И даже ад покажется раем

Антона добавили в три разных чата. Первый назывался «6 «А» лучший класс». Второй чат был «6 «А» без Павла Алексеевича», то есть, без их классного руководителя. Третий был «6 «А» без Павла Алексеевича и Арсения Попова». Антон уже знал, кто такой Арсений Попов и почему его не любят другие дети. Не заметить блестящего, совершенного во всём Арсения было невозможно. Арсения Попова любили и уважали все учителя. Арсений Попов претендовал на золотую медаль. Арсений Попов был старостой в классе. Арсений Попов отличался крайней эрудированностью и начитанностью. Он был не единственным отличником в шестом «А», но он был единственным, кого невзлюбили, потому что Арсений Попов никогда не позволял списывать у себя домашку и не подсказывал на контрольных. В некотором роде, Антон завидовал таким детям, как Арсений. Он тоже хотел быть умным. Он тоже хотел, чтобы его боготворили учителя, писали хвалебные сообщения в чатах дяде Толе и благодарили за такого прекрасного мальчика. Пока что всё, что дядя Толя получал, — это жалобы на плохую успеваемость и апатию к учёбе. Утром Антон проспал орущий будильник и не проснулся в пять утра, как планировал, следовательно, не сделал всю ту домашку, которую отложил. Пришлось сдавать по русскому девственно чистую, новую тетрадь, потому что на уроке он заснул и не выполнил ни одного задания. По математике он сдавал тетрадь, на которой нацарапал всего (или хотя бы?) две строчки: «14 сентября» и «Классная работа». По биологии, к счастью, его к доске не вызывали, так что учитель не заметил, что он так и не прочитал параграф. Поразмыслив, что так продолжаться не может, уже после занятий Антон попытался выполнить хотя бы минимум заданных на дом уроков. В гостиной их квартиры стоял рабочий стол, который пару лет назад смастерил дядя Толя, с маленьким шкафчиком внизу, в котором Антон хранил свои школьные принадлежности и учебники. Он был немного потрёпанный, но работать за ним было всё ещё удобнее, чем за школьной партой. Первым делом он вынул учебник по русскому языку и завёл ещё одну тетрадь. Бабушка бродила где-то за спиной, протяжно ныла, звала маму и несла тарабарщину. Впрочем, как обычно. Это сильно мешало сосредоточиться, но Антон прекрасно понимал, что о тишине даже и мечтать не стоит. На сегодняшнем уроке Антон спал, но, судя по домашнему заданию, они проходили виды имён существительных. Он помнил основное правило существительного, только благодаря вчерашнему ответу Арсения. А вот виды — сегодняшнюю тему — проспал, поэтому принялся изучать нужный параграф. Бабушка что-то жужжала, склонившись прямо над его ухом, и с каждой секундой, казалось, она нервничала сильнее. Антон взял ручку, чтобы написать число на самой первой строке, но как только он обозначил букву «Ш», бабушка протянула руку и поставила на тетрадь, продолжая рассказывать непонятно что. — Мама играл носки болит там тута? — заявила она полушёпотом и вопросительным тоном. В целом, вся её речь не имела смысла: Антон читал в интернете, что при деменции человек забывает слова и заменяет их всем, что только в голову взбредёт. Бывало, что бабушка выкрикивала просто набор случайных звуков, хотя и использовала интонации. В последнее время Антон только интонациями с ней и общался. — Да, баба, хорошо, — кивнул он, как всегда улыбаясь и разговаривая мягким голосом. Любой, даже малейший намёк на усталость