Увидимся в следующем году

      Никогда нельзя сказать, в какой момент жизнь изменит свой ход. В какой период времени ей внезапно захочется сдать карты, кинуть кости, стряхнуть пыль и повернуть штурвал в совершенно другую сторону. Она такая непредсказуемая засранка… И такая жестокая порой. Отвешивает пощёчины так же неожиданно, как дарит подарки.       Так много мечт и амбиций…       С тех пор, как всё произошло — в один резкий и неожиданный миг — мир сильно изменился. Бойня ли, окончательный срыв климата ли, извержение вулкана, внезапное массовое безумие — ничего не понятно, но это более неважно. За несколько лет здешние края стали холоднее и суровее — Земля остыла без бесконечных выбросов углекислого газа, вернула себе свою нормальную температуру в северных регионах. И снег безжалостной лапой накрыл принадлежащие себе территории, завоевав их навсегда — лишь два месяца за весь год в Снежных Долинах зеленела трава. Но так же, как был суров этот край зимой, он был щедр летом… Щедр и красив. Хотя даже в это время Саске не возвращался туда. Он возвращался только тогда, когда снега по самое не балуй, и от мороза кровь стынет в жилах.       Когда он был маленьким, это было тёплое место. Очень тёплое. Большинство времени там можно было ходить максимум в осенней куртке, но эти времена так далеки, что память бросает лишь смутные образы. Теперь это лёд, снег и тайга, с высотками Костяных Пустошей — так называли оставшиеся пустыми крупные города. Почему Костяные? Потому что тело этих городов будто выпотрошили. Жизнь ушла из них, оставив мёртвый скелет.       А ещё потому, что во время мора там остались навсегда миллионы людей. Их Кости. На улицах, в лесах, домах… Кости, кости, кости. Их давно замело снегом, но они всё ещё там.       Саске перешагивает поваленный фонарный столб. Ноги вязнут в снегу, одежда вся обмёрзла, но, казалось, он был к подобному привычен, хоть и предпочитал всё же бродить по местности с более приветливой погодой, километров за сто-двести отсюда. Эта Пустошь была одна из самых больших и самых холодных — небоскрёбы оголёнными и растрескавшимися рёбрами скрывались в заволоченном серой дымкой небе, откуда почти постоянно шёл снег и не было видна ни клочка синевы. Дорога под ногами давно перестала различаться, а следов здесь найти было почти невозможно, поэтому приходилось прокладывать себе путь самостоятельно, протаптывая белый слой замёрзшей воды тёплыми, но уже чуть побитыми жизнью сапогами с меховой окантовкой. Вокруг молчаливо взирали на него некогда жилые кварталы — теперь же это были лишь мёртвые, потрескавшиеся дома, хранящие в себе призраки чужих забытых, сбывшихся и задуманных, но так и не осуществившихся планов, судеб. Одиночество и холодная, ужасно холодная пустота, расстилающаяся на тысячи километров. Хоть кричи во всё горло — ты единственный здесь, твой крик отразится от молчаливых стен, и даже если найдётся заблудшая душа, у неё не хватит смелости ответить зовом на зов. Какого это — быть единственным человеком в месте, где должны быть миллионы таких же, как ты? Единственным человеком в этой Костяной Пустоши…       Где-то вдалеке послышался унылый и голодный вой.       Учиха на секунду замер, вслушиваясь в него, после чего вздохнул и поправил обрез на бедре и небольшую сумку с патронами. В это время волки обычно очень голодные… Повезёт, если он наткнётся лишь на одного и сумеет пристрелить его.       «Да уж, отличный подарочек на Новый год.»       Кисло подумалось ему, и парень, поправив ткань на лице, продолжил путь. Оставалось, в сущности, не так много. Он хорошо помнил путь. Совсем скоро тихое, убийственно тихое кладбище из железобетонных коробок закончится, и перед ним предстанут раскрытые и заржавевшие чугунные ворота, распахнутые настежь уже который год. Вход в парк. Он был не единственным, но самым официальным, так сказать.       За столько лет он разросся и простёр свои владения дальше, потерял ухоженный вид. Больше не было вымощенных камнем тропиночек, не было лавочек, аккуратных газонов и прочих людских мест. Закусочные и веранды обледенели, их занесло снегом, время не пощадило их и сделало очередным холодным склепом. Это место стало прибежищем какой-никакой жизни во льдах, оно стало диким и озлобленным.       Ветер игрался с полами тёплого плаща, с волосами и потрёпанной красной лентой на руке, которую он чёрт знает сколько носит, но снимать не хватает смелости. Он не может отпустить прошлое. Казалось, он до сих пор иногда мог ощутить как под пальцами распадается шёлк волос брата, когда он стягивал эту ленту ребёнком.       Столько воспоминаний…       Саске поднял взгляд со снежного покрывала, по которому нёсся ветер, сметая искрящуюся пыль. Осталось чуть-чуть.       Он уже спускается по холмистому спуску, в котором всегда вязнут ноги, который ведёт вниз к озеру, скрытому широкой полосой деревьев. Ни единого следа на снегу.       Тёмно-серая поверхность озера, покрытого толстой коркой льда, частично заметена снегом. Его неровные края обнимают берега и упираются в оставшийся каменный мост, в некоторых местах залезая на него коркой, словно щупальцами, а тот в свою очередь уже как пару лет обронил в него несколько фонарных столбов, завязнувших во льду. На другой стороне, куда вёл мост, был старый парк аттракционов, серой и далёкой постройкой виднеющийся над лесом, но Учиха туда не пойдёт. Он уже почти на месте.       Саске огляделся в поисках того, что искал. Каждый раз как в первый — все знаки, которые он пытался тут оставить, либо сметало, либо нечто убирало. Это место необычное, и его мало кто жалует даже несмотря на близость к воде, которая всегда означает жизнь, даже в такой лютый холод. Оно, казалось, иногда обладало собственным разумом, и делало то, что хотело. Всех это отпугивало, но лишь поэтому Учиха возвращался сюда каждый год, невзирая на холод, голод и волков. Берег этого озера был для него особенным.       Парень в итоге решил просто пройти вдоль берега — так уж не пропустит. И оказался прав.       Минут через пять поисков он наконец нашёл выглядывающий из-за сугроба крест. Он был старым, дерево, из которого он был сколочен, не подгнивало лишь благодаря холоду, но коррозии оно всё равно поддавалось. Саске шумно выдохнул через ткань, вынудив облачко пара осесть кристаллизующимся конденсатом на повязке, а после, преодолевая снег, подошёл вплотную на небольшое возвышение, где и находилась могила.       Он коснулся одного из краёв облачёнными в толстые тёплые перчатки пальцами, невесомо очертив чёрное дерево, и сердце отозвалось глухим скулежом. Оно никогда не забудет и никогда не перестанет скучать. Возможно, уйди он навсегда, переберись ближе к югу, он бы с годами забыл. Воспоминания остались бы жалким тусклым образом на подкорке, и не вызывали бы той едкой тоски, которая каждый раз жгла нутро. Возможно, так и произошло бы. Но он возвращался каждый год, потому что не мог отпустить ту крохотную возможность ещё раз увидеться с братом, хотя бы на пару часов… Вы ведь уже знаете, что это место необычное?       Позже поймёте, почему.

