Гордость Императора

      В трапезном зале стояла звенящая тишина. С замиранием сердца, затаив дыхание слуги во все глаза смотрели на развернувшееся представление, не смея ни рта раскрыть, ни сделать шажок с места. А ведь стоило бы — тарелка с овощами была перевёрнута на плитку, которую они только полчаса назад усердно натирали, чтобы ни пятнышка. Император всегда ратовал за идеальный, сияющий порядок во всём дворце. Но сейчас, будучи в положении, и вовсе наказывал за малейшее скопление пыли, попавшееся на глаза.       — Ваше Величество, — терпеливый советник Мин отложил палочки для еды, мгновением назад отобранные у разъярившегося правителя, подальше от него же и от греха. Его голос был пропитан особой нежностью и заботой, как и взгляд, и лицо, и каждый жест вообще. Но именно так разговаривают с капризными детьми, и император уже набирает полную грудь воздуха, как мужчина спешит исправиться и уболтать его: — Ваше Величество, скажите, чего бы вы хотели отведать?       Омега плотно поджимает губы, неразборчиво шевеля ими, будто борется с порывом нагрубить гамме и отправить его чистить стойла лошадей, но отчаянно сдерживается. Следующим желанием, навязчивым до покалывания в пальцах, было выкрикнуть «Единственное, чего я желаю отведать — это член Генерала». Но и это он произнести не мог ни в коем случае. Советник, всё-таки, мужик хороший. Зачем его обижать? И вот его настроение вновь переворачивалось…       — Да, подайте мне рыбу, — вяло и совершенно незаинтересованно махнул рукой Чонгук и отвернулся к окну.       — Но, Ваше Величество, в прошлый раз вам стало плохо из-за… — другой советник попытался испортить настроение правителя ещё больше, чем уже они все успели это сделать.       Омега мимолётно метнул убийственный взгляд в тупицу-альфу, пожелавшего выпендриться.       — Я сказал: хочу рыбу! — гаркнул он, напрягая голосовые связки сильнее обычного и подскакивая с места. Тут же пришлось осесть обратно и успокаиваще положить ладонь на неслабо выпирающий живот.       — Сейчас всё будет, Ваше Величество, не стоит так раздражаться, — советник Мин поспешил уладить ситуацию: наливая императору воды, он взглядом приказал слугам прибрать беспорядок и также молча выпроводил неугодного альфу.       Отстранённое «ага» от омеги заставило Мина внутренне похолодеть. Генерал по возвращении точно открутит ему голову. Левое веко стало нервно подёргиваться, но мужчина, пошевелив губами, будто разминая их, изобразил сквозь лёгкий страх извиняющуюся улыбку и успокоил глаз.       Все во дворце и за его пределами знали, что сладить с императором-омегой трудно. С беременным императором иной раз было боязно заговорить даже приближённым и нянечкам, которые его самого когда-то вырастили. И дело заключалось не столько в скверном характере правителя (напротив, в хорошем настроении он был милейшим зайкой, да простят посмевшего подумать так Всевышние), сколько в отсутствии рядом с беременным отца ребёнка. Хотя, конечно, император Чон воспитывался в двойственных условиях, сделавших его чёрствым и подозрительным с каждым, кто не входил в круг настоящей семьи (а таковой он считал далеко не каждого родственника). С одной стороны, родители готовили его к замужеству, роли супруга-родопродолжателя; с другой — его ждал трон. Могло случиться что угодно, и вот юный правитель, к тому же, омега смело и мудро распоряжался целой страной, не насилием, а словом громил других властителей, был почитаем народом и яростно защищал своё формирующееся чадо от каждого, кто смел ткнуть в очевидное — ребёнок есть, а официального отца нет.       Но, очевидно и то, что Чонгук плевал на это, иной раз в прямом смысле, препираясь жёстко и решительно с родственниками, если те заезжали погостить и вдруг заводили тему о наболевшем. Он никого и ни за что не хотел впускать в своё личное, сокровенное. Знал только советник Мин, тому и положено — десница как-никак, сторонник и помощник.       Определив, что время завтрака истекло, а по масштабному плану сейчас у него решение дел просящих в тронном зале, то есть нелюбимое и накладное общение с дворянами, иноземными послами и прочими челобитчиками, Чонгук отодвинул от себя плошку с недоеденным рисом, так и не дождавшись рыбу, и вылез из-за стола. Слегка переваливаясь с животом наперевес он, не обращая внимания на удивлённых подданных, двинулся к выходу.       — Юнги, принеси мне из кабинета те письма, которые я не успел вчера разобрать, — скомандовал, не оборачиваясь, и вышел.       Мин заглушил в себе тяжёлый вздох и качнул головой, глядя вслед императору.