или раздражение мог спровоцировать в ней агрессивную реакцию. Он попытался осторожно вынуть тетрадь из-под бабушкиной руки. — Я сделаю домашнее задание, хорошо? Ты можешь присесть пока, — бесполезно предложил он, зная, что она не сядет, пока её не заставят силой. — Гая жен мама, — кивнула бабушка и, словно получив ответ на интересующий её вопрос, отстала. На этот раз пронесло — Антон выдохнул с облегчением, только сейчас обнаружив, что всё это время задерживал дыхание. С тем же успехом, она могла воспринять его ответ как личную нападку и начать истерить, вопить или даже портить всё, что плохо лежит. Он вернулся к изучению правил, а бабушка вновь принялась бродить за спиной и рассказывать какие-то истории, смысл которых был известен ей одной. Антон силился понять, что означают буквы на странице учебника, но голос бабушки действовал как самый надоедливый комариный писк и мешал концентрироваться. Смысл написанных слов ускользал от него из-за поверхностного чтения. Он уже седьмой раз повторно читал одну и ту же строчку, когда бабушка внезапно зарычала с детской яростью: — Мама! Она истошно завопила и схватила его пенал со стола. Видимо, ей не понравилось отсутствие внимания, и теперь интуитивно Антон понимал, что следующие несколько минут, а может быть и часов, будут настоящим адом. — Баба, — как можно позитивнее выдавил Антон и, взяв её за руку, попробовал разжать липкие от грязи пальцы, чтобы вернуть свой пенал. — Давай я возьму пенал, хорошо? Давай возьму? Бабушка лишь зарычала ещё громче и оттолкнула его руку. — Моё! — завыла она, словно ребёнок, у которого отнимают конфету. — Баба, мне это нужно, — отчаянно воскликнул Антон и приложил больше сил, чтобы отнять свою вещь из цепкой хватки. Несмотря на то, что бабушка за последние три года страшно исхудала и напоминала уже Кощея Бессмертного, обтянутого одной кожей поверх костей, силой она обладала богатырской. Чем сильнее он старался отобрать пенал, тем больше выходила из себя бабушка. — Аай, больно! — заорала она так, будто её кромсали на куски тупым ножом. — Аааай! — Верни, пожалуйста! — Аааай, убивают меня! — разумеется, это она произносила более чем чётко. — Убивают меня! Антону пришлось встать, потому что бороться с ней сидя было невозможно. Ему заехали локтем по животу — прямо под дых, из-за чего он чуть не свалился и больно стукнулся позвоночником о стол. Дыхание сперло, и несколько секунд он не мог прийти в себя, беспомощно глотая ртом воздух. За время, пока он силился не умереть от нехватки воздуха, бабушка, довольная, что победила в «драке», ушла к себе в спальню. Антон медленно опустился на пол и сжал зубы от боли в спине, пытаясь привести в порядок дыхание. Голова кружилась от бессилия, беспомощности и бессмысленности происходящего. Он не мог понять, почему это происходило. Почему вообще его жизнь была такой? Разве бог не насытился тем, что отнял у него родителей? Болезнь забрала у него бабушку: забрала её любовь, забрала её теплые объятия и улыбки, оставив взамен лишь пустую оболочку, как будто бы в жестокой насмешке над ним. Постепенно Антон успокоился и поднялся с пола. Осмотрелся и задержал взгляд на своей книге, лежащей на столе. Не в первый раз он подумал о том, как ненавидит свою жизнь. Из спальни бабушки раздалось журчание. Антон закрыл глаза и задался вопросом, что ему придётся мыть на этот раз: пол, ковер или же всю кровать?