***

      Это произошло под конец ноября, в начале декабря, когда уже выпал снег. Его слой был совсем тонкий и скорее напоминал седину, нежели белое покрывало, и холода кусали не сильнее пятимесячного щенка. В мире начинали готовиться к Новому году, и Учихи не были исключением.       Итачи был старше брата на шесть лет. К тому моменту ему было девятнадцать. Он был сдержаннее своих ровесников и умнее, выдающийся ученик и прекрасный пример для подражания. Мало что постороннее могло заинтересовать его, если оно не было полезно, но одна слабость — или наоборот — у него имелась. Он обожал младшего брата. А тот обожал его, даже будучи сварливым и замкнутым подростком, он всем сердцем любил старшего брата. Когда старший не был занят учёбой или домашними хлопотами, он всегда был с Саске.       В преддверии зимы родители решили заранее поставить Новогоднюю ёлку, и шёл за ней разумеется Итачи, ну а Саске так, за компанию.       И это делало его счастливым. Он бродил по коридору и ворчал, ища одежду, в то время как старший ждал его у двери. Через какое-то время он подошёл, готовый, но Итачи с лёгкой усмешкой поправил ему шапку и перевязал шарф, расправил капюшон куртки, и лишь после этого открыл дверь, выпуская брата на лестничную площадку. Микото ласково улыбнулась им и, помахав рукой, попрощалась. Саске пробормотал ответные слова, Итачи лишь кивнул с призрачной улыбкой. Лифт раскрыл свою пасть, впуская их, и с тех пор они больше никогда не видели своих родителей.       Парк, в котором находился один из ёлочных базаров, был недалеко. В паре кварталов. Он был большим по городским меркам, в нём мог бы поместиться крупный посёлок городского типа.       Налетевший слой снега слабо, едва ощутимо хрустел под ногами вместе с пожухлыми листьями и слякотью, покрывшим лужи льдом. Саске пинал редкие камушки или льдинки, когда те попадались на пути, Итачи же просто молча ступал бок о бок. В кармане были деньги на ёлку и прочая мелочь, и парень перебирал её по привычке, теребя краешки купюр. Дыхание срывалось облачками пара, и старший Учиха втянул носом холодный воздух. Ему нравилась зима.       Он скосил взгляд на брата и едва-едва улыбнулся одними глазами.       — Какую ёлку хочешь взять?       Саске вскинул от неожиданности брови и повернул голову к старшему. Замялся, после чего фыркнул и пожал плечами.       — Какая разница? Ёлка есть ёлка.       — Ну как же, — снисходительно ответили ему. — нужна самая красивая.       — Значит возьмём самую красивую.       Только и пожал плечами подросток. Он был как раз в том возрасте, когда смысла в Новом году не видят и всячески отфыркиваются, желая вместо празднования просто поесть и пойти либо по-свои делам, либо спать. Итачи лишь прикрыл глаза и слабо покачал головой — на самом деле он знал, что несмотря на грубое отрицание, Саске всё же любил Новый год. И раз уж старший брат сказал, что нужна самая красивая, он станет искать самую красивую.       Они уже прошли мимо ворот, асфальт под ногами сменился на мощённую камнем тропинку. В воздухе по мимо мороза гуляли запахи из стоящей неподалёку шашлычной, где-то там же был небольшой маркет с ларьком с мороженным. Саске коротко вспомнил, как в детстве, когда они также шли с ёлкой, он случайно увидел человека. Странного, словно не из их времени — он был одет, как герои фентезийных книжек, шёл не по тропинке, и мир вокруг него был… серым. Мальчик тыкнул в него пальцем и спросил брата, что это за дядя, но Итачи лишь развёл руками, никого не увидев. Саске обернулся, и понял, что старший брат прав — поблизости и правда никого не оказалось. Этот случай всегда вспоминался на походах на ёлочный базар, пусть подросток в итоге и решил, что ему показалось.       Братья прошли по дорожке ближе к полосе, за которой скрывалось озеро, где и находился ёлочный базар. Всё вышло, как и думал Итачи. Они рассматривали деревья, и Саске, стоило увидеть на дереве пару обломанных веток, жухлые проплешины, отсутствующую верхушку и что-либо в таком роде, тут же пренебрежительно фыркал, морщился и переходил к другой ёлке, а старшему только и оставалось с внутренней усмешкой наблюдать за столь критичным отбором. Как только нашёлся подходящий кандидат — он был небольшого роста, но тем не менее, вид этой ёлочки очаровывал с самого первого взгляда — подросток поднял взгляд на брата и в молчаливом вопросе кивнул на него брату, ожидая одобрения или отказа. Итачи ёлку одобрил, и Саске не смог сдержать радостного блеска глаз, искорки гордости, что смог удовлетворить чужое требование. Другой бы этого не заметил, но Учиха всё это видел.       Он расплатился с продавцом и взял ёлку под мышку, чуть встряхивая обвязанную в пакет покупку.       Саске робко потянул его за рукав и спросил:       — Давай купим что-нибудь?       Итачи не сдержал улыбки.       — Например?       — Как насчёт томатного сока?       — Редкостная гадость, но раз уж хочешь.       Усмехнулся Учиха и, перехватив ёлку поудобнее, направился к магазинчику. Саске поплёлся за ним следом. Они как дураки потащили ёлку в магазин, потому что оставлять её на улице значило бы отдать кому-то задаром, а потому пришлось теснить немногочисленных посетителей. В итоге были куплены две упаковки с кровью несчастных убитых помидоров и одна пачка жевательных конфет, приторных до тошноты, но оттого любимых старшим ещё больше. Никто из братьев не просил другого поделиться, потому что то, что любил один, чаще всего ненавидел другой, но это не мешало им. Саске разглядывал висящую везде где только можно мишуру, выглядящую просто смехотворно в этом сером магазинчике, пока Итачи расплачивался за покупки. В итоге осталась просто жалкая мелочь, так что когда они проходили мимо очередного ларька, оставалось лишь тяжко вздыхать.       За время прогулки Саске расслабился, как обычно бывает в обществе брата. Он, сам того не замечая, глядя на другие предметы, стал комментировать их, и с этих комментариев переходил на пересказ некоторых моментов из жизни, которые вспоминал. Чаще всего при виде глупых украшений вспоминался Наруто, и младший рассказывал и рассказывал о нём, постоянно фыркая и говоря, какой же его одноклассник идиот, о его тупых шутках, над которыми почему-то смеётся весь класс, о его предновогодних идеях, и что украшением класса, что невероятно, тоже поручили заниматься ему, потому что этот идиот все листочки в жеребьёвке подменил на свои, и никто этого не заметил, а потом что-либо делать было уже поздно. Итачи слушал, изредка кивал, изредка сдержанно, снисходительно улыбался. Его забавляло то, с какой неприязнью говорит об Узумаки брат, учитывая, что говорит он преимущественно именно о нём. Он чувствовал, что наступит момент, и эти двое хорошенько подерутся, после чего наконец поймут, как надо вести себя друг с другом, увидят подводные камни друг друга, научатся обходить их. Это будет замечательная дружба, можно не сомневаться. Никто этого не видел, но Итачи знал.       Он аккуратно иногда отводил брата от края тропинки, чтобы не запнулся, когда тот особенно заговаривался, и каждый раз подросток осекался. Ворчал пару минут, после чего снова продолжал. Только со старшим братом в нём просыпалась столь очаровательная болтушка, и Итачи всякий раз улыбался в ворот одежды. У него не было друзей, которые могли бы так развести его на эмоции — с этой задачей прекрасно справлялся младший брат.       В конце концов пылкая речь об идиотизме Наруто закончилась, и младший внезапно спросил:       — Ну а… как дела в университете? Устаёшь на подработке?       Итачи вздохнул.       — На самом деле совмещать довольно трудно, но что делать. Я не буду жить на деньги отца.       — Ммм…       Саске опустил взгляд. Он всегда восхищался умением брата быть самостоятельным, но его огорчало, что из-за этой самостоятельности он зачастую был вынужден быть далеко. Не столько физически, сколько морально, будучи постоянно зарытым в учебники и конспекты. Итачи заметил это и со слабой улыбкой в голосе спросил:       — Что ты хочешь на Новый год?       Младший вскинул голову. Чуть зарделся и фыркнул:       — Не знаю.       — Неужели?       Старший пристально и с оттенком снисходительной усмешки глядел на младшего брата. Пусть не держит его за дурака.       Саске искренне старался не реагировать, но подобный номер с Итачи никогда особо не работал, так что юноше оставалось только вздохнуть и сдаться.       — Меня один автор увлёк… Но в школьной библиотеке его нет.       Мальчик облизнул губы и поманил старшего пальцем, призывая наклониться, и лишь после этого прошептал на ухо название. Итачи вскинул брови и, запомнив чужое пожелание, улыбнулся и кивнул.       — А тебе? Что дарить?       В свою очередь поинтересовался Саске, однако ответа на этот вопрос он не дождался, и больше никогда не дождётся.       Пойдя немного другим путём, чтобы зайти в отделение почты, они были уже почти у выхода из парка, который был дальше от озера чем ворота, как вдруг со стороны жилого квартала послышался низкий вой, напоминающий сирену. Раздались крики, оглушительные хлопки, грохот то тут, то там, где-то в глубине бетонных плит, визг шин. Подросток оцепенел и лишь отдалённо почувствовал, как ему на грудь легла рука старшего брата, когда тот инстинктивно заставил его отойти чуть назад. Что…? Что происходит?       Стоило раздаться где-то рядом ничему иному, как выстрелу, Итачи наконец отмер. Бросив ёлку, он сжал плечо брата и, рывком развернув, толкнул в спину, сказав бежать в лес, на опушке которого они находились.       Саске сделал несколько шагов и остановился, оглянувшись, всё ещё потерянный, так что старший рыкнул и схватил его за руку, бегом устремившись в лес. Младшему теперь не оставалось выбора, он послушно следовал за братом, иногда спотыкаясь, когда ноги вязли в рыхлом свежем снегу — он не успевал, но спустя несколько минут всё же приноровился к темпу. К тому моменту Итачи уже свернул с тропы, и они, казалось, были в самом настоящем лесу, а не парке: кругом чернеющие на фоне снега стволы деревьев, останки листьев, укрытые слоем нового снега… Когда звуки обезумевшего города оказались далеко, мужчина наконец остановился, стараясь отдышаться.       Он выпустил ладонь брата, и тот, упершись руками в согнутые колени, опустил голову. Лёгкие жгло ледяным воздухом, и грудная клетка судорожно раздувалась и сжималась, обогащая кровь кислородом. Мышцы ног ныли от непривычной нагрузки, губы, казалось, покрылись лёгкой ледяной коркой.       