Laughs to heal the soul

      Уэнсдей даже не осознавала, какое влияние на нее оказывает Ксавьер, пока впервые за всю жизнь не рассмеялась. Это звучало не очень похоже на смех, и на самом деле большинство людей, вероятно, не отнесли бы это к смеху, но в своей голове Аддамс знала.       И, похоже, Ксавьер тоже знал, если судить по мягкой улыбке, украсившей его губы. Она даже могла бы показаться милой, если бы причиной ее возникновения была бы не Уэнсдей.       Девушка поклялась никогда больше этого не делать, особенно из-за того, что Ксавьер получал от этого удовольствие. Что может быть приятного в том, чтобы видеть, как кто-то другой счастлив? От этого ей захотелось выдавить свои глаза.       Но она не могла остановиться. Это никогда не было смехом до колик, хихиканьем или даже фырканьем, но она обнаружила, что довольно часто смеется после того, как это случилось в первый раз. Конечно, от внимания Аддамс не ускользнуло, что она, казалось, смеялась только в присутствии некоего Ксавьера Торпа, но девушка предпочла проигнорировать эту деталь ради своего же блага.       Что смущало ее еще больше, так это то, что она даже не смогла помешать этому случиться на публике. Инид была шокирована, когда впервые услышала тихий, почти придушенный звук, доносящийся из подруги, и Бьянка сделала все возможное, чтобы Ксавьер не казался Уэнсдей смешным, только для того, чтобы та обернулась и несколько раз посмеялась над его шутками и рисунками на уроке плотоядной гербологии. Подобный саботаж, независимо от того, насколько непреднамеренным он был на этот раз, потряс и без того шаткие отношения двух друзей и вернул Аддамс на плохой счет Бьянки.       Но что было самым худшим? Ксавьер нашел ее дилемму забавной. Как будто это может быть весело. Бабушка оторвала бы ей голову, если бы узнала, что ее любимая внучка «становится мягкотелой». Независимо от того, как свирепо девушка смотрела на Торпа или прямо игнорировала его, его веселье никогда не ослабевало. И это только усилилось в десять раз после того, как они начали встречаться (Уэнсдей ненавидела это слово, но, учитывая, что они были парнем и девушкой друг друга (еще два слова, которые она ненавидела), это казалось наиболее подходящим описанием их отношений).       После того, как они начали встречаться, помимо того, что Бьянка невзлюбила ее еще больше, если это вообще возможно, Ксавьер изо всех сил старался рассмешить ее. Всем, что он мог придумать: рисунками, шутками, розыгрышами, в ход шло все, и Аддамс обнаружила, что ей это нравится. А потом ненавидела себя за то, что наслаждалась этим.       Все это достигло апогея в середине октября, любимого месяца Уэнсдей. Пара проводила время в мастерской Ксавьера, которая, к счастью, была лишена всех напоминаний о Тайлере, но девушка не позволила Торпу выбросить ни одной картины с ней. Она сказала, что этим хочет смутить его, но они оба знали, что это был ее способ подбодрить парня и дать ему разрешение на использование ее в качестве музы. И, о боже, какой же музой она была. Большинство его работ в настоящее время так или иначе связаны с Уэнсдей, у него даже были неприятности в школе, потому что на одной из его фресок она была изображена довольно откровенно.       Аддамс играла на своей виолончели, которую неофициально перенесли в мастерскую, потому что Ксавьер утверждал, что музыка помогает ему рисовать, что девушка считала наглой ложью, поскольку на самом деле он менее продуктивен, когда она рядом. Тем не менее, Уэнсдей никогда бы не сделала ему одолжение, уйдя. Она никогда бы не призналась в этом, но ей нравилось время, которое они проводили вместе: он рисовал, она играла на виолончели, и они просто существовали в своём мире.       Ксавьер рассказывал ей историю о резиденции своего отца в Лас-Вегасе под тихую игру на виолончели, и Аддамс была очарована. Если бы он не предпочитал свои кисти и уголь, то девушка поспорила бы, что Торп мог бы стать великолепным писателем, у него было поразительное умение обращаться со словами даже по стандартам Уэнсдей.       Он добрался до той части истории, где его отец случайно выпустил мстительного духа за кулисами на одном из своих шоу, когда услышал свой любимый звук. Смех Аддамс ни в коем случае не был привлекательным, и его визгливость напоминала крик гарпии, но он так хорошо подходил ей, что для Ксавьера это был самый совершенный звук, который когда-либо мог существовать. — Я люблю твой смех, — вырвалось у него, прежде чем он смог остановить себя.       Тихая музыка на виолончели прекратилась, но не резко, что являлось хорошим знаком. Уэнсдей откашлялась и попыталась вернуться к игре, но не смогла полностью поймать ритм. — Извини, я не хотел ставить тебя в неловкое положение, я знаю, что ты не самая большая поклонница людей, указывающих на подобные вещи, но это правда. Твой смех, наверное, нет, определенно, мой самый любимый звук на планете, и я не буду извиняться за это, — сказал Ксавьер. Да, возможно, было бы проще просто извиниться и двигаться дальше, но Аддамс ценила честность превыше всего остального, и отрицать его слова было бы ложью. — Нужно ли мне напоминать тебе, каковы были условия наших отношений? — спросила Уэнсдей. — Мне кажется, что твои точные слова были: никаких ласковых прозвищ, никакого физического проявления чувств, которое ты позже изменила на максимум два прикосновения на каждом свидании, и последнее, которое ты выделила, как самое важное, было никогда не говорить «я люблю тебя». Ты сказала, что тебя от этого тошнит и что ты переломаешь мне все кости в руке пять раз, если я хотя бы подумаю об этих словах, — ответил он, мягко глядя на свою девушку. Она определенно была чудачкой, возможно, это было единственное, в чем Ксавьер и Тайлер когда-либо сойдутся во мнении. — Да, ну… это прозвучало подозрительно как что-то, что могло нарушить одно из них. — Умоляю, скажи, Уэнсдей, какое правило я так неосторожно нарушил? Скажи мне, чтобы я мог немедленно это исправить, — поддразнил он.       Аддамс вздохнула: — Ты собираешься заставить меня сказать это? — О, конечно. — Ну, тогда, я думаю, что это твой счастливый день, тебе все сходит с рук. Пока что, — сказала Уэнсдей, прежде чем вернуться к своей виолончели.       Она увидела, как Ксавьер показал ей язык, прежде чем тоже вернуться к своей работе. Девушка рассмеялась над его детским поведением, которое проявлялось на всем протяжении их отношений. Когда Аддамс заметила на его лице ту же улыбку, которая появилась тогда, когда он впервые услышал ее смех, ее щеки покрылись легким румянцем.       Может быть, ей все-таки стоит пересмотреть эти правила отношений.