Последний цикл

***

      — Эй, приятель, ты неважно выглядишь. Тебе лучше найти что-нибудь поесть, пока не наступила ночь!       На всю жизнь выученная реплика проносилась в мыслях Уилсона раз за разом, прежде чем его ненавистный тюремщик, как всегда, возникнет над бессознательным телом учёного, а после вновь исчезнет. По всем правилам Хиггсбери должен был сейчас же распахнуть свои глаза, вскочить с места и, следуя классическому сценарию, приняться за изучение местности и последовательное собирание всего, что под руку попадётся.       Но не в этот раз. Как и не в прошлые сотни раз.       Персиваль не прилагает ни малейших усилий, чтобы встать, да даже чтобы глаза открыть. Он уже тысячи раз делал это, но ради чего?       Ради бесконечного однообразного существования; ради ежедневного сбора палок, кремня и травы; ради смастерённых из подобного мусора примитивных инструментов; ради регулярной добычи камня и рубки леса, сопровождающейся пробуждением древесных стражей, наказывающих учёного за пренебрежительное отношение к местной природе; ради постоянного лицезрения столь противных ему пауков; ради утоления голода жареными ягодами и морковью; ради неизбежных набегов гончих; ради эксплуатации биффало и разумных прямоходящих свиней, все имена которых Уилсон уже успел заучить на зубок; ради нахождения следующего везде за ним по пятам маленького сундучного монстра, которого учёный назвал Честером; ради…       А ради чего ещё?       Учёный никогда бы и подумать не смог, что жизнь может ему просто-напросто надоесть до такой степени, что легче будет наложить на себя руки.       А ведь в первый раз всё было совсем иначе. Иначе, потому что первый раз должен был быть единственным, как тогда считал Хиггсбери.        Сколько бы дней, недель, месяцев, возможно, лет ни прошло, самое позднее, что он всё ещё помнил чётко и ясно, так это свой злосчастный судьбоносный день, что разделил жизнь на до и после. В тот день его невежество и желание запретного плода привели его туда, откуда не было выхода. Опьянённый жаждой тайных знаний, гордый и наивный, он внимал каждому слову загадочного голоса, доносившегося из старого радиоприёмника, чей обладатель искусно дёргал за нити, возводя руками учёного его погибель.       В тот день открылись врата в ад, затянув в него недальновидного мужчину. В тот день дьявол впервые сказал ему:       — Эй, приятель, ты неважно выглядишь. Тебе лучше найти что-нибудь поесть, пока не наступила ночь!       В тот день он впервые очнулся, лёжа на зелёной травке в окружении благоухающих цветов и порхающих вокруг них бабочек. В тот день он впервые, по незнанию, встретился с ночной госпожой. Чувствуя, как неизвестность разъедала его тело насквозь, учёный в отчаянии отбивался, неготовый смириться с такой ужасной участью.       Но, как оказалось, настоящая участь была гораздо хуже.

***

      — Эй, приятель, ты неважно выглядишь. Тебе лучше найти что-нибудь поесть, пока не наступила ночь!       Во второй раз, к своему глубочайшему изумлению, Уилсон услышал повторное напутствие голоса и вновь очнулся после его пропажи. Некоторое время учёный просто просидел на одном месте, ибо не мог заставить себя сдвинуться с него, лишь оглядываясь по сторонам и размышляя, каким образом он всё ещё, или уже, жив. Но наступающая на пятки темнота побудила его отложить размышления на потом и сделать всё возможное, лишь бы не повторить свою прошлую ошибку, которая каким-то образом не стала для него фатальной.       Во второй раз Хиггсбери продвинулся гораздо дальше. Во второй раз его путь ночью освещал яркий факел, отпугивающий ночного монстра. Во второй раз он уделил куда больше внимания собирательству, положив начало алгоритму своих будущих, более успешных циклов. Во второй раз он впервые повстречал местных пауков, что были куда больше своего привычного размера. С точки зрения науки учёный не смог это обосновать. Как-то забредя в чащу леса, он наткнулся на полчища столь противных ему членистоногих. Мужчина потерял бдительность и угодил в ловушку, из которой не было выхода. Ввиду большого количества пауков, преимущество было явно на их стороне, из-за чего жизнь Уилсона была вынуждена оборваться и во второй раз. Гигантские арахниды медленно впивались в его мягкие ткани. Их было слишком много, так что, как бы Персиваль ни сопротивлялся, конец был неизбежен, подобно первой смерти от теневых рук ночной неизвестности.       Бог любит троицу, как говорится.