Через пару минут Саске всё же поднял голову.       — Что за хрень это сейчас была.?       Вырвалось у него, и Итачи поджал губы. Они оба сверлили взглядом направление, откуда доносились отголоски того безумия.       — Не знаю. Но лучше не проверять.       — А как же мама с папой?       Тут же вскинулся Саске, выпрямившись и вперив в брата взгляд, в котором зарождалась злость. Он всё ещё отказывался что-либо принимать — прошло слишком мало времени, он даже не понимал, что принимать. Итачи нахмурился.       — Они не маленькие. Отец защитит маму.       Сказал он, хотя едва ли сам в это верил. Он знал, что Фугаку — сильный человек, но… Но сердце кровью обливалось, стоило ему только подумать о том, что их родители оказались в гуще событий. Непонятно, каких конкретно, но явно не самых приятных.       Саске нахмурился, желваки заиграли на скулах. Он хотел возразить, хотел рыкнуть и развернуться, но что-то останавливало — он боялся. Страх мелкой дрожью сотрясал тело наравне с холодом откуда-то из самых глубин, от самых костей… Страх, непонимание, неприятие.       Подросток обернулся, глядя туда, откуда они только что убежали, и ноги тут же становились ватными. Всё нутро отказывалось идти туда, как бы мальчик не хотел вернуться к родителям. Можно ли это назвать интуицией, первобытным предостережением, чутьём? Кто знает.       Саске колебался, а вот старший не имел на это права. Будь он один — он бы ещё сомневался, но скорее всего пошёл бы, потому что он уже взрослее и вполне мог бы справиться с опасностью. Будь вместе с родителями Саске — он бы точно пошёл.       Но сейчас младший брат рядом с ним. А это значит, что его нужно защитить. Даже если угрозы как таковой нет или она временная, Учиха сделает всё, чтобы они с ней не встретились.       — Стоит переждать. Пойдём.       В конце концов высказал он свою точку зрения и выпрямился, наконец обуздав дыхание. Недалеко среди деревьев виднелась канализационная труба, и это давало небольшую наводку об их местоположении. Старший коротко облизнул губы и направился к трубе, Саске же сдвинулся с места спустя пару мгновений, отставая от брата на пару метров. Всё казалось ирреальным, и оно должно было рано или поздно закончиться, вернув их в привычный ход вещей. Верно ведь…?       Итачи, не доходя до труб нескольких метров, остановился на тропинке и свернул, идя уже по ней. Понадобилось минут десять, чтобы дойти до небольшой голубятни. Она была старая, но тем не менее в ней всё ещё жили курлыкающие птицы, и сейчас они словно взбесились. Слышались хлопки крыльев, скрежет коготков о дерево досок, и курлыканье.       Дверь была незаперта, и Учихи зашли внутрь. Не самое презентабельное место, но лучшее — враг хорошего, а какое-никакое помещение лучше чем ничего.       Братья с горем пополам устроились на старых лавках в углу. Фугаку ещё не успел оплатить мобильный интернет, так что телефон, оказавшийся в кармане, сейчас был не более чем безделушкой. Но даже если бы связь и была — она бы не помогла, ибо сети не было вообще, но об этом Учихи не знали.       Так что оставалось бестолково ожидать весь день. От холода и бездействия братья были вынуждены сидеть в обнимку, чтобы не замерзать. Птицы наверху успокоились, более не боясь пришельцев, и спустя какое-то время стали поглядывать на них с любопытством, иногда даже подлетая поближе, но не встречая ничего, кроме тусклого встречного интереса во взгляде.       Казалось, весь день прошёл в бледной, мутной пустоте. Опустошение мыслей, опустошение тела — не было даже голода. Когда начало темнеть, старший Учиха зашевелился, и Саске, лежащий у него под боком, тоже будто включился.       Братья вышли из голубятни, оставив всполошившихся птиц, и потихоньку направились по тропе к городу. Небо было непривычно тёмным, будто большинство фонарей выключилось, и лишь благодаря белизне налетевшего за сутки снега можно было ориентироваться в пространстве. Образовавшийся покров хрустел под ногами, и это несколько нервировало в мёртвой тишине, непривычной уху городского человека. Даже звуков того безумия не было слышно, и неясно, вселяет это надежду или же наоборот, опасения.       На подходе к опушке братья, сами того не осознавая, сбавили шаг. По мере приближения к забору, огораживающему территорию парка, тишина стала разбавляться редким эхом сигнализации пары автомобилей откуда-то из глубин района, лаем собак, шипением разбитых или выключенных фонарей. Простой спальный район с школой и небольшим стадионом, парой высоток и обычных домов-коробок в почти полном мраке выглядел непривычно пугающе — зияющая чернота окон, казалось, смотрела испытующе, голодно, обезумевши, вскинув взгляд сотен глаз на хрустевших снегом людей. Странных, выживших…       Итачи на несколько секунд остановился. Ему явно не нравилось то, что он видел, и он колебался. Всем нутром он испытывал отторжение к идее пойти дальше, но если не туда, то куда? Какова альтернатива? Опять засесть в голубятне и сдохнуть там с голоду и холоду?       — Знаешь что? Останься-ка ты здесь. — вдруг обратился старший к брату, и тот в протесте вскинул голову.       — Ну уж нет!       — Не время проявлять строптивость.       — Ты мне не начальник. Я пойду с тобой в любом случае. — «или умру от страха, понимая, что ты где-то там.»       — А если я не смогу тебя защитить?       — Меня не нужно защищать, я не маленький.       Итачи с ярким скепсисом посмотрел на него с высоты своего роста, будучи выше младшего на голову, мол, да ну? Саске оскалился, заметив этот жест.       — Короче я иду и точка!       Старший глубоко и тяжело вздохнул, поджав губы. Думал несколько мгновений, глядя куда-то перед собой, после чего цокнул языком с ощутимым недовольством и шагнул вперёд. У него всё равно нет возможности силой оставить брата здесь, поскольку даже верёвки привязать маленького строптивца нет, а если Саске попытается пойти за ним тайком, то это будет ещё опаснее, чем если бы он шёл в открытую.       Саске облизнул губы и с видом победителя последовал за братом.       Однако по мере приближения спесь потихоньку сходила с него. В груди стягивался странный, удушливый комок, тяжестью оседающий на дне лёгких и мешающий дышать. Тревога, продиктованная инстинктами.       Итачи решил не заходить глубоко.       Их микрорайон был чем-то вроде полукруга, как полуостров, окружённый морем, но вместо моря — парк. Лес. Учиха решил пойти в обход по ободку круга непосредственно к их дому. К сожалению, дом находился пусть и не в глубине микрорайона, но и не на краю.       Братья прошли мимо молчащих зданий, мимо магазина, у которого почему-то горела лишь вывеска, и то с перебоями. Перекрёсток, всегда оживлённый, всегда яркий, был погружен во тьму — лишь светофор равномерно и угнетающе мигал жёлтым светом. Тик. Пауза. Тик. Пауза. Тик. Пауза… И так до бесконечности.       Итачи свернул во двор, чуть поморщившись, когда случайно задел щекой куст шиповника. Саске шёл следом за ним, почти что след в след. Он почувствовал, как по спине пробежался холодок и волосы встают дыбом на загривке, стоило различить во мраке силуэт чьего-то лежащего тела. Подросток вцепился в чужую руку и отвернулся, едва поборов дрожь.       Подъезд был обесточен, что было как плюсом, так и минусом. Из плюсов: дверь можно было открыть без писка домофона, который, безусловно, в этой тишине был бы слишком громким и мог привлечь ненужное внимание. Из минусов: подниматься им пришлось пешком по лестнице.       Чуть запыхавшись, братья всё же достигли квартиры. Итачи загородил рукой младшего брата, на всякий случай, и оттеснил его к стене позади себя, после чего постучался в дверь. Но никто не ответил. Более того — дверь, под воздействием костяшек, приоткрылась. Чёрная пасть щели увеличилась, зловеще дыхнув неопознанной вонью, и Итачи зажал нос рукой, хмурясь. Сердце гулко и тяжело стучало в груди, и Саске, всё ещё прижимающийся к нему, чувствовал это биение. Впервые он чувствовал, насколько, оказывается, страшно старшему брату. Насколько тот всё-таки живой человек, а не созданный в голове идеал, которому неизвестны слабости рода людского, непонятен страх и непозволительны ошибки.       Старший, собравшись с духом, толкнул дверь. Он жестом попросил брата остаться на месте, и тот послушался, от волнения сжимая кулаки до побеления костяшек, когда Итачи вошёл в черную как смоль неизвестность, пугающе молчаливую, угрожающе густую.       Однако ничего не произошло. На миг перепугавшись, когда из темноты показалась рука, мальчик едва не засмеялся от облегчения, поняв, что это Итачи. Тот звал его в квартиру.       Та, в свою очередь, оказалась пуста. Абсолютно. Небольшой погром, несколько пятен, которых не было видно в темноте — это всё, что здесь было. Микото с Фугаку исчезли. Это вселяло надежду.       — Мама с папой могли уйти… Мы ведь найдём их, да?       Шёпотом обратился Саске к брату, и тот вдруг прижал указательный палец к чужим губам, почти бесшумно издав короткое шиканье. Сверху, над потолком что-то заскреблось, что-то упало, что-то захрипело, а потом вновь затихло. Прошло несколько тягучих секунд, прежде чем чужой палец исчез, и Итачи опустил взгляд блестевших в полумраке глаз. Его образ был едва виден глазу из-за темноты, но младший уже привык к ней, а потому различил чужой кивок.       Надежда встрепенулась увереннее. Уж с Итачи они найдут, уж старший брат точно сможет…       В квартире по обоюдному решению братья решили не оставаться. Это место словно давило на мозг, стискивало лёгкие и сердце, угнетало. В нём не отпускал удушающий страх, потому что неизвестно, что наверху, что внизу, что в соседних квартирах и какая опасность может внезапно ворваться в квартиру, а ведь убежать можно будет только через дверь — с шестого этажа особо не попрыгаешь.       Собрав свои скудные знания о выживании в экстремальных условиях, братья собрали доступную к переносу еду, немного воды, спички, зажигалку, и ёмкость для подогрева еды и воды, потому что воду, которую они будут пить, нужно будет обязательно кипятить, переоделись в тёплую одежду. Опробовали электронику, но связи нигде не было, а потому было решено взять лишь один мобильник на случай, если связь-таки появится. Вооружившись крупным кухонным ножом и взяв мелкий перочинный на всякий случай, они наконец покинули квартиру тем же способом, что и пришли.       