***

На уроке русского языка Азамат Тахирович велел ему сесть рядом с Поповым. Наверное, ему очень не понравилось то, что ему сдали вчера новую тетрадь. Антон покорно пересел, слегка напуганный тем, что нужно будет торчать прямо под носом учителя. Радовало только одно: накануне он всё же умудрился с горем пополам завершить всю домашнюю работу. Вышло плохо: выполнял он всё поздней ночью, жертвуя своим сном, да и голова тогда не соображала — тошнило после того удара в живот. Пенал он так и не смог отвоевать, и поэтому рисовал все подчеркивания и прочие мелочи не карандашом, а ручкой. Смотрелось ужасно неаккуратно, но это определённо было лучше, чем ничего. Ранее вечером бабушка заныкала злосчастный пенал один бог ведает куда: после того, как она уснула ночью, Антон перерыл всю квартиру, но так и не разыскал его. Деньги, полученные от пенсионных начислений в начале месяца, уже заканчивались и по расчётам Антона едва хватали на еду до заработной платы дяди Толи, так что он пока отложил их и не стал тратить на канцелярские товары. Поэтому уже в школе, в определённый момент урока, Антон вынужден был обратиться к соседу по парте. — Хей, извини, что отвлекаю, — прошептал он, поворачиваясь к Арсению. — Можешь одолжить карандаш, пожалуйста? Я свой потерял… — Не дам, — сразу же отрезал тот в ответ: отсутствующий взгляд за стёклами очков излучал прохладу. — Раз ты такая Маша-растеряша, ты и мой потеряешь. Антон почувствовал, как щёки наливаются густой краской от такого прямолинейного отказа. Арсений, конечно, был прав в своём недоверии к нему, но от этого было стыдно вдвойне. Стараясь не расплакаться от идиотизма этой ситуации, Антон отвернулся к собственной тетради и закусил губу. Ну, может, ну их — эти правила письменных работ по русскому языку…? Он уже подумывал забить на всё и снова начертить таблицу ручкой, но неожиданно Арсений молча вытащил из пенала карандаш и швырнул на парту перед ним. Внезапная смена гнева на милость удивила, и Антон поспешил взять карандаш с тихим «спасибо», пока Арсений не передумал. Он быстро нарисовал таблицу, используя учебник в качестве линейки. Рука дрожала, и висящие в воздухе неловкость и ощущение собственной никчемности давили. Закончив работу, он без лишних слов вернул карандаш Арсению и смущённо уткнулся носом в учебник. Арсений Попов оказался гораздо менее общительным соседом по парте, чем Серёжа. Антон украдкой разглядел его тетрадь: писал он красивым, каллиграфическим почерком с лёгким уклоном вправо. Не было ни одной помарки. — У тебя такой красивый и аккуратный почерк, — не смог сдержать Антон восхищения. Как раз Азамат Тахирович отошёл к задним партам, чтобы проверить работу сидящих там. Антон улыбнулся и ткнул пальцем собственную тетрадь. — А я пишу как курица лапой. По какой-то неизвестной причине Арсений удивился такому простому комплименту и, кажется, впервые посмотрел на него без лёгкого высокомерия в глазах. — Спасибо, — неохотно поблагодарил он, и неуклюже добавил: — Ну, почерк у тебя действительно некрасивый. — К сожалению, — Антон не стал отрицать очевидное, хотя не то чтобы это его задевало. Почерк являлся наименьшей из всех его проблем. Больше они не разговаривали до конца урока, так как Азамат Тахирович вернулся на свое место, чтобы продолжить занятие.

***

— Шастун, можно с тобой поговорить? Он ощутил, как каждый нерв в его теле напрягается до предела, и он слегка прикусил язык, морально готовясь к допросу. Никогда ещё желание «поговорить» от взрослых не приводило ни к чему хорошему, учитывая, что на занятиях Антон проявлял себя не с лучшей стороны. Павел Алексеевич выглядел невозмутимым и даже безмятежным в своём коричневом костюме, но Антон не доверял внешнему спокойствию — не учителей уж точно. — Конечно, Павел Алексеевич. Он сел на только что освободившееся место Арсения, мысленно репетируя ответы на потенциальные вопросы. «Да, всё нормально», «На уроках я сплю, потому что допоздна залипаю на компьютере» или просто «я ленивый, вот и вся проблема». Павел Алексеевич тоже опустился на свой мягкий стул — намного удобнее тех, что предназначались для учеников, и молча стал ждать, пока кабинет освободится полностью. — Итак, Антошка, — начал он после того, как Дима покинул класс последним. Говорил он необычно ласковым