***

      — Эй, приятель, ты неважно выглядишь. Тебе лучше найти что-нибудь поесть, пока не наступила ночь!       Бог любит троицу, как говорится, но после всего пережитого Уилсон уже точно больше в него не верит.       Мужчина определённо недооценил своего тюремщика и свою раз за разом воссоздающуюся тюрьму, ибо ни в третий, ни в пятый, ни в десятый раз учёный не мог в полной мере оценить масштабы своей тюрьмы. Каждый раз Хиггсбери обнаруживал что-то новое и каждый раз умирал более изощрённым способом. Он находил поселения разумных свиней, стада буйволов и непонятные по своей структуре механизмы. Он терпел внезапные набеги гончих, страдал от пищевых отравлений и замерзал до окоченения. В одну ночь, когда Персиваль думал, что наконец переживёт внезапно пришедшую суровую зиму, тишину нарушило приближающееся рычание, совсем не похожее на собачье, а земля под ногами начала содрогаться. К его лагерю прибыл устрашающий рогатый гигант, что одним махом снёс его маленькое пристанище, а впоследствии и точно такого же маленького учёного.       Долгое время мужчина внимательно изучал этот мир и, благодаря всем совершённым ошибкам и набитым шишкам, смог накопить опыт в подобном деле. Весь остров был у него как на ладони, он знал его вдоль и поперёк. Тщательно всё проанализировав, Уилсон выбрал самое удобное место для, как он тогда считал, временного лагеря. У него было всё, о чём можно было только мечтать в его нынешнем положении: тонна еды, которая уже и в холодильниках не умещалась и бывало даже сгнивала; большая пасека с пчёлами, производящими ему мёд; целые заросли ягодных кустов — прямо ходи, собирай и ешь; свои собственные казаны и сушилки для мяса, которые практически всегда пустовали; многочисленные посевы, ну и, конечно, переполненные до краёв всевозможными ресурсами, да так, что Хиггсбери их даже не закрывал, сундуки. У него было всё и одновременно с этим ничего. Всё было в его власти, вот только оно совсем ему не надо было. Уилсон обследовал остров от края до края и не нашёл только одного — выхода.       По мере исследования острова учёный находил некоторые части некоего механизма. В конце концов, найдя все элементы, вдохновлённый промелькнувшей мыслью о том, что это могло быть, Персиваль соединил все комплектующие и воссоздал машину, которая, вероятно, могла бы вернуть его домой. Не раздумывая больше ни секунды, Уилсон дёрнул за рычаг, как в тот роковой день, уже с придыханием сердца ожидая вновь увидеть старую добрую лабораторию на чердаке своего дома, спрятанного от лишних глаз в гуще леса.       Ага, конечно, вот так сразу.

***

      — Эй, приятель, ты неважно выглядишь. Тебе лучше найти что-нибудь поесть, пока не наступила ночь!       Слуха коснулась стандартная дежурная фраза, которую Хиггсбери так надеялся больше никогда не услышать. Когда он распахнул глаза, его встретило привычное открытое небо, а пальцы нащупали под собой траву. Уилсона ждало не долгожданное возвращение домой, а лишь начало нового цикла. Портал был вовсе не выходом.       Тяжело вздохнув, тот поднялся и приступил к уже обыденным делам.       В любом случае, это был ещё не конец! Уилсон доверился наивной мысли, что какой-то подозрительный механизм мог бы окончить его мучения, но это ведь ещё не всё, так ведь? Учёный верил, что сумеет выбраться из этой чёртовой дыры. Верил каждый день. Каждый день. Каждый…