После густой темноты обесточенного здания снег почти ослепил их.       Солнца не было видно за плотным серым небесным покрывалом, снега навалило будь здоров. Ничего не поменялось со вчерашнего дня, и это разбило вдребезги надежду, что всё вернётся на круги своя: светофор всё также показывал один цвет, гудели вдалеке сигнализации, лаяли собаки… И лежали люди. Теперь, в свете дня, это было легче разглядеть. Но братья не разглядывали, сжимая кулаки и порывисто шагая дальше, чтобы тошнота не успела взять верх.       Они пошли в парк. В другую сторону от голубятни, к основной части зоны отдыха, где было больше построек и где они покупали ёлку. К озеру.       То ещё не до конца заледенело, покрывшись лишь тонкой коркой, больше напоминающей слякоть. Оно и будет источником воды. Всегда надо быть там, где есть вода. Её можно конечно добыть из снега, но снег — не самая чистая вещь, да и не вечно же быть снегу. К счастью, братья знали парк и знали, что на берегу есть небольшой сторожевой домик и недалеко от него вышка спасателей. Вышка была слишком холодной, небольшой да и вообще, предназначалась для летнего пользования, а потому было решено обосноваться в сторожевом домике.       Они не планировали надолго здесь задерживаться. Их здесь ничего не держало, но они ещё слишком мало знали. Их целью было найти родителей, ибо они надеялись, что те были ещё живы.       Как только они прошерстят район, их путь ляжет дальше.       Итачи положил их скромные пожитки на подвесную скамью у окна. Домик хранил остатки тепла, и парни могли выдохнуть без дрожи в костях. Всё ещё было сложно принять происходящее, но отпечаток неизбежности уже наложился на восприятие — жизнь шла, шла и шла, она не останавливалась, чтобы дать им возможность привыкнуть, и мозгу не оставалось времени на истерики. Увы.       Саске, стоя у двери и обнимая себя за плечи, тоскливо посмотрел в заледенелое окно, на котором красовались слабые полупрозрачные морозные узоры. Уныло. Холодно.       Когда старший брат сел на скамью, чтобы более подробно изучить всё, что они с собой взяли, подросток подсел к нему и робко обвил руками его торс, прижавшись к чужому плечу и пусто, горько глядя куда-то под нос. Итачи замер на несколько секунд, после чего отложил предметы и накрыл рукой чужой плечевой пояс, чуть встряхнув младшего в приободряющем жесте, и лёг щекой на мягкую макушку. Нельзя позволять себе раскисать, хотя очень хочется.       — Мы вместе, Саске. А это главное. Не вешай нос.       Тихо произнёс впервые за полдня Итачи, и его голос показался чем-то не вписывающимся после столь продолжительной тишины.       Саске зажмурился и порывисто кивнул.       Если старший брат говорит, уж если старший брат говорит… А плевать. Мысли о былом сами напрашиваются на ум, и мальчик, сам того не осознавая, вспоминал о том, что некогда бесило его. Как много он бы отдал, чтобы снова услышать тупые шутки Узумаки или увидеть его идиотские украшения, которыми он изуродовал класс. Пожалуйста. Это было бы самым лучшим подарком…       Это, и его семья. Чтобы мама коснулась его и обняла, чтобы отец хотя бы окинул взглядом. Чтобы не только полузамёрзший и уставший брат пытался ободрить его. Единственный человек, оставшийся рядом. Самое близкое и обожаемое существо…       Саске сам не понял, как позволил скатиться слезам. Из груди вырвался всхлип. Подросток попытался его удержать, но попытки задавить плач лишь усилили его, и мальчик уткнулся в чужой бок, трясясь в глухих рыданиях. Итачи тяжело вздохнул и чуть развернулся, обнимая младшего брата и поглаживая по волосам, словно давно-давно в детстве.       Всё будет хорошо.       Всё будет хорошо.       Всё будет, слышишь?       — Мы найдём родителей и начнём жить заново. Ты веришь мне?       Саске всхлипнул и поднял красные глаза, впившись в облик старшего брата. Тот глядел на него непривычно серьёзно, настолько, что можно было испугаться. Но Саске не испугался. Облизнув солёные губы, подросток кивнул и вытер слёзы, и лишь тогда нежная улыбка тронула губы старшего Учихи. Он вытер ладонью чужие слёзы и снова прижал брата к груди, чтобы тот окончательно успокоился.       И постепенно, минута за минутой, тот затихал. Ему больше не было холодно, и впервые за эти страшные двое суток он не замирал от страха перед внешней неизвестностью, потому что он был в самом безопасном месте — в родных объятиях.       Итачи стремился сдержать слово.       Начали ощутимо кусаться холода, и пришлось искать способ прогревать домик, чтобы не замёрзнуть насмерть в деревянном ящике. Камина, очевидно, не было, но старшему Учихе удалось раздобыть газовую пушку. С газом проблем не возникло лишь благодаря стоящей неподалёку заправке. Было страшно, но тем не менее старший потихоньку приноровился путешествовать к нужным объектам.       К этому времени зима окончательно вступила в свои владения. Всё замело снегом, и братья поняли, что они не единственные выжившие среди этой вакханалии. Их соседями по несчастью оказалось два вида: собаки и несколько людей. Людей Итачи благоразумно предпочитал избегать, потому что неизвестно, что за люди смогли преодолеть эту внезапную волну массового безумия, а вот с собаками было труднее.       Чем опасны наши четвероногие друзья, оставшись без хозяина?       Всем.       Как минимум тем, что без хозяина они стали очень голодны, и тем, что это сбило их в стаи озверевших хищников, жаждущих еды.       Большинство собак рыскало в лесной части парка, и по ночами, обнявшись под тонким покрывалом в верхней одежде, братья слышали заунывный собачий вой, полный тоски, голода и глухой злобы. Иногда он был одиночным, иногда к одной твари присоединялось несколько.       Они выли, выли, выли… А Учихи могли только порадоваться, что они здесь, под защитой стен, а не там, как были в первую ночь. Очень не хотелось умереть на клыках некогда лучшего друга человека.       Саске боялся отпускать брата в неизвестность, навстречу голодному вою и редким, но оглушительным выстрелам где-то в районе или парке, однако другого выбора не было. Оставалось лишь кусать ногти в ожидании Итачи, и когда тот возвращался, подростку казалось, что у него гора съезжала с плеч, стоило обнять старшего брата и почувствовать его рядом.       Несколько раз он уходил вместе с братом. В этом случае они искали родителей, но всякий раз терпели поражение. Они находили множество тел, так много, что постепенно даже привыкли к этому, как бы тошно от этого ни было, но Микото и Фугаку среди них не было. И братья искали дальше.       Они пробовали пробраться дальше в парк, но при попытке всё же наткнулись на стаю псов. Это было страшно. Очень. Нож собак явно не впечатлил, а потому пришлось бегло передать его оцепеневшему Саске и подхватить первую попавшуюся крупную палку. Уж она насторожила животных, и тогда пришлось взять в кулак всю свою решимость, чтобы первым броситься на стаю. Голод собак был сильным, но не сильнее страха, а потому, несколько раз получив по хребту, животные разбежались.       С тех пор Учихи не совались глубоко в лес, оставаясь на берегу озера. То, в свою очередь, каждый лень всё больше покрывалось льдом. Корка становилась толще, так что к середине декабря по нему можно было уверенно танцевать лезгинку.       И землю, и лёд заносило снегом, и вскоре ударили настоящие холода. Казалось, зима творила с существами нечто жуткое — она ожесточала их, делала злее и голоднее. И даже несмотря на это — или наоборот, благодаря этому — братья лишь сильнее привязывались друг к другу, хотя у них и раньше отношения были далеко не самыми холодными.       Итачи понял одну простую истину — его единственный и самый важный долг, это защита. Саске был его младшим братом, и он был просто обязан обеспечить ему выживание, провести его за руку в будущее, неважно, светлое или нет. Саске был единственным дорогим человеком, который у него остался, пусть они ещё и питали надежды найти родителей. Но если встанет выбор: найти родителей или остаться с братом, Учиха выберет второе. Без единого сомнения, он будет рядом с Саске, потому что это было заложено в него ещё с детства, когда младший только появился на свет. Маленький, беззащитный, не всегда понимающий истинных намерений старшего брата, не всегда видящий сквозь маску холодности, поросший иголками и ворчливостью… Он оставался ребёнком. И Итачи был обязан хотя бы немного укрыть его от ужаса неизвестности, творившегося снаружи.       Они так ничего и не узнали о том, что произошло и как, и надежда, что это скоро закончится, таяла, став совсем крохотной к концу декабря. Прошло полтора месяца.       Конечно, в подобных условиях довольно сложно думать про праздники. Но разве праздники не сделаны, чтобы хоть ненадолго отвлечь, даже в подобных случаях? Видя тоску в глазах младшего брата, когда тот смотрел в окошко хижины на ныне заброшенный парк аттракционов, Итачи не мог не думать об этом, желая хоть немного отвлечь и порадовать. Они оба заслужили хоть немного отпраздновать, не так ли? Пусть и не в конкретную дату — календарь они с собой не взяли, а зарядка на телефоне давно закончилась, сделав его бесполезным куском металла.       Старший Учиха вспомнил о ёлке, которую они бросили у входа в парк. Туда идти довольно далеко, но это расстояние было совсем мизерным по сравнению с расстоянием до того места, где предстоит добыть подарок.       Каждую ночь они теперь засыпали в обнимку, чтобы было теплее, и последние две Итачи, теребя чужие мягкие волосы, продумывал в голове, как ему дойти до торгового центра. Там был один из самых больших книжных магазинов, но туда было несколько километров по прямой вдоль дороги. Не самый безопасный маршрут, учитывая сформировавшиеся шумевшие группировки, но кратчайший и легчайший с точки зрения передвижения. По занесённому снегом лесу он доберётся да бог за пару часов, да и не факт, что не заблудится…       Может, через дворы?       Тоже опасно. Там точила зубы неизвестность, пугающая и рычащая, там сбивались в стаи собаки и бродили Обезумевшие. Люди, которые перестали быть людьми и непонятно что делали на этом свете…       Так что же выбрать.?       Можно идти рядом с дорогой, но не посредственно по ней и вместе с тем не во дворах. То, что нужно. Но первым делом всё равно нужно будет топать за ёлкой. Уж с этим проблем быть не должно.       Итачи осторожно, почти невесомо прижался губами к макушке уснувшего брата и сам стал погружаться в дрёму, удовлетворённый решением.