тоном, хотя на уроке (он вёл географию) держал всех в ежовых рукавицах. — Могу же я называть тебя так? Антон пожал плечами. «Антошка» звучало более чем нормально: по крайней мере, лучше, чем «тупой» или «дурачок». — Азамат Тахирович говорил со мной сегодня по поводу тебя. Он пристыженно свесил голову, готовясь выслушать кучу справедливых оскорблений своих умственных способностей. — Он говорит, что ты немного отстаёшь и, кажется, не сильно заинтересован в его предмете, — продолжал Павел Алексеевич. Антон удивлённо выпрямился. Это было… гораздо мягче, чем то, что он ожидал, учитывая, что на одном из трёх прошедших уроков он дрых без задних ног, а на другом не смог ответить на самые элементарные вопросы. — Кажется, ты предпочитаешь сон правилам русского языка, не так ли? — вопреки обвинению, лицо Павла Алексеевича озарила беззлобная улыбка. — Простите, — сказал Антон неуверенно. Он не мог понять, почему классный руководитель вызвал его на личную беседу, если на него не сильно-то и жаловались? — Это больше не повторится. — Я надеюсь на это, Антош, — по-товарищески заявил Павел Алексеевич. — Азамат Тахирович достаточно мягкий человек, и он не стал прерывать твой «безмятежный» сон, — он изобразил кавычки в воздухе. — Пожалел тебя. Он даже не собирался ничего рассказывать, пока я не спросил напрямую! — он коротко хихикнул, но быстро вернул нейтральное выражение лица. — Но ты, Антош, должен понимать, что это недопустимое поведение на уроке. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Антон поспешил кивнуть, всё ещё неуверенный, что он собирается вот так легко отделаться. В чём заключался подвох?! Несколько утомительных секунд Павел Алексеевич глядел на него в задумчивой тишине, а затем тяжело вздохнул, словно бы слегка оголяя собственную неуверенность. — Знаешь, Антон, — проговорил он в конце концов. — Я стараюсь обычно не лезть в души к ученикам по пустякам вроде сна на одном уроке, но… — он замолчал, словно не мог подобрать правильные слова. Антон настороженно замер: ему не нравилось, к чему вел этот разговор, — …ты ведь понимаешь, что если у тебя проблемы дома, то ты можешь обратиться к нам за помощью? Ты можешь лично обратиться ко мне или даже к Азамату Тахировичу, если тебе хочется: просто выбери, с кем тебе наиболее комфортно и расскажи. Мы здесь, чтобы помочь. И вот оно — тревожно подумал Антон, стараясь не выдавать свою нервозность. Закончив тираду, Павел Алексеевич выжидательно уставился на него, давая время собраться с мыслями. Антон знал, что лучше не затягивать с ответом, чтобы не выглядеть подозрительно. Он нацепил на лицо самую беззаботную улыбку, на которую был только способен, и сказал: — Конечно, Павел Алексеевич, — он напустил на себя слегка растерянный вид, словно не до конца понимал, что имеет в виду учитель. — Моя бабушка тоже постоянно говорит мне это! Знаете, до пенсии она тоже работала учителем в школе. Сорок лет! Он, конечно, пытался сменить тему, но к его ужасу, Павел Алексеевич неоднозначно сощурился. От беспокойства на лбу Антона выступил холодный пот: неужели получилось неубедительно?.. — Сорок лет — это больше, чем вся моя жизнь, — хмуро уступил Павел Алексеевич, будто хотел сказать что-то совсем другое. — Ты ведь живёшь с бабушкой и со своим дядей, я прав? Могу ли я с ними как-нибудь встретиться, поговорить? — Ну, не знаю, — Антон с сомнением пожал плечами. — Я должен предупредить их для начала. Они занятые люди. — Хорошо, я могу подождать, — Павел Алексеевич вынул свой телефон. — Как я могу связаться с твоей бабушкой или дядей? Антон быстро продиктовал номер дяди Толи, который знал наизусть. Он уже хотел поскорее сбежать отсюда. Подобные этому разговоры всегда напрягали его: он знал, что обычно таким вот «тонким» образом учителя вынюхивали, стоит ли обратиться в органы опеки. Он прекрасно знал это, как знал и то, что его семья будет выглядеть «неблагополучной» в глазах государства. И, может быть, государство и было право, считая их «неблагополучными», но оказаться в детском доме Антон отнюдь желанием не горел. Ведь как иначе? Кто тогда за бабушкой присматривать будет? А вдруг её уведут куда-то, где её будут бить? Нет, Антон не доверил бы свою бабушку даже дяде Толе. В этой жизни доверяй только себе — таково было его личное кредо.