***

      — Эй, приятель, ты неважно выглядишь. Тебе лучше найти что-нибудь поесть, пока не наступила ночь!       В один день Персиваль точно так же проснулся в своей палатке, точно так же вышел из неё и точно так же, как и во многие другие разы, покинул свой лагерь. Единственное, что было отлично, так это то, что день тот был вовсе не днём, а глубокой ночью. И Уилсон совсем не по случайности забыл прихватить с собой факел, совсем нет.       Его тело растворилось в темноте, а днём его уже нигде нельзя было найти.       Всё было кончено. Он больше не станет тешить себя ложными надеждами на незримое спасение и уж тем более не позволит своему тюремщику потешаться над своими страданиями.       Может, это и не тот счастливый конец, в который учёный так слепо верил, но каждый прожитый день, каждый пройденный этап больше не ощущались как достигнутые трудом успехи, лишь как невыносимое оттягивание неизбежного, что, подобно снежному кому, становилось только больше и больше.       Вот только, как оказалось, Персиваль был даже наивнее, чем полагал.

***

      — Эй, приятель, ты неважно выглядишь. Тебе лучше найти что-нибудь поесть, пока не наступила ночь!       Всё тот же голос, всё те же слова, всё то же небо и всё та же поляна. Всё то же самое. То же самое.       Из этой петли не было выхода. Умираешь случайно — всё идёт по новой. Умираешь намеренно — всё идёт по новой. Всё всегда идёт по новой.       А может… он что-то упустил? Вдруг что-то всё-таки прошло мимо него, и, найдя оное, у него в голове наконец сложится пазл. Какая-то мелкая деталь, от которой учёный сможет оттолкнуться, чтобы уже самостоятельно прийти к выводу, который поможет ему выбраться!       Сам уже не веря своим наивным оптимистичным мыслям, Уилсон еле как заставляет себя в который раз подняться и начать всё с начала. С самого начала.       В этот раз ему приходится усиленно всматриваться в каждую травинку, по которой только ступали его ноги. Дело это было не из лёгких, в какой-то момент у мужчины даже началась чудовищная мигрень, смотреть на это всё было уже невыносимо. Но выбирать было не из чего, альтернативы для учёного не было, и, судя по всему, уже не будет никогда, так что тот просто продолжает идти, продолжает собирать, продолжает убивать, продолжает жить. Жить.

***

      Жить!

***

      Жить.

***

      Жить?

***

      — Эй, приятель, ты неважно выглядишь. Тебе лучше найти что-нибудь поесть, пока не наступила ночь!       Это был последний раз, когда он пытался, правда пытался. Все попытки как-то переосмыслить себя или это место заканчивались ничем. Все пути вели в один конец, который по совместительству являлся и началом. Так если любое его действие бесполезно, может, будет лучше тогда вообще ничего не делать? Бросить всё, просто лечь в лужу и медленно гнить в ней, пускай итог всё равно предрешён. Скажи Уилсон это самому себе ещё в самом начале пути, тот не поверил бы и с искрой в глазах пошёл дальше. Но идти-то ведь уже некуда.       Возможно, он и правда давно умер, а сейчас вынужден на бесцельные блуждания по чистилищу. Насколько грешной была его душа? Видимо, куда более грешная, чем он себе представлял.       У Хиггсбери осталась последняя идея. Он посчитал, что если откажется играть по правилам, то сможет спровоцировать того, кто эту уже надоевшую игру и затеял.       Но что в первый, что в десятитысячный раз Уилсон слышит от него одно и то же и ничего более. И всё же, каждый раз всё больше понимая, что он не может ни на что повлиять, он всё никак не находит ни сил, ни желания для того, чтобы встать с налёжанного места. Учёный наблюдал за парившими в небе птицами и за тем, как солнце спускалось всё ниже и ниже. А в конце его всегда ждала лишь хищная темнота.       Былого страха неизвестности больше не присутствовало. Пускай мужчина всё ещё не знал, что скрывалось в ночи, но что бы это ни было, за столько проведённых вместе ночей тьма стала его постоянным палачом, так что новая встреча с ней была долгожданной и, в некотором роде, желанной.       Хиггсбери почему-то хотелось верить, что тот, кто прятался в тени и уже который раз обрывал его жизнь, тоже ждал этого момента. Возможно, учёный просто хотел занять свою голову хоть какими-то мыслями, чтобы ожидание ночи раз за разом было не таким мучительным. А может, он всё ещё пытался хоть как-то объяснить и понять все происходящие с ним вещи, в которых, может, вообще никогда не было никакого смысла.       И вот он здесь. Больше не зная, что делать, бессильный перед правилами этого мира, Уилсон разлёгся на лужайке с прикрытыми глазами, будто и не живой вовсе. Если бы это ещё было так же умиротворённо, как звучало.       Пускай он этого не видит, но солнце медленно заходит за горизонт, наступает вечер. Близится ночь, а вместе с тем близится и его очередная смерть.       Интересно, какая уже по счёту? Стотысячная? Миллионная? В какой-то момент Уилсон перестал считать или сбился со счёту, уже и не помнит.       Тьма сгущается вокруг него, в ушах звенит давно знакомое, даже родное шипение. И на это короткое мгновение Персиваль всё же открывает глаза, пускай в сути своей ничего для него не изменилось.       — Ну, здравствуй вновь.       Шепчет он во тьму, но тьма ему, увы, не отвечает. Он легко прикрывает глаза. Ещё секунда, и весь мир пропадает из-под ног, и всё начинается заново.