***

      Снег был почти до колен. Учиха никогда не думал, что будет так трудно передвигаться в черте города, но что есть то есть. Снегоуборочных служб более не было, так что приходилось передвигаться со скоростью улитки.       За ёлкой Итачи пошёл вместе с братом. Саске этому решению не возражал, наоборот, был рад прогуляться хоть где-то: в одиночку ходить за пределами парка или в его глубинах подросток опасался, и небезосновательно. Идти было недолго, даже несмотря на снег, так что вскоре братья оказались у небольшой калитки, где и бросили ёлку. Та уже явно была не в том красивом и свежем виде, но и не осыпалась, а значит, подходила.       Помимо своего главного предназначения ей была уготована судьба ненадолго стать метёлкой. Итачи сказал брату идти вперёд, а сам кончиком елки заметал следы. Они забрались дальше, чем следовало, и не хотелось бы, чтобы по этим следам кто-то пришёл. И пусть всё равно заметно, но не так сильно, как полноценные следы.       На путь понадобилось вдвое больше времени, но это была небольшая потеря. По приходу в домик старший Учиха с облегчением выдохнул и со стуком поставил ёлку на пол, проходясь ладонью по мягким иголкам. Благодаря морозу сохранилась, миленькая… Саске стряхнул с ботинков снег и помог нормально поставить дерево в уголк помещения. Украсили чем попало и что нашли — и мусором, и реальными новогодними игрушками, которые тут и там висели в парке, месяц назад подготавливаемом к празднику.       Надо сказать, на самом деле это было довольно расслабляюще. Привычный равномерный процесс постепенно будто изгонял переживания, и казалось, будто они дома, мама готовит праздничный стол, а отец помогает расставлять мебель и украшать квартиру… Эта иллюзия настолько прочно въелась в сознание, что носа почти что касался запах имбирного печенья и глинтвейна.       Саске сам не заметил, как тусклая улыбка мелькнула на губах. Очередная игрушка нашла своё место на еловой ветке, и когда новогоднее дерево было готово, Итачи вдруг снова открыл дверь.       Подросток растерянно моргнул, обратив на брата взгляд. Иллюзия развеялась, и младший Учиха забеспокоился.       — Ты куда?       Хмуро спросил он. Итачи наклонил голову.       — Я скоро приду. Не переживай и оставайся здесь.       И он ушёл. Долго держать дверь открытой было нельзя, чтобы не выпускать такое дорогое сейчас тепло.       Саске даже подумать не успел, чтобы остановить, старший улизнул слишком резво. Хлопнув глазами, он через несколько мгновений вскочил, натягивая куртку и вывалился из дома, распахнув дверь, однако Итачи уже и след простыл.       Втягивая ледяной воздух в лёгкие, подросток растерянно оглядывался, но фигуры брата так и не увидел, вынужденный вернуться домой с глухой досадой и смутным волнением. Не снимая куртки, готовый в любой момент выбежать навстречу брату, Саске уселся на пол по-турецки, угрюмо уставившись на наряженную ёлку. Только пришедшую радость праздника перебило, как нюх от запаха сигарет, и мальчик то и дело поглядывал в окно, кусая губы. Нельзя было идти и искать, нельзя, ты ведь не найдёшь его, если сам потеряешься… Ты лишь глупый младший брат, не путайся под ногами, ты ведь нарвёшься на неприятности, а Итачи потом вытаскивать тебя…       Саске стремился немного успокоить себя, а потому стал плести из дождика какую-то непонятную фигурку. Да даже и не плести — просто бездумно перекручивать серебристый дождик с нитками, отвлекая себя делом в руках, пока за окном постепенно опускались сумерки. В полумраке тоскливо и голодно повизгивали вдалеке собаки, завывал ветер, неся по белым горкам снежную пыль, мелкими искрами обжигающую кожу…       Ближе к ночи, когда окончательно стемнело, Саске погрузился в тревожную дрёму. Внутренне волнением встало комом поперёк горла, заставляя ёжиться, и подростка моментально вырвало из некрепкого сна, стоило ручке двери дёрнуться, медленно опускаясь. Он несколько раз моргнул, сгоняя остатки сна, и повернул голову к дверному проёму. От тени стены в полумрак отделился образ старшего брата.       Он устало стянул шарф и на постель в полуметре от сидящего на полу Саске. Мальчик поджал губы и поднялся, садясь рядом. Недовольно зыркнул исподлобья, силясь поймать чужой взгляд в полумраке.       — Где ты был?       Итачи внутренне усмехнулся, подумав, что младший сейчас напоминает сварливую жёнушку. Не ответив, он притянул Саске к себе одной рукой, устало обнимая его, а второй вложил в руки небольшой свёрток.       — Держи.       Шепнул он хрипло и прижался губами к пушистому виску. Саске изумлённо распахнул глаза и шумно втянул носом воздух. Почувствовался морозный запах улицы и сладковатый — крови. Подросток отпрянул и, привыкший к полумраку, вгляделся в чужое лицо. Губа и бровь разбиты, под носом виднелись следы вытертой кровавой дорожки.       Саске прикоснулся к чужой скуле, на которой виднелась ссадина, и Итачи едва-едва поморщился. Даже спрашивать не надо, болит ли.       Подросток грозно нахмурился, но Итачи видел, как на самом деле вспыхнул в глубине чужой души страх. Страх за него, за старшего брата.       — Какого чёрта ты там делал.?       — Прости.       — Мне не нужны извинения, я спрашиваю какого чёрта ты там делал?!       Итачи опустил взгляд, когда брат немного повысил срывающийся и ломающийся голос. Хах, точно сварливая жёнушка…       — Прости, Саске. Я хотел сделать подарок.       — Подарок? Зачем мне нужен твой подарок, если ты подвергаешься из-за него опасности?! Только попробуй мне заливать, что это тебе дерево нос разбило!       Старший вдруг усмехнулся. Его это явно рассмешило, и Саске чуть не подавился собственной злостью, оскалившись, однако дальнейший поток яда был перекрыт новыми объятиями. Итачи прижал его к себе, и подросток, ткнувшись носом в чужое надплечье, смежил веки. Во время обычной жизни они редко обнимались, обычно дело ограничивалось единичными касаниями рук и, как высшая дань, тычками в лоб. Но стоило всему поменяться, стоило опасности распустить свою паутину, обхватить щупальцами существование, вынуждая в страхе заметать следы на снегу и сидеть в условной безопасности, как эти прикосновения стали единственным, что поддерживало в них людей. Часто говорить было страшно: тишина вокруг заставляла молчать и их, она делала любые звуки кроме воя и свиста неестественными, и они молчали, боясь спугнуть удачу и привлечь внимание врагов. Но ничто, ничто не могло больше отнять их тепла друг у друга…       Родные, кровь от крови, плоть от плоти, только сейчас они поняли, как важно всё это время было так незамысловато касаться друг друга, и жалели, что позволяли мнимым принципам и представлениям отца о «безэмоциональном и холодном идеальном мужчине» подавлять подобные проявления привязанности, выстраивать между собой стены официоза. Это было так глупо, так смешно…       Саске зажмурился и обнял брата в ответ, крепко стискивая его пальто.       — Я… Спасибо.       Сипло поблагодарил он, пусть ещё и не знал, что именно ему подарил брат. Неизвестно, что он мог найти, в конце концов.       Ведь… Итачи старался. Он рисковал, да, сильно рисковал, раз пришёл как после хорошей драки — что, наверное, было недалеко от правды — и всё это ради него… Оно ведь стоит благодарности, не так ли?       Саске подобрался ближе, прижавшись теснее, и положил голову на чужое плечо, из-под полуприкрытых век смотря на горящую свечу. Итачи расстегнул пальто и подтянул его края, как мама-птаха крыльями попытавшись укрыть ими брата. Он медленно откинулся на стену спиной, и теперь они оба видели свет свечи, в котором мерцали ёлочные игрушки. Голова младшего брата теперь лежала на груди, и Итачи гладил его по волосам, умиротворённо глядя на огонь. Его запах успокаивал подростока, навевал уютное чувство защищённости…       От пробравшей нежности защипало глаза. Саске всё сжимал чужую одежду, впервые поняв, как боится потерять старшего брата. Как можно представить себя без его надёжной защиты, его вечного безмолвного покровительства, тепла, дурацкого чёрного пальто?       