***

Серёжа с интересом рассматривал браслеты с цветными бусами, в то время как Дима не мог оторваться от блокнотов с необычными принтами. Крошечная лавка, заваленная пестрящими мелочами, могла заинтересовать любого школьника от первого до одиннадцатого класса. Между Антоном и Серёжей с Димой хихикали парочка старшеклассников, разглядывая почему-то раскраски для малышей. Антон чувствовал себя неуютно, потому что они сильно возвышались над ним. Продавец — мужчина с довольно специфической внешностью — не обращал на них внимания: был занят тем, что настороженно следил за дурачащимися старшеклассниками. Грязные мысли захватывали голову Антона. Он стоял совсем близко к канцелярским товарам: кружка с карандашами торчала прямо под его рукой, как будто только и соблазняя его стащить один, пока никто не замечает. Он, всё ещё немного опасливо озираясь, взял один простой карандаш и покрутил между пальцев. «10 рублей» — подсказывала наклейка на кружке. Антон сунул вторую руку в карман и с тоской нащупал последнюю купюру в тысячу рублей. Он не мог позволить себе трату даже в десять рублей, иначе в конце месяца им с бабушкой будет совсем нечего есть. Они и так питались всякими кашами да макаронами. Антон вздохнул и бросил взгляд на продавца, который прямо сейчас кропотливо отсчитывал сдачу старшеклассникам за раскраски. Стало стыдно за самого себя: этот человек зарабатывал на хлеб честным трудом, кормил себя и, возможно, свою семью. А Антон собрался его обокрасть. Ну и что с того, что всего на десять рублей? Бабушка всегда твердила ему, что всё начинается с малого, да и вообще. Размер преступления не оправдывает само преступление, во! Это уже дядя Толя говорил. Не вина продавца, что Антон потерял свой пенал, так что почему он вообще должен расплачиваться за это? Поэтому, подведя твёрдые итоги и одаряя себя мысленными подзатыльниками, Антон положил карандаш на место, после чего обратил своё внимание на тихо спорящих между собой Серёжу и Диму. — Ну вы там ещё долго?! — нарочито нетерпеливым тоном спросил он. — Погоди, мы ещё думаем, — Серёжа взмахнул рукой. — Мы выбираем тут браслеты дружбы вообще-то, — заявил Дима гордо. — Это важно, тут нельзя торопиться, нужно обдумать всё хорошенько. — К таким вещам нужно подходить ответственно, — осуждающе покачал головой Серёжа. — Эх, Шастун, Шастун… Такой Шастун. — Ишь, ответственные какие… — вмешался продавец с нежной улыбкой на лице, которая шла вразрез с его ворчанием. — В каком классе учитесь, ребятня? — В шестом! — хором ответили все трое. Мужчина кивнул. — Молодцы какие! Хорошо учитесь? — Отлично, — солгал Серёжа: Антон решил промолчать. — Эт правильно, — добродушно заявил мужчина в ответ. — А то будете как я потом — за лавкой следить за каждым шагом посетителей и задаваться вопросом: а не вор ли это случаем?! Антон сглотнул от резкого смущения и попытался спрятать глаза, делая вид, что полка с дешёвыми куклами Барби интересует его больше, чем этот разговор. Он не мог понять: совпадение ли это или продавец весьма толсто намекал на то, что он всё заметил. Интересно, мог ли продавец читать его мысли?! Как, например, профессор Икс или как тот вампир из фильмов о вампирах и оборотнях? Наверное, это было невозможно, но всё равно тревожное «а вдруг?!» крутилось на задворках сознания. Он не верил во всю эту чушь — ну уж нет, не маленький ведь, — но, тем не менее, попытался заглушить собственные мысли. На тот невероятный случай, если продавец всё-таки окажется телепатом. Как говорится, бережённого бог бережёт. Так что он подстраховался и начал размышлять о том, какая же на улице замечательная погода. — Так вы будете что-нибудь