***

      — Ваше Величество, набравшись наглости, смею заявить ещё раз и даже подчеркнуть, коли на то пошло: я желаю взять вас в мужья и готов объявить вашего ребёнка своим!       — Да чёрта с два, — Чонгук, подобравшийся на троне, выглядел так, будто вот-вот набросится на этого наглого янбана и вырвет его глаза, без всяких приличий прилипшие к телу омеги.       Ненавязчиво прикрыв живот широким рукавом одежды и уложив ладонь на него, император мысленно медленно посчитал до пяти, убеждая себя не срываться, чтобы не навредить малышу. Он понимал, что его поведение выходит из-под контроля, и лучше бы ему сейчас успокоиться, взять себя в руки, натянуть маску холодной вежливости и послать зазнавшегося придурка как можно более ненавязчиво. Потому что янбаны обидчивы, злопамятны и мстительны. В общем-то, таким может быть и их император, только они об этом не думают. Но это пока.       — Ваше Величество, вы влечёте на себя и весь свой род большой позор! — голос подданного понизился для эффекта устрашения. Однако на омегу подобные представления альф давно не действовали.       — Это не ваша забота. То, что вы занимаете пост учёного дворянина и пришли на службу из другого государства, не даёт вам права подобным образом обращаться к своему Императору. И даже если на вашей родине у правителя вы были на большом счету, можете забыть об этом здесь. Хвангук — не место для зазнавшихся выскочек.       — Зато это место для бесстыдных интрижек, — злясь, выплюнул альфа. Он был одним из тех, кто считал, что трон не может занимать слабый пол. А мужчины-омеги — в любом случае слабы перед альфами. — В Ваших же интересах как можно скорее найти супруга. Иначе Ваша репутация заграницей будет подорвана окончательно.       Чонгук состроил скучающее лицо. Закатывая глаза, он на мгновение задержал взгляд на потолке дворца. Там свет из окон красиво играл с тенями, поглощая их и выплёвывая. Мысли другого рода скользили в его голове, пока юноша, упёршись локтем в подлокотник трона, опускал висок на кулак.       — Стража, — негромким ровным голосом позвал он и устремил взгляд с причудливых теней на янбана. Император посмотрел ему прямо в глаза. Молча и совершенно бесстрастно. Ни единой эмоции не было в его душе.       Дворянин удивлённо распахнул веки сильнее, чуть отшатнувшись назад. Глаза императора светились будто бы изнутри. Свет из огромных окон полосой ложился на бледное лицо Его Величества, освещая тёмные радужки, и они загорались ещё большей тьмой с бликами звёзд.       Завораживающее зрелище и глаза, устремившиеся в самую душу сановника, но не дававшие заглянуть в императорские дебри, вытесняли удивление странным зарождающимся чувством нереального страха. Словно через глаза шамана на грешника взглянул бог Войны и Смерти.       Стражи под локти уволокли янбана, не сопротивлявшегося и будто бы впавшего в беспамятство.       Чонгук вздохнул, отнимая руку от виска, и чуть сполз на троне ниже, расставляя ноги пошире для удобства и устраивая и вторую ладонь на кругленьком животике.       — Ничего, крошка, твой отец скоро вернётся, и все наши беды закончатся, — приговаривал он, поглаживая живот сквозь слои императорских одежд