365 кошмаров Wednesday Addams

      За плотной стеной леса, что тянулся вдоль всего Джерико, огибая город и захватывая его таким образом едва ли не в кольцо, высился Невермор во всём ужасающем своём великолепии. Долгий немигающий взгляд пронзительно зелёных глаз Ксавье Торпа прошёлся по облицовке фасада академии и задержался на разноцветных огнях — сотнях разномастных огней.       Под ногами противно скрипели ветви, привлекая внимание лесных обитателей на добрые мили. Парень чертыхнулся и продолжил тащиться в направлении Невермора. В голове гулял будто бы самый настоящий ветер, пронизывая худощавое тело Торпа до костей, отчего, казалось, он периодически и вздрагивал при ходьбе. — Ксавье Торп? — Из-за спины показалась низкорослая пухловатая фигура Юджина Оттингера, который своими большими глазами таращился на него, словно на привидение. Парень лишь вскинул бровь и удосужился развернуться на сто восемьдесят градусов — лицом к собеседнику. — Ты тоже выслеживаешь монстра? Голос Оттингера из громкого раскатистого стал каким-то бесцветным и одновременно благоговейным. По коже Ксавье стремительно пронеслись мурашки, голова по-прежнему соображала из рук вон плохо. — В таком костюме только чудищ отпугивать, — умозаключил мальчишка и поправил очки на переносице, — или приманивать моих пчёл, они любят белый цвет. Уэнсдей, видимо, для них стала исключением — кодекс улья в верности. В знак своего, непонятного Торпу, воодушевления, Юджин поднял указательный палец на уровень глаз и умчался прочь в темноту ночи, оставляя ученика Невермора стоять в полнейшем недоумении.       События нескольких месяцев, подобно девственно чистому холсту на его мольбертах, разом стёрлись из памяти. Ксавье прокручивал в голове пребывание в стенах школы, лица одногруппников, друзей, врагов, даже, чёрт возьми, отца, но все попытки прояснить собственные мысли канули в бездну. — Не стоило перебирать с пуншем, — процедил сквозь зубы русоволосый и остервенело кинулся внутрь здания под оголтелые звуки музыки, доносящиеся из зала. Нет, определённо он помнил всё: вступление в «Беладонну», смерть Роуэна, расставание с сиреной, даже то, что сжёг свой портрет сегодня утром в мастерской. Впереди пролегала сеть блуждающих коридоров академии, слева — друг за другом тянулись классы, справа открывался вид на женскую половину общежития. Торп взвыл, словно голодный волк, настолько закипала в его жилах непрошеная ярость, и перешёл на бег. В комнате, отведённой ему, стояла звенящая тишина, которую художник разрушил, как только его рука снесла с петель дверь. Этого оказалось недостаточно: в следующий миг десятки склянок с краской, подобно эффекту домино, сложились у его ног разноцветной кляксой, ноутбук был выпущен с высоты третьего этажа на террасу, а стены обители Ксавье сотряслись от громкого крика. Он обессиленно рухнул на колени, отчаянно желая содрать с себя живьём всю кожу, настолько она была объята пламенем.       Дыхательные упражнения не помогали ни на йоту — теперь Торп жалобно стонал, ухватившись за голову. В воздухе витал аромат скорой смерти. По происшествии часа в комнате господствовал хаос, в ноздри ударил резкий, удушающий запах никотина. Торп поднялся, ошеломлённо уставился на чудом уцелевшую часть зеркала. Перед ним стоял отнюдь не человек, а животное, лишённое всякой палитры каких-нибудь эмоций: измождённый вид лица, впалые щеки, неестественно острые скулы, так, что, чудилось, будто об них можно порезаться, безжизненный взор — из его глаз пропали всякие цвета. Они стали абсолютно чёрными с едва просвечивающейся серебристой крапинкой. Жалкие лохмотья вместо праздничного белого костюма на бал свисали с его плеч, окроплённые краской красного оттенка, примесью земли, болота и настоящей кровью. Ксавье пребывал в неведении. Он помнил только то, что медленно превращается в животное, действующее инстинктами.

***

      Бьянка устроилась за барной стойкой, лениво помешивая коктейль соломенной трубочкой. Девушка оглядывалась по сторонам в поисках своего объекта воздыхания, чья макушка мельтешила здесь с час назад. Ксавьер отличался среди сверстников высоким ростом и худобой, а в зале подобных ему больше Барклай не видела (или не хотела видеть). Загробная барби вовсю отплясывала рядом с Тайлером, Энид увивалась за дружком Ксавье, корча тому смешные рожицы, а сирена изнывала от одиночества. Спустя пятнадцать минут к нему прибавилось и волнение. — Заставь меня забыть. О ней. — Неуверенный взмах головой в сторону Уэнсдей Аддамс, затравленный взгляд и плотно поджатые губы. В Ксавье волной клокотала обида. — Ты издеваешься? Просишь меня применить силу сирены, чтобы помочь тебе отвлечься от другой?! Бьянка задохнулась от возмущения и всепоглощающей боли, которая нарастала снежным комом в груди. — Чёрт с тобой. Пошли, — выплюнула она и, вцепившись железной хваткой в тёплую ладонь бывшего возлюбленного, скрылась вместе с ним от посторонних глаз. Сеанс внушения прошёл, как нельзя лучше. Голова Ксавье просветлела, он даже сделал над собой усилие и улыбнулся. Ей. Не в сердцах проклятой Уэнсдей Аддамс. — Ты будешь смотреть и видеть нечто. Боль отступит. Чувства схлынут. Уэнсдей Аддамс не девушка из твоих снов. Она — плод больного воображения, не более. — Сирена закрепила эффект гипноза неведомым каббалистическим знаком над головой художника и вымученно улыбнулась в ответ. С тех пор Ксавье Торп исчез из поля зрения девушки.