покупать или нет? — в конце концов, сам продавец потерял терпение и принялся раскладывать обратно по местам браслеты. — Вообще-то, мальчики, браслеты дружбы принято делать собственными руками. Я могу предложить вам бисеры и прочие материалы. Ваша дружба будет крепче, если вы смастерите их сами. Серёжа и Дима заинтересованно переглянулись. — Я об этом не подумал, — признался Серёжа. — Вы ещё три часа будете бисеры смотреть?! — Антон приподнял бровь, опасаясь перспективы проторчать здесь ещё час. Дима деловито закивал. — Да вы издеваетесь! — Ну а чё ты стоишь в сторонке, как не свой! — Серёжа с возмущением скрестил руки на груди. — Лучше бы помог, только и можешь, что жаловаться! — Как будто мы только для себя стараемся! — согласился Дима. — Ну, малышня, не ругайтесь… — мирно сказал продавец, в то время как Антон ошеломлённо моргнул. Он не мог поверить собственным ушам. Причём тут вообще он? — Причём тут вообще я?! — выдал он то, что было на уме. — Вы же знаете меня всего три дня… — Ну и что?! — Дима пожал плечами, словно ему ничего не стоило объявить близким другом едва знакомого человека. — Я уже маме рассказал всё про тебя! Она одобрила! — Серьёзно?! — Ну да, она переживала, что у меня в классе только один друг! — Ах, юность, — продавец шутливо смахнул с ресниц воображаемые слезинки. — Пора, когда самые крепкие связи устанавливаются так легко… Так вы будете смотреть бисеры или нет?! Ребята, вы милые, спору нет, но отнимаете моё драгоценное время… — Вы всё равно залипали в ютуб, — беззастенчиво указал Серёжа. Продавца это ничуть не смутило. — Да. Я мог бы сейчас смотреть на Кэти Перри, но смотрю на вас троих. Серёжа закатил глаза и выдал, словно делая одолжение: — Ладно, показывайте свои бисеры. В очередной раз Антон не мог не удивиться тому, с какой уверенностью держался Серёжа со взрослыми. Не только с продавцом, но и в целом: в школе с учителями он взаимодействовал скорее как с товарищами. Общался без стеснения, хотя и не без должного уважения, свободно выражал мысли, обладал хорошими коммуникативными навыками и социальной адаптированностью. Антон хотел быть похожим на него, но имел плохую привычку сжиматься в кокон и порой даже терять дар речи в присутствии взрослых. Он испытывал дикий страх перед ними. Они перебирали бисеры ещё около десяти минут и в конце концов остановили свой выбор на цветных бусинах. Серёже понравились чёрные, Диме — жёлтые и Антону — тоже, но он не хотел выглядеть повторюшкой-хрюшкой, поэтому взял розовые. После чего они решили захватить ещё и резиновые шнурки для будущих браслетов. Вопрос, кто будет платить за всё, даже не поднимался: Дима вынул из кармана потрепанный детский бумажник ярко-голубого цвета с изображением Молнии Маккуина. Антон прикусил язык, сдерживая возражение. Он всё ещё не мог смириться с мыслью, что его так легко приняли в свою компанию. Эти ребята были слишком… …доверчивыми? Хорошими? Добрыми? Он даже не знал, как это назвать. — Предашь нас — уши тебе поотрываем, — пригрозил Серёжа, когда они наконец закончили с покупкой. — А теперь идём. Они уже собирались выходить, как неожиданно продавец их остановил: — Погоди, ты, — он беспардонно тыкнул пальцем в сторону Антона. Тот сразу же замер, как олень в свете фар, а Дима с Серёжей вопросительно уставились на мужчину. — Ты можешь задержаться на пять минуточек? Серёжа тут же подозрительно сощурился. — Зачем он тебе?! — с наездом потребовал он. — Ты что, педофил?! — Что… нет! — поспешил заверить мужчина. — Ну вы молодцы, что такие бдительные… Но мне не надолго. Обещаю вернуть его вам в целости и сохранности. — Антон, ты согласен? — поинтересовался Дима: