовольствие, с терпким послевкусием отчаяния и глухой тоски. И стоило схлынуть эйфории, как в груди, едва слышно, жалобно заскулило одиночество.       — Я так хочу взаимности, — шепот Энди был почти неразличим. Миша замер. — Почему я недостоин? Так хочу любви, такой, как была у вас... Меня возбуждала ваша любовь... Сейчас это странно произносить, но я завидовал.       Миша инстинктивно обнял его сильнее, глядя невидящим взглядом на бушующий океан.       — Ты молод. У тебя всё еще будет, Энди.       Тот совсем невесело улыбнулся и потерся щекой о Мишину грудь.       — Мне кажется, я никогда больше не смогу полюбить. И не испытаю взаимности. Я не знаю, как это, когда тебя любит тот, кого любишь ты. У меня такого никогда не было.       Каждое его слово было пропитано горечью. Он не жаловался, напротив, говорил с какой-то обреченностью и покорностью. Он смирился. Это было невыносимо.       — Энди, в жизни нет ничего постоянного. Твои мысли и чувства — они тоже изменятся. Когда-нибудь. Даже если сейчас ты не видишь выхода. — сердце Миши учащенно билось. Он говорил мальчику то, чего всей душой желал сам. — Жизнь просто летит и мы с ней. Время не спрашивает разрешения, оно толкает нас вперед. Даже против воли и желания. Постепенно всё зарубцуется, Энди. Все станет на свои места.       — Вы сами верите в это?       Нет. Но ему это не обязательно знать.       — Я верю, что через много лет ты вспомнишь этот разговор, и подумаешь, что мистер Коллинз оказался чертовски прав.       Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом волн. Энди кусал губы, глядя вдаль, и рассеянно гладил кончиками пальцев обнимающие его руки. Когда он заговорил, его голос дрожал, будто он едва сдерживал слезы.       — Я так устал его любить. Я думал время пройдет — я справлюсь, чувства притупятся. Я дал себе слово не искать с ним встреч, я его отпустил… Но он меня нет… все так же болит… А сегодня я увидел вас. Одного.       Миша закрыл глаза.       — Как же тебя угораздило полюбить не того человека?       — А вас?       —… А я полюбил того, — отозвался горько. — Просто такая Судьба.       Его лицо перед глазами. Калейдоскопом — картинки прошлого: радость, грусть, восторг, счастье, боль, разочарование. Они могли быть счастливы, но не ценили того, что имели.       Энди молчал. Миша понимал, что мальчишке очень хочется спросить о том, что его изумляло еще тогда, и о том, почему они в итоге оказались в этой точке. Оба одинокие.       Но он не спросит, и будет терпеливо ждать, когда Миша сам захочет ему открыться.       Мерно гудел прибой, бросая соленые брызги в безмолвно обращенные к нему лица. Луна подсвечивала серебром два застывших на песке силуэта, вжавшихся друг в друга в исполненной тоски тишине. Выброшенные в персональное безвременье, где нет ни прошлого, ни будущего — застывший, украденный у судьбы миг, в котором навсегда останется тот, имя которому — Дженсен. А где-то далеко, на горизонте, небо окрашивалось розовым.