***

      — Эй, приятель, ты неважно выглядишь. Тебе лучше найти что-нибудь поесть, пока не наступила ночь!       Хиггсбери вспоминает, как раньше, при первых смертях, всегда хотел свернуть ему шею, подобно маленьким рогатым кроликам, когда его ещё заботили проблемы с пропитанием. Жаль только, что каждый раз, когда он собирался воплотить в жизнь свою фантазию, дьявола уже нигде не было.       Кроме воспоминаний, в его голове ничего не осталось. Все идеи, все варианты, все мимолётные мысли о том, что могло бы быть, закончились. Он перепробовал уже все…       Ход его мыслей об отсутствии мыслей прервала севшая ему на нос бабочка. Глаза Персиваль ещё не успел открыть, но уже знал, что это была бабочка. Потому что, ну, а что ещё это могло быть?       Глаза свои, тем не менее, приоткрывает, хотя предпочёл бы уже давным-давно выжечь свои роговицы, лишь бы не видеть больше ничего из того, что принадлежало его тюремному острову. Просто, ну, а что ещё ему оставалось делать?       Да, так и есть, бабочка. Мужчина ни секунды не колеблется, тут же хватает потерявшее бдительность насекомое и без раздумий раздавливает его. Расплющенные крылатые остатки Хиггсбери по привычке съедает.       Ему ничуть не жаль маленькое, красивое насекомое. Мог ли он не убивать бабочку? Конечно, мог. Хотел ли он этого? Честно говоря, ему больше ничего не хотелось. Но какая уже, чёрт его дери, разница? Есть бабочка или её нет. Всё равно в конце этого дня он вновь умрёт, а значит, и смерть этой бабочки была неизбежна, так какая разница? Какая вообще разница?       А ведь действительно, какая разница?       Уилсон впервые за долгое время встал с налёжанного места и оглядел окружавшие его постоянную могилу цветы, вокруг которых порхали бабочки. Он не был зол, но его ноги сами принялись сминать растения, а вместе с ними и попавших под горячую ногу насекомых. А те, что умудрились избежать подошвы его туфель, имели высокий шанс быть раздавленными о ладони учёного. Ещё одной бабочке не посчастливилось улететь, и о её смерти оповестил звонкий хлопок. Остатки бабочки были ничуть не более симпатичными, чем расплющенные комары и мухи, которые то и дело донимали учёного летом, когда тот ещё жил в своём уединённом домике в лесу. Когда тот ещё, в принципе, жил.       А ведь у этой бабочки было не сильно больше выбора, чем у него. Из раза в раз она была вынуждена порхать с цветка на цветок, ожидая своего конца. Может, Персиваль, сам того не осознавая, окончил её страдания?       Философствования о жизни бабочек — вот к чему он в конце концов пришёл, вот до чего докатился. Теперь Хиггсбери точно достиг своей низшей точки.       И как он только мог такое допустить? Мог ли он всё изменить? Сам-то нет, но…       Изменчивость. Вот оно!       Его чистилище всегда было одинаковым, но время от времени можно было заметить какие-то незначительные или не очень изменения. Могло ли что-то поменяться за всё то время, что он бездействовал? Вероятно, то были новые существа, готовые бороться за право растерзать его тушку, но...       Но отбросить эту мысль Уилсон не смог, его разум ухватился за неё как якорь. В подобном, лишённом всякой надежды положении даже самая идиотская гипотеза заставляла его хоть что-то делать, так что почему бы и нет?       С большей долей вероятности Персиваль не обнаружит ничего полезного и вновь разочаруется в себе, но, с другой стороны, терять было особо нечего. Он был где-то вне времени и пространства, так что мог делать что вздумается, хоть бегать как сумасшедший по всему острову и сжигать всё подряд (это определённо была не самая смелая из его идей, но у Уилсона уйдёт, возможно, несколько циклов, если он попытается вспомнить их все). Впрочем, от сумасшествия он был не так далёк, если уже не сошёл с ума давным-давно.       Его тело само собой пошло дальше, собирая по пути всё, что попадалось под руку. Закинув на плечо вновь собранный старый добрый топор, Уилсон начал новый цикл.

***

      Ещё одна ель с оглушительным грохотом пала наземь.       Прошло уже несколько дней, чуть больше недели, если быть точным. Учёный уже проверил многие вещи и места, но всё найденное не представляло для него никакой ценности. Сейчас же Персиваль яростно уничтожал лес, желая пробудить древесных стражей. Среди плотно растущих деревьев Уилсон наткнулся на злые цветы, что означало, что поблизости должно было быть живое дерево. Дерево с ярко выраженным лицом на стволе уже давно стало казаться совершенно нормальным. Временем он ограничен не был, так что Уилсон решил срубить ещё и его. Хоть криками догорающего в костре живого полена насладится, а то совсем уж забыл, как кричат деревья.       Вовсе не случайно раздавив пару-тройку цветов, он принялся прорубать себе путь к предполагаемому дереву. Одно за другим стволы падали, проясняя общую картину.       Едва упало последнее загораживающее обзор дерево, перед Уилсоном предстало совсем не то, что тот ожидал увидеть. Источая зловещую ауру, в окружении злых цветов и издавая глухое гудение, перед ним возвышалась до боли знакомая конструкция, которую учёный по первой и не узнал. Не оттого, что за столько времени позабыл своё собственное творение, а скорее оттого, что не мог поверить собственным глазам. Казалось, будто прошла по меньшей мере вечность с того самого дня, но образ адской машины, занимающей всё пространство его чердачной лаборатории, ни на миг не покидал голову мужчины.       Персиваль с опаской подошёл к механизму. В случае каких-то изменений тот всегда действовал с осторожностью, ну, прежде чем это наскучило. Всё его безразличие как ветром сдуло: учёный принялся рассматривать машину со всех сторон и обдумывать сотни новых мыслей в голове. Едва он приблизился к ней, как та приглашающе распахнула перед ним свои врата-челюсти. Взгляд уловил уже знакомый рычаг, дёрнув который, Уилсон пустил всю свою жизнь по наклонной.       Как и в тот день, он колеблется. Ладонь тянется к переключателю, но на полпути отступает и сжимается в кулак. В тот день это была роковая ошибка, но Хиггсбери совершил уже достаточно глупых и опрометчивых действий, чтобы больше не жалеть о содеянном. Будь что будет, пусть хоть что-то, но будет. В конце концов, страх перед неизвестностью всегда заставлял его мыслительные процессы усердно работать, разжигая голодное любопытство и интерес. Рука уже более решительно опустилась на рычаг.       Мог ли он сделать ситуацию ещё хуже? Вполне возможно. Будут ли у этого дурные последствия? Ещё как. Но, чёрт возьми, Уилсон не мог не попытаться, терять всё равно нечего.       Всё же повернув рубильник, учёный встал на точку невозврата. Больше никаких оглядок назад, больше никакой стагнации. Только вперёд.       Из-под земли повылезали те же теневые руки, что когда-то вырвали учёного из спокойной жизни. Вновь схватив мужчину, те утащили его за собой вниз. Удивительно, но страха перед неизвестностью Уилсон больше не чувствовал. Была лишь решительность и одна единственная мысль в голове:

Игра началась.