***

      Уэнсдей всеми фибрами своей чернильно-чёрной души не понимала правила, которого придерживались поголовно все люди её возраста. Мерзкое слово «отношения», ещё омерзительнее — «чувства». Полчаса назад ничего не предвещало беды: она, как и подобало её классическому мировоззрению времён викторианской Англии, считала пустую болтовню — глупой тратой своего времени. Да лучше съесть не умерщвлённого тарантула целиком, чем убивать время, особенно на разговоры о любви. Но сейчас девушка мысленно желала убить себя, неважно каким способом, главное, чтобы поэффективнее. — Ты мне нравишься, Уэнсдей. — Безапелляционно предъявил Галпин, нарушая границы её личного пространства. Обескуражил. Дважды. — Я не задумывалась над тем, чтобы отказываться от своих умственных установок и, к счастью для меня, я постоянна в своих привычках. — Это значит «Ты тоже, Тайлер, просто я не понимаю, каково быть в отношениях»? — Нет. Наша дискуссия вызывает во мне желание исследовать твою черепную коробку на предмет наличия мозга.       Тайлер ничего не ответил и простодушно пожал плечами. Внимание Аддамс рассредоточилось, и наконец она сумела разглядеть в толпе других людей. Ноги устали от лихорадочной беготни по танцполу, поэтому брюнетка удалилась восвояси под ничего непонимающий взгляд своего партнёра. Жалкие попытки человечества эволюционировать ни к чему хорошему не привели, да и к плохому тоже, потому Уэнсдей скривилась, когда шершавая на ощупь ладонь Галпина уверенно опоясала её талию. Они стояли на балконе, выходящем во внутренний пятиугольный дворик академии. Аддамс скрипнула зубами, однако неудовольствия не выказала в адрес парня, хлопая глазами.       Логика была тем спасательным кругом, которого придерживалась Уэнсдей на протяжении всей своей жизни. Нет ничего приятнее, понятнее и разумнее, чем делать соответствующие выводы, следовать им и ничего никогда не усложнять чувствами, обрекая себя на страдания. Такие страдания Аддамс были отнюдь не по душе. Правильнее было бы пойти с Ксавье на эти танцы, вынюхать всё об его скрытых мотивах, уловить нить смысла в его поведении, заставить говорить — признаться, чёрт его дери. Но она поддалась чувствам, точнее, ростку неведомо чего, что произрастает где-то в глубине души, дёргает за ниточки, как грёбанный кукловод. — Руки, — заскрежетала темноволосая и нахмурилась. Тайлер послушно вернул руки в карманы, откланялся девушке и с ухмылкой на лице оставил её созерцать небо, нависшее над Невермором этой ночью, в одиночестве.

***

      Уэнсдей возрадовалась, когда этот ничем не выдающийся вечер, скрасил фонтан краски кроваво-красного оттенка с потолка. Паника была посеяна, девушка довольна, люди напуганы до полусмерти. Чего пожелать? Энид чуть ли не лишилась чувств при виде бутафорской крови, её подруга же, напротив, чувствовала себя в своей тарелке. С уст Аддамс не сходила ехидная полуулыбка, первая — искренняя в стенах Невермора. Она раскинула руки в стороны, словно расправила вороновы крылья за спиной, покружилась несколько раз, пока другие беспомощно барахтались под ногами, и вздохнула с облегчением. — Юджин Оттингер погиб! Чувство эйфории, захлестнувшее Уэнс с головой, улетучилось враз, глаза завращались с бешеной скоростью, стоило словам Мисс Торнхилл пробраться в сознание ученицы. Она знала — безошибочно, каким-то десятым чувством, что это правда. Слова, музыка, крики, учащённый пульс — мгновенно всё слилось в разрозненную какофонию звуков. Ей хотелось, чтобы лопнули барабанные перепонки. Через мгновение земля под ногами, казалось бы, разверзлась на части — перед ней предстал Ксавье, с горящими чёрными, как бездна, глазами, практически обнажённый и полный безумия и звериной ярости.       Одним движением он снёс практически половину бара, добавил несколько штрихов в царящий повсюду беспорядок в виде разбитых подчистую люстр, окон и оконных рам, и бросился на толпу. Он замедлился, всё ещё сохраняя человеческий облик, изучил внимательным взором каждого, кто не успел убежать, и приковал всё внимание к ошарашенной Бьянке. Очевидно, это Ксавьер Торп — монстр из её видений, из её кошмаров, из её жизни, монстр, орудующий в лесу. Из лёгких Аддамс словно выбило разом весь воздух. Вещь под оглушающие звуки молчания ринулся к Торпу, который смешно повёл носом, завидев небольшой придаток, и Уэнс впервые так сильно, с животным страхом на лице, уставилась на друга и художника. — Чьё это? — Брезгливо поморщился Ксавье, когда рука предприняла попытку погладить его по плечу в качестве утешения. Уэнсдей пригвоздили к полу оковы липкого ужаса — страшно, если Торп действительно монстр, тогда ей придётся включить всё своё самообладание и посадить его за решётку, ещё страшнее — что он её не видел, не слышал, и, казалось, что она — пустое место. Тогда Уэнсдей Аддамс ощутила внутри себя смятение, укол ревности и страх. Кошмар забвения.