Папа

Папа. Простое легкопроизносимое слово, что состоит из двух слогов и четырёх букв: две гласные и две согласные. Звучит глухо. Очень глухо. Но скрывает в себе многое. Поддержку, любовь, заботу, шутки и нелепые, но такие пропитанные теплотой прозвища. Грозовая тучка. Что ж, Уэнсдей не собирается отрицать правдивость сего высказывания. Она мрачная, как туча. Только вот не льёт дождём в виде солёных слёз со смерти Нерона — своего обожаемого скорпиона до шести лет, разве что молниями заряжает. А можно и без них обойтись. Прозвище «Ураганчик» так же отлично подходит по смыслу — Аддамс и вправду напоминает воплощение в человеческой плоти такого ветра, характер тому ясное подтверждение. Только совсем недавно узнав правду о папе, Уэнсдей, наконец-то, осознала, что он представляет из себя на самом деле. Ведь, казалось, Гомес Аддамс не так и храбр, скорее, труслив и жалок, как тряпка. Но получилось, как видно, совершенно наоборот. Защищал горячо любимую Тишу от обезумевшего благодаря великолепной белладонне, милостиво разбившейся и впитавшейся в тело Гейтса-младшего, дрался с Гарретом. Принял вину в убийстве, что совершила Мортиша, на себя, и попросил уйти с места преступления. Папа показал, на что способен. Он любил, мог защитить. Как бы ни было неприятно признавать, жалко, что папа умер. Из-за чёртового ножа на шее, приставленного к той хреновым преступником, который до сих пор не найден. Так умирали другие люди, могли умереть, могут умереть, но папа… Он не мог стать жертвой какого-то сумасшедшего, фанатика. Чёрт, у него не должны были отрезать кисть руки маньяки. Тело бедного Гомеса похоронили в семейном кладбище Аддамсов, и ему досталось свободное место около могилы Нерона. Теперь у скорпиона будет новый сосед составлять компанию. Жаль.

Несколько дней назад

— Ураганчик мой! Как там мама? — радостный голос Аддамса-старшего с неподдельным интересом начинает беседу. — В отчаянии. Она ненавидит оранжевый, — иронично, что сейчас папа в полностью безвкусной яркой тюремной одежде, оттенка то ли моркови, то ли апельсина. — Прости, что не стал лучшим папой, — вздох истинного сожаления и грусти вырывается из его груди. Гомес Аддамс поднимает и опускает густые брови. Взгляд чёрных глаз устремляется в плиточный грязный пол. — Обойдёмся без лишних эмоций, — сердится Уэнсдей. — Да, знаю, они тебе неприятны, — папа честно поднимает две руки вверх, словно извиняясь. — Сколько отцов записывает детей на фехтование в пять лет? — безапелляционно заявляет Уэнсдей, прожигая насквозь агатовым взглядом и сверля дыру в человеке напротив. — Твоя шпага писала стихи о совершенстве! — с неприкрытым восхищением говорит Аддамс, эмоционально тряся руками. — Или учат плавать с акулами? — резкий вопрос. Слова летят, как ножи — метко, точно и жёстко. Каждая буква слышна и понятна, каждый звук произнесён совершенно идеально. Уэнсдей немного наклоняет голову, словно с интересом, допрашивает. Посторонний человек это не заметит, но родной отец — наоборот. — Они сочли тебя достаточно хладнокровной, так же как и я, — уверенно отвечает он, довольно улыбаясь, сначала показывая пальцем на Уэнсдей, а потом на себя. — Свежевать гремучую змею? — вопрошает Аддамс-младшая всё с тем же безэмоциональным выражением лица. — Если готовить правильно, с умом, она будет на вкус, как курица, — поучительный тон и выразительное недолгое покачивание указательным пальцем правой руки. — Суть в том, что ты научил меня быть сильной и независимой, — подводит итоги Уэнсдей, меняя положение головы. — Научил выживать в мире, полном предрассудков, стереотипов и предательств. Благодаря тебе я всегда знаю и понимаю, что самое главное — ни при каких обстоятельствах не терять веру в себя. Так что в плане отцовства я бы сказала, что ты более чем справился. Завершает разговор Аддамс-младшая. В заключение позволяет себе приложить раскрытую ладонь с чёрным коротким маникюром к тонкому бронированному стеклу, что разделяет отца и дочь. В ответ Аддамс-старший быстро пододвигается и прикладывает руку с другой стороны. Это выглядит со стороны очень семейно, мило, некий жест любви, проявление заботы, но для Уэнсдей слишком сопливо, поэтому она терпит и сдерживается, не отстраняется.

***

Знай она, что спустя ровно неделю всё пойдёт наперекосяк — приложила бы гораздо больше усилий, надавила бы всеми возможными способами на нужных людей и вытащила бы папу из проклятой тюрьмы. Но нет — сначала его не выпускали по неизвестной причине, которую почему-то даже озвучить не согласились, а потом… Потом Гомес умер. Ему нагло перерезали глотку, отсоединив башку с частью шеи от тела. Окровавленная отрубленная голова будет преследовать Уэнсдей в кошмарах. А записка, которую она всегда носит с собой как напоминание безвозвратно ушедших, утёкших сквозь пальцы, как песок, попусту потраченных дней, вызывает только жгучее, обжигающее адскими языками желание мести, но ни капли страха. «Деточка, тебе лучше не знать, что на самом деле происходит. Я тебе советую — не ищи монстра. Монстры везде, повсюду. Засядь дома или в "Неверморе", не гуляй по улицам. Охота уже началась, и твой жалкий отец тому великое начало». Наглые маньяки пытаются ей угрожать? Она не ослепла? Что за хамство и неуважение, а где же прославленный гуманизм к детям и доброе отношение к подросткам да уважение их вкусов и предпочтений? Фанатики триллеров не на шутку разыгрались. Это уже начинает серьёзно волновать, и так Уэнсдей сей беспредел не оставит. Ишь чего требуют — затихни, может, сдаться им добровольно или вообще с жизнью покончить? Нет, вариант, конечно, неплохой, можно попытаться красиво умереть, но раз ей не дали первый раз сдохнуть от каменной горгульи, упавшей с крыши «Невермора» почти на голову… Второй раз вряд ли будет удачным. Да и сейчас есть более важные дела — месть за папу, охота на монстра-убийцу. Вот дерьмо, куда она вляпалась? Ей точно надо больше следить за Ксавье, кажется, он что-то скрывает. Можно начать «отношения» в качестве прикрытия. А неплохая идея. Значит, так. Сначала Уэнсдей следит за Торпом, одновременно следит за новыми убийствами. Может, сходит к нему в сарай, обустроенный под мастерскую. Поглазеет на новые работы, возможно, узнает что-то от старых или самого Ксавье. Художник выгоден, надо держать его при себе и попытаться немного довериться для галочки, чтобы тот ничего не заподозрил и посчитал чувства искренними. Жалкое зрелище потом будет ей доступно — лицезрение свержения Ксавье с трона «самый важный человек в жизни», избавление от его назойливого присутствия. Надо самолично, собственной персоной явиться на место преступления, побывать там и сделать выводы, которые жалким полицейским сделать не получилось. В силу количества извилин, прямо пропорциональных количеству морщин на их сухих, как сморчок или изюм, лицах. А потом она будет больше искать информации о монстрах и, возможно, возьмёт экспертизу да наведается в морг. Стоит наведаться в библиотеку Академии и книжный зал тайного общества — Белладонны. Отлично. Пора приступать.