Саске потёрся щекой о тёплую шерсть свитера и внезапно подтянул подарок. Не отрываясь от брата, он одной рукой надорвал грубовато сколоченную бумажную упаковку из крафтовой бумаги. Как только обёртка оказалась разорвана и открыта, брови подлетели вверх. Чёрная глянцевая обложка с белыми росчерками причудливого здания, наполненного странными детскими рисунками и маленькими людьми, стоящими на кривоватых голубых буквах. Книга. Та самая, в трёх частях, о которой он просил в тот роковой день, за считанные полчаса до тревоги…       Слёзы всё-таки соскользнули с ресниц, очертив приподнятые в улыбке губы. Саске отложил подарок и вжался лицом в чужую одежду, рвано выдыхая.       — Спасибо…       Он всем нутром ощутил улыбку старшего брата, опалившую волосы усмешку.       — С новым годом, Саске.       Саске усмехнулся и ответил:       — С новым годом.       В тишине, объятиях и свете толстой свечи они просидели до утра, смотря на игру света на новогодних игрушках и наслаждаясь спокойствием, которое даровала им в кои-то веки новогодняя ночь, пока за окном шёл снегопад. Тёплый свет ласкал кисти рук, игрался с волосами, убаюкивал все тревоги, потеряв свою власть лишь тогда, когда за окном заалело небо, чистое впервые за два месяца.       Впрочем, чистым оно было недолго. Красивый, нежнейший светлый церулеум с розовой дымкой рассвета быстро исчез за вновь затянувшими небо сплошными серыми облаками. Тяжёлые и пухлые, они почти что угрожали вот-вот вывалить на головы кучу снега, но почему-то этот момент оттягивался, нагнетая обстановку — тёмно-серый, почти грозовой цвет радости не внушал.       Хах, презднаменование ли, совпадение ли…       Это был последний счастливый рассвет.       При свете дня, увидев ссадины брата, было успокоившийся Саске вспыхнул по новому, рыча себе под нос, хмурясь и смотря так, будто вот-вот сам съест брата ничуть не медленнее и едва ли не беспощаднее, чем голодная стая собак. Достав скудные запасы дезинфицирующих средств в виде перекиси и ватных дисков, подросток заставил подсесть ближе к окну для лучшего освещения. Итачи не сопротивлялся и покорно позволял протирать перекисью ссадины, стараясь не морщиться от того, как щипало кожу. На скуле было особенно неприятно.       Под конец обработки весь ватный диск был испачкан, но чужое лицо теперь хотя бы выглядело не таким страшным, как вчера. Повертев чужую голову за подбородок, чтобы убедиться, что ничего не пропустил, Саске удовлетворённо кивнул и скомкал диск, отпуская брата.       Мусорки не было, так что использованная ватка осталась на подоконнике до лучших времён.       Итачи подавил желание прикоснуться пальцами к щиплющим местам и поднялся с постели, потягиваясь. За ночь спина с конечностями затекли, и хотелось немного размяться. Во время потягушек мужчина скосил взгляд в окно: смутное чувство тревоги, отсутствующей в новогоднюю ночь, охватило его сейчас. Оно смутно шептало в голове, невесомой рукой отягощало сердце.       Ты же не думал, что проблемы обойдут тебя стороной, да?       Ты же не думал, что тебе простят драку, которую ты вчера устроил?       Ты же не надеялся, что твои следы останутся незамеченными, да…?       Хрипело оно, и старший, до этого наслаждающийся недолговечным умиротворением, мрачнел.       Саске рядом ни о чём таком не волновался. Он не был в курсе. Его тонкие пальцы в перчатках складывали на пол рядом с окном добытые неделю назад консервы в ровные стопки, по неделям, то есть по четыре на каждую. С запасом, на всякий случай. Вышло три стопки — прилично.       Торчащая на манер ежидзе причёска немного отросла, и было забавно наблюдать, как виляют из стороны в сторону чужие прядки с каждым движением головы. Итачи едва улыбнулся краешком губ и, подавив желание растрепать и так топорщащуюся шевелюру рукой, сел на пол под свет и стал разглядывать недавно приобретённый арсенал оружия. Ну как оружия… Фактически это не было оружием. Так, набор ножей и один тесак, предназначавшиеся для кулинарных целей, однако в новых условиях это было весьма полезно. К счастью, они были уже заточены, так что не нужно было ломать голову над тем, где бы найти ещё и точилку.       Учиха взвесил в руке тесак с чёрной деревянной рукоятью и, вдруг, замер. Вскинул голову, глядя на дверь и словно обратившись на несколько мгновений в статую. Саске этого не заметил, продолжая разбирать запасы и теперь принимаясь за бутылки с водой, но через несколько секунд и он услышал человеческие голоса. Подросток поднял взгляд на выход, а после — на брата, смотря на него с долей вопроса и недоумения, однако Итачи не ответил ему тем же, продолжая смотреть на деревянную преграду, разделяющую их и неких представителей вида хомо сапиенс.       Через пару мгновений он поднялся на ноги, и холодок пробежался по спине Саске, стоило ему увидеть, как крепко чужие пальцы стиснули взятый ранее тесак, как побледнел старший брат, пусть его лицо и оставалось спокойным, как и всегда, в любой чёртовой ситуации.       Итачи внезапно обернулся к младшему и крепко, почти до боли стиснул его плечо.       — Не высовывайся и притихни, возьми нож.       Он дал ему один из тех, что в наборе, узкий, но длинный, в полторы ладони. Саске поджал губы: в груди стремительно холодело, и — парень не хотел этого признавать — но он начинал бояться. В воздухе резко запахло грядущими резкими переменами, неизбежностью, опасностью. Она нитями прорезала воздух, чужими голосами доносилась до ушей сквозь зимнюю тишину, сжимала в страхе сердце.       — В чём дело?       Тихо спросил подросток, но Итачи не ответил, лишь поджал губы и выпрямился, смотря сверху вниз на сидящего на коленях брата.       — Просто сиди.       После этого он развернулся и направился к выходу, двигаясь тихо и плавно, словно кошка на охоте. Даже Саске не услышал, как открылась обычно безумно скрипучая дверь, а спустя мгновение Итачи вышел и закрыл её. Домик и источник голосов были разделены небольшим ельником, удобно загораживающим хижину, и лишь поэтому старший Учиха так резво вылез, не проверяя, что там.       Мальчик поднялся с колен и пересел за спинку кровати, закрывшись от выхода и цепко глядя поверх бортика кровати. Похолодевшие руки сжимали рукоять ножа, направленного вниз лезвием — не хватало ещё самому случайно напороться.       Казалось, он весь обратился в слух и зрение, затаив дыхание. Сердце глухо и равномерно стучало в груди, тяжело отбивая ритм о грудную клетку, очень, очень медленно, прямо-таки с оттяжечкой.       Тук.. Тук…. Тук.. Тук…. Тук.. Тук.… Тук.. Тук.…       Однако даже этот стук, сотрясающий внутренности, не заглушал тишины. Она резала перепонки, и мальчик стал нервничать: куда пропали голоса?       Несколько секунд он вслушивался, но не слышал ничего, кроме убийственной, вакуумной тишины, звенящей в воздухе, а после вновь раздались голоса, и Саске сам не понял, что снова начал дышать.       — А ты уверен, что надо искать здесь? Такая холодина, да и не хочется мне кормом для псин стать — дальше озера я не пойду.       — Не ной и идём. Этот парень сами виноват — не на того руку поднял.       В ответ фыркнули, причём с ощутимым пренебрежением.       — Так пусть Лидер сам бы и бегал искал! Почему проблема его, а расхлёбывать нам, хн?!       — Иди и высказывайся ему, нечего мне на уши приседать. Быстрее найдём, быстрее закончим, так что шевели ногами.       Ответа не последовало, собеседник лишь поморщился: то ли от холода, то ли от неприязни. Ясное дело, никому высказываться он не пойдёт — не хочет закончить, как тот бедолага, которого они здесь разыскивают. Ему не нравилась та стая, в которую он угодил, но если ты не можешь кого-то побороть, то присоединись. Это всяко лучше, чем одному скитаться по опустевшим городам, не зная, повезёт тебе или нет, найдёшь ты еду или сам станешь закуской. Молодняк, сбившийся в группы, словно озверел, преодолел моральные принципы и устои, главнейшую заповедь, а те немногие юноши, которых было совсем немного в таких вот стаях, были слишком малочисленны, чтобы возникать против большинства.       Ему было жаль этого парня. Тот не заслуживал наказания просто за то, что хотел пройти, ему не оставили выбора. «Бей или умри» — вот что гласила та ситуация, и чужое стремление жить вызывало если не симпатию, то уважение, потому что это парень не стал вскидывать лапки к верху. Он нёс что-то настолько ценное, что не пожелал отдавать ни в коем случае, и было так… жалко, до щемящего в груди чувства жалко, что за это придётся поплатиться. Да что с ними стало…? Где их человечность, где их благоразумие.? Они не дикие звери, чтобы рвать за любой проступок, так почему, Господи, почему.?       Пусть бы Лидер ходил и сам всё это делал, но почему они.?       Юноша поджал губы. Он лишь песчинка, и, как бы ему не было стыдно признавать: он, в отличие от беглеца, как раз-таки «вскинул лапки к верху». Слабак. Может быть, ему и хватит духу что-то поменять, но точно не сейчас… Лишь сотню смертей спустя, лишь после многих голодных и безумных зим, отчаянных слёз, разрушенных городов и призраков былой человеческой жизни он осмелится.       Не сейчас, когда ещё есть что защищать, но потом, когда спасать уже будет нечего…       Возможно, братьям бы повезло, пройди эти люди на пару метров дальше от берега и не увидь они стены хижины. Возможно, тогда они бы оставили эти места, и Учихи смогли бы благополучно уйти отсюда как можно дальше, искали бы родителей, находили бы новых друзей, врагов, учились бы жить в этом Новом мире, теряли и приобретали бы, теснее сплетая свои судьбы… Возможно-возможно-возможно.       Но этого «возможно» никогда не наступит. И не только этого. Любое «возможно», которым мы оправдываемся и на которое надеемся — его нет. Нет, нет его, хватит им грезить, оно никогда не сбудется! У тебя есть только то, что не попадает под это «возможно», и как бы ни было трудно, как бы ни было обидно, что это не то, что ты хотел, ты вынужден жить с этим и лепить свою судьбу дальше. Так что хватит плакать о том, чего ты никогда не получишь, к чему никогда не придёшь. Смирись и смотри на то, как отсеиваются всевозможные «возможно», и как очередное из них наступило, когда сжатая до судорог рука занесла кухонных тесак над чужой головой, стоило руке незваного гостя опуститься на ручку двери хижины.       Тень ли, чутьё ли, но попытка нападения не увенчалась успехом.       Итачи с размаху опустил тесак, надеясь пробить голову, но разрубил лишь воздух. Пришедшие в шоке отпрянули, но много времени на адаптацию не понадобилось: когда старший Учиха попытался нанести новый удар, поперёк чужого туловища, руку перехватили. Двое против одного — да и то не спортсмена, а всего лишь студента юридического — заранее проигрышный вариант, но Итачи должен справиться, потому что только так он сможет защитить…       Ярость и отчаяная жажда выжить двигали им, вынуждали биться так, как он никогда в своей размеренной жизни не бился, стремительно нападать, пинать, уводить подальше от домика, на пустынный берег, занесённый снегом. Основным противником стал немного щуплый, но невероятно гибкий светловолосый паренёк. Ему кажется, или они когда-то виделись.?       Неважно.       Итачи, рыча, барахтался с ним на снегу, стремясь навалиться сверху и придушить. Несмотря на оказываемое сопротивление, он вдруг осознал, что ему почти не пытаются нанести ответных ударов, и лишь тогда понял, что выбрал не того противника. Окажись всё наоборот, он может и смог бы выжить, договориться, да что угодно… Окажись так.       Отпрянув от задыхающегося парня, он было вскочил на ноги, как вдруг послышался оглушительный хлопок, разнёсшийся волной по всей ближайшей округе, отразившийся от сотен стволов деревьев, безжизненных конструкций…       Тесака уже давно не было в руке, но даже если бы он и был, то точно выпал бы из рук. Итачи машинально чуть согнулся, в шоке, неверяще поднял крупно дрожащую ладонь, целиком измазанную в крови.       «Ранения в живот вызывают большую потерю крови и повреждения внутренных органов, без должной помощи летальный исход неизбежен…»       Вспомнилась цитата из какого-то медицинского сайта, но отчаяние и понимание ещё не настигло его. Он отшатнулся и сделал несколько неровных шагов в сторону хижины — к Саске, к младшенькому, родненькому, самому близкому — но упал на втором же. Крупный кровавый след, растекающийся на снегу, как смазанное пятно последовал за ним, и как только Итачи упал в снег, белизна под ним окрасилась в ярко-алый. Волосы растрепались, извалявшись в снегу, кажущиеся неравномерными чернильными мазками.       Боль охватила всё тело, пульсируя одновременно везде и вместе с тем на самом боку, откуда толчками вытекала кровь, и парень съежился, поджав колени к груди в инстинктивном желании унять боль. Больно, холодно, страшно… Он всё ещё смотрел распахнутыми глазами на хижину, где находился младший брат.       Вот дверь приоткрылась. Медленно, словно подыгрывая драме, и показался Саске, высунувшийся на шум выстрела. Веки широко раскрылись, обнажая глубинный ужас: подросток судорожно выдохнул и, забыв о любой опасности и выронив нож в снег, кинулся к брату.       — Аники!       Крикнул он и кинулся к Итачи, что дышал мелкими вздохами, дабы не тревожить боль. Слёзы выступили в уголках глаз, и младший Учиха не обращал внимания ни на что, кроме брата.       Уже поднявшийся и отошедший к спутнику светловолосый парень, держась за горло, обернулся на чужой окрик. Они стояли в метрах десяти от истекающего кровью Учихи.       Саске рухнул на колени и проехал пару сантиметров, сгибаясь и сжимая кулаки до побеления костяшек, в панике глядя на то, как жизнь покидает самого родного и всемогущего в его понимании человека, а он, глупый младший брат, ничего не может сделать… Слёзы заискрились на щеках, и младший зажал руками чужую рану, остервенело шепча: «потерпи, всё хорошо, братик, всё хорошо, сейчас я всё сделаю и станет легче, обещаю, аники, только потерпи чуть-чуть, потерпи…»       Слова слетали с губ, но он сам их не слышал: уши закладывало, пока он стремился хоть что-то сделать. Итачи не отвечал.       Стремительно стекленеющий взгляд был направлен куда-то вперёд, сквозь пространство и снег. Он бы хотел посмотреть на брата, но в глазах уже потемнело, да и не хотел он… видеть чужие слёзы. Мелко вздымающаяся грудь постепенно поднималась всё медленнее, и через какое-то время, в один момент, она опустилась… и больше не поднялась. Прошла дрожь в руках.       Саске заметил это лишь через пару секунд, когда кровь, пропитавшая перчатки, стала холодеть. Шёпот никому неизвестных молитв стих, и он неверяще поднял взгляд на чужое лицо, бледное, застывшее в выражении пустого изумления. Мол… это и есть смерть, да? Такой вот конец? Пустой… Никаких прощаний — они не успели. Они так много не успели, и даже сказать одно последнее — «я тобой горжусь, я тебя люблю» — они не успели… Так много раз хотелось, но не до того было. А теперь что.? Ответь, Итачи. Ответь. Ответь, аники, ответь-ответь-ответь…       Пожалуйста…       Саске положил чужую голову на колени, обхватив её руками, и завыл, вскинув голову.       Он часто плакал в грозу, потому что боялся её. Со слезами на глазах он приходил к брату каждый раз, когда в небе грохотало, даже если грохотало далеко, и каждый раз Итачи его успокаивал… Сейчас тоже была гроза. Но эта была страшнее всех, которые он когда-либо пропускал через себя, потому что теперь Итачи не мог ему помочь.       Саске оскалился от боли, охватившей грудь, и из груди, которую будто стянули металлическим обручем, вырвался крик. Хриплый, горький, горше чем самый тоскливый вой. Сломанный переходным возрастом голос внушал ужас — ужас, что так могут кричать люди… Саске сгорбился, склонившись над братом, ведя пальцами по бледной коже и оставляя кровавые разводы из-за пропитавшихся красной жидкостью перчаток, он отчаянно звал, бессильно злился, безрезультатно и горько молил, прося открыть глаза и перестать валять дурака… Никогда его голос не был полон такой тоскливой просьбы.       Только скажи что-нибудь, аники…       Светловолосый поджал губы и отвернулся, не желая смотреть на то, как жмётся к мёртвому брату младший, словно самый преданный щенок к охладевшему трупу хозяина. Неприятное, мерзкое чувство разливалось в груди: его грызла совесть. Ужасное ощущение, ведь даже не он спустил курок…       Стоящий рядом напарник лишь равнодушно убрал пистолет обратно и, развернувшись, зашагал прочь, словно ничего и не произошло.       А он сам словно камень проглотил.       Он заметил, когда открылась дверь, кровать, на которой лежала развороченная упаковка. Книги, обычные книги, но… У Тсукури засвербело в глазах. Многое встало на места.       Жизнь ещё не сделала его настольк отмороженным, чтобы не узнать простой подарок.       Этот человек всего лишь защищал свою семью.       Парень опустил взгляд и, всеми фибрами души желая оглохнуть, пошёл следом за напарником, оставив мальчика выть от горя. В конце концов, он лишь маленькая песчинка… Что он мог сделать?       Что он мог сделать сейчас.?

***

      До самых сумерек Саске не сдивнулся с места. Крик давно себя изжил, но слёзы никуда не делись. Началась метель, и стало темнеть.       Преодолевая себя, шатаясь и стирая заледевшую солёную жидкость, Саске наскоро и не очень умело сколотил крест. Бросив его на землю, подросток, пройдя пару местро к берегу, и сам рухнул на колени, впился пальцами в снег, словно мог выпотрошить. Стиснув до боли зубы и глотая слёзы, скалясь от боли, от ненависти, от горя, он стал рыть снег руками. Медленно, остервенело, скрючив пальцы и размазывая впитавшуюся в перчатки кровь родного брата, он рыл, рыл, потерявшись в ослепляющей боли и времени, он собственными руками рыл могилу своему старшему брату.       Никогда. Он не хотел никогда этого чувствовать, боже, господи, за что ты так жестоко…? Почему ты упустил то самое прекрасное «возможно», почему ты заставляешь меня закапывать в снег самого любимого человека.?       Последние минуты он касался чужих рук, последние минуты мог видеть родной образ, после чего был вынужден попрощаться с ним навсегда. Жестоко, слишком жестоко…       Саске опомнился лишь тогда, когда от ярости и всепоглощающей ненависти до боли сжимал кулаки, разворошив снег рядом со свежеприбитым холмом. Он рычал и выл, обезумев, он знал, кто ему нужен, и знал, что должен делать. Он знал, кто виноват…       Едва не заработав воспаление лёгких, младший всю ночь просидел рядом с возвышающимся крестом, смотрящим на него сквозь мрак. На утро, не избавившись от боли, не стараясь отогнать её, Саске смотрел на рассвет не с надеждой, которую так трепетно хранил вместе со старшим братом. Он смотрел с жаждой мести, потому что только она отныне была ему нужна, и только она отныне будет вести его через этот страшный и жестокий мир, надолго заперев дороги в тёплые и добрые места, в которые его хотел отвести Итачи.       Оставаться в хижине не было смысла, а идти напролом к ненавистной стае, как ни прискорбно признавать, рано. Он слишком слаб, а ему нельзя проиграть.       Собрав скромный набор вещей и на несколько минут замерев над так ни разу не открытой книгой, Саске вышел из дома. Цепи любви, узы нежности с болезненным грохотом трескались, и подросток долно смотрел на могилу, присыпанную за ночь снегом. Вернётся ли он сюда? Кто знает.       Если бы только это место подарило ему возможность снова увидиться с братом… То он бы ни секунды не думал над ответом.       Но это было бы чудом.       Саске сомкнул веки и направился прочь из парка.       Он сам не знал, куда шёл. Его целью были более южные места, дабы проблема с выживанием была не такой всеобъемлющей, как здесь. В городской области ему неожиданно повезло: он встретился с Наруто и несколькими своими одноклассниками, которых, как он думал, уже больше никогда не увидит. Не будь он так подавлен, обрадовался бы больше.       Учиха остался с образовавшейся стайкой, и вместе они поставили себе цель добраться до других мест, дабы узнать, что произошло, и везде ли та же ситуация, что и здесь. За пару лет, проведённых бок о бок, они сильно сплотились и стали довольно близки, но потерю старшего брата даже это не могло заглушить, пусть Саске и полюбил новую семью. Поиски родителей он прекратил ещё когда уходил из родного города, который позже прозвали самой морозной Костяной Пустошью. Понял, что ему не на что надеяться.       Они встретили многих людей и многому научились, и пусть внешне казалось, что Учиха отпустил своё горе — это было не так. Тлеющая ненависть и жажда мести лишь ждали момента, когда он станет достаточно искусен, чтобы выжить в одиночку, чтобы наконец взять плату за принесённое горе. Этот момент наступил через четыре года после его ухода.       Он сказал, что уходит. Ненадолго, если повезёт — ему не хотелось навсегда отрываться от своих друзей, но он принимал в расчёт и то, что может погибнуть. Но теперь это будет по крайней мере честная битва. Не то, что тогда…       Саске, выросший в угрюмого и холодного человека, истлевал от ожидания отмщения. Ненависть подгоняла его в спину, поднимала на ноги, если он падал, и он вернулся в родной город на пятую зиму. Костяная Пустошь встретила его низкими завывающими стонами. Стан врага, переместившийся на другую область, оказался не таким жутким, как думал раньше Саске. Всего человек девять. Достаточно крови, чтобы до дна наполнить чашу, ждущую чужих страданий.       Там не было только одного человека, которого он смутно помнил: светловолосого юноши… Как окажется гораздо позже, в родившейся Новой политике в будущем он будет играть немаловажную роль. Потому что он больше ее песчинка…       Саске вдоволь насладился местью. Он смаковал её, как самое изысканное блюдо, но вместо насыщения он ощутил тоску. Пустоту. И тем не менее он не жалел, что замарал руки кровью — они не отмываются от неё уже очень давно, и это не та кровь, которую он хотел видеть, но именно она и положила всему своё начало.       Стоило последнему хрипу затихнуть, Учиха ушёл. Он плёлся через весь город, пока наконец не достиг распахнутых и давно заржавевших без ухода чугунных ворот.       Это была зима, канун Нового года.       Саске раздобыл свечу и направился вперёд. Окровавленная цепь тянула его — он не мог уйти из города, не придя сюда…       Уже темнело, был слабый ветер, заставляющий бархатные снежинки танцевали в полумраке причудливый вальс, никем не поставленный, но от того не менее завораживающий. В первый раз Саске ни на что не надеялся, он не ждал ничего, кроме гложущей застарелой тоски, так и тянущей лечь рядом с горкой, зарыться пальцами в снег, создать иллюзию, будто он лежит не рядом с сугробом, а у старшего брата на груди…       Стоило свече вспыхнуть, как младший — ныне единственный — едва не лишился дара речи. Он и сам не понял, как успел заплакать.       Я говорила же, что это место необычное.?

***

      Как и каждый год, Саске взял с собой свечу и чудом найденные где-то на юге сладости. Уже темнело, ночь обещала быть переменчивой — густые облака, несущие снегопад, сменялись полосами чистого неба, обнажающими россыпь мерцающих звёзд.       Сейчас он уже на год старше, чем был Итачи. Волосы отросли и лезли в глаза, и Саске не понимает, как старшему удавалось так ловко с ними справляться. Впрочем, об этом можно спросить…       Солнце полчаса назад скрылось за горизонтом, и через несколько минут окончательно стемнеет, не оставив даже призрака заката.       Саске вкрутил свечу в сугроб, отцепил от бедра дробовик с обрезанным стволом и нож, положив их чуть в сторону. Спичка чиркнула, чуть не подпалив перчатки, и спустя пару секунд пламя свечи обласкало небольшой кружок тёплым нежно-оранжевым светом. Парень подтянул к себе колени и, закрыв глаза, стал ждать.       Секунда, пять, шестьдесят, сто пятнадцать…       Щеки что-то нежно касается, и Саске сам не замечает, как нежная улыбка трогает губы. Он приоткрывает глаза. Очерченный светлыми, как пламы от свечи, линиями, силуэт Итачи сидит рядом, касаясь его. Старший брат сел плечо к плечу и, дождавшись улыбки, улыбнулся сам. Он был таким же, каким Саске его запомнил: мягким и немногословным. Уютным. Как и всегда, младший менялся, словно вновь становился тем ребёнком, которым когда-то был: жмурясь, он прижался плечом к чужому, и смотрел то вперёд, на образ заброшенного парка сквозь ночь и снегопад, мерцающие звёзды, то на спокойный профиль брата. В какой-то момент тот положил голову ему на плечо и, прикрыв глаза, улыбнулся.       — Я соскучился.       Волной тоски и нежности отозвались эти слова в его собственной груди. Саске почувствовал, как щиплет глаза. Каждый раз так.       — Я тоже…       Итачи с мягкостью спросил:       — Как твои странствия?       — Потихоньку. В этот раз мы добрались до самого юга, и… Я принёс тебе подарок. Держи.       Итачи чуть покачал головой.       — Знаешь же, что я не могу…       — Потом сможешь. Когда закончится эта ночь, сможешь… Я оставлю здесь.       Итачи с ласковой снисходительностью посмотрел на брата. Тот снова смущался, и Учиха никак не мог отделаться от ощущения, что он сейчас видит взрослого юношу, а не подростка. Как сложно привыкнуть к тому, что вы можете видеться лишь раз в год… Саске выдохнул и, отложив коробку, вцепился в брата, крепко обнимая его и валя в снег, тычась носом в плечо и уже гораздо более чувственно повторяя:       — Я так скучал…       «Ты каждый год говоришь это» — пошутил бы Итачи, если бы это была шутка и если бы он сам это не чувствовал даже сквозь чёрное беспросветное забытье.       Старший смежил веки и обнял Саске в ответ, гладя его по волосам, целуя в макушку, успокаивая и впитывая его тоску, которая, впрочем, разгорится лишь с новой силой, как только тьма ночи исчерпает себя, и они снова расстануться на год. Ему не было холодно, как перед смертью — он чувстовал себя легко. Это место было одним из немногих, о которых стали говорить после Начала. Они могли претворять в реальность самые разные вещи, те, которые посчитали бы нужными, и неважно, будет ли это чей-нибудь кошмар или же сокровенная мечта. Рисковать никто не хотел, но для Саске… Для Саске это стало клочком старой нежности и любви, по которой он так тосковал. Это место… Оно подарило ему возможность видеться с братом каждый Новый год, оно позволило ему обнимать его и говорить с ним…       Саске долго не мог унять слёзы, когда в первый раз столкнулся с щедростью Аномалии. И теперь… Как и много лет назад, он, лежа головой на чужой груди, со слезами счастья на глазах сидел и просто смотрел вдаль, на россыпь звёзд, на озеро, на лес, как когда-то они смотрели на новогоднюю ёлку. Он рассказывал о мире, Итачи его слушал и иногда скашивал взгляд на старую красную ленту на чужой руке. Ту, что когда-то держала ему волосы…       Младший говорил и говорил, и когда стал дребезжать рассвет, его речь стала быстрее и порывистее: он столько не успел рассказать за ночь! Пожалуйста, дайте ему ещё времени, пожалуйста, только не так скоро!       Небо светлело, и Саске сильнее сжимал брата в объятиях, чувствуя, как мокнут ресницы, и утыкаясь лбом в чужую грудь. Каждый раз после ночи нежности, которую он ждал каждый год, его как ведром с ледяной водой обливает тоска расставания.       Слёзы застелили глаза, и в этот момент Итачи приподнял чужой подбородок, улыбаясь нежно и печально, смотря в блестящие глаза.       — У тебя замечательные друзья, Саске… — «я ведь знал, что вы подружитесь.» — и с ними тебе не будет так тоскливо. Не переживай, и подожду следующего года, чтобы дослушать твои истории. Я всегда буду любить тебя, я всегда буду ждать тебя, даже если когда-нибудь тебе хватит сил не возвращаться.       Итачи не плакал — призраки не умеют плакать — но в его глазах поселилась горькая печаль и всеобъемлющая любовь, которую он посвятил целиком и полностью одному лишь брату. Саске зажмурился, сжав губы в тонкую полоску и цепляясь за пальто. Ощущение ткани в пальцах становилось всё призрачнее, и перед тем, как оно исчезло, Итачи прижался к его лбу и прошептал:       — С Новым годом, Саске.       Юноша всхлипнул и, собрав силы и волю в кулак, улыбнулся, открыто и искренне, пусть и сквозь слёзы.       — С новым годом.       Итачи уже исчез, а слёзы так и текли. Саске опустошённо смотрел на то, как поднималось румяное солнце, играя лучиками на льду и на снегу. Свеча потухла, оставив тонкую струйку дыма.       Юноша просидел ещё какое-то время, а потом вдруг вздохнул. Глубоко, всей грудью, втягивая носом морозный воздух на весь объём лёгких и резко выдыхая его. Он поднялся, смотря на крест.       Да, он не может отпустить прошлое. Но это не мешает ему двигаться в будущее. Когда, как не раз в год навещать своих призраков.?       Саске нежно и грустно улыбнулся. Устроил коробочку со сладостями получше, припорошив её снегом и закрыв так, чтобы никакие собаки не добрались, после чего выпрямился и, вернув себе на бедро дробовик с ножом, прошептал:       — Увидимся в следующем году.