он выглядел комично — маленький, с кучей пакетиков с цветными бусинками, бесполезно свисающих меж пальцев. — Если что, мы тут. — Ничего, идите, — Антон махнул рукой: он догадывался, о чём хотел поговорить продавец. Он не хотел выставлять себя в дурном свете перед новыми друзьями (он же теперь мог их так называть? С их официального подтверждения?), представ как мелкий воришка-клептоман. — Ну, мы будем снаружи, — грозно проинформировал Серёжа. — Ты, если что, кричи, мы услышим! — Да ладно вам, — слабо возразил Антон, но двое уже вышли из магазина. Вот так они и остались наедине. Наверняка продавец планировал отругать его за дурацкий минутный порыв его обокрасть, но Антон надеялся, что мужчина не будет сильно повышать голос. Ну, чтобы Дима и Серёжа не услышали. — Я Денис, если что, — представился мужчина. — Эээ, — глупо протянул Антон: чего-чего, но этого он уж точно не ожидал. — Ты ведь из седьмой школы? — продолжал мужчина — Денис — как ни в чём не бывало. — Знаешь Азамата? Мы с ним хорошие друзья. Знакомый его учителя — ещё больше похолодел Антон. Наверняка пойдёт и расскажет Азамату Тахировичу, что в одном из его классов учится воришка. Вот попал, так попал… — Я видел, что ты пытался сделать с этим карандашом, — Денис наконец перешёл к сути. Антон морально подготовился наврать с три короба, что у него и мыслей плохих не было. — Не буду говорить тебе, что именно тебя выдало, иначе в следующий раз ты воспользуешься этим как советом, не так ли?! — Воспользуюсь чем? — притворился дурачком Антон: это у него получалось легко, наверное потому, что таковым он и был в реальности. — Я не понимаю, о чём вы. Денис вздохнул. — Слушай, Антош, — сказал он немного устало. — За десять лет моей работы здесь я многому научился. — Я не вор, — кисло пробубнил Антон, на что Денис снова кивнул. — Конечно. Был бы ты вором — без зазрения совести положил бы в карман, но всё же у тебя были мысли, я же прав? Антон замолчал: он не знал, как ответить. Стыд не позволял лгать дальше, поэтому он решил окончательно набрать в рот воды. Денис помолчал пару секунд и, окидывая его весьма испытующим взглядом, покачал головой то ли с осуждением, то ли с разочарованием. Затем, совершенно неожиданно, он схватил из кружки один простой карандаш и протянул ему. — На, возьми, — флегматично велел он. Антон в замешательстве уставился на протянутую руку. — Бери, пока я добрый. — Но… — он запнулся от смятения. — Мне нечем платить… — Если ты такой принципиальный, — Денис закатил глаза, — можешь заплатить, когда будут деньги. Но мне вообще всё равно. Я не обеднею. Антон принял карандаш мелко дрожащими руками. Почему-то столь крошечный «дар» растрогал его в самое сердце, и он сглотнул. — Но почему…? — не мог не спросить он. — Я же… пытался вас обокрасть… — теперь уже скрывать не было смысла. Признание вслух как будто бы принесло облегчение: сбросило с плеч небольшой груз вины. Денис пожал плечами, безразлично убирая коробку с бисерами под прилавок. — Обокрасть на 10 рублей — это даже звучит нелепо, — фыркнул он. — У меня в квартире эти монетки по углам валяются, ненужные. А теперь вали уже, пока твой друг не пришёл сюда с бригадой полицейских, обвиняя меня в педофилии. Антон невольно хихикнул, прижимая карандаш к сердцу. — Спасибо! — взволнованно поблагодарил он и побежал на радостях к выходу.

***

— Чего ты такой популярный, что все хотят с тобой поговорить?! — угрюмо поинтересовался Дима. — Сначала Павел Алексеевич, теперь этот… Антон лишь счастливо пожал плечами: в кармане брюк лежали пакетик жёлтых бусинок, из которых он должен был смастерить браслет для Димы, резиновые шнурки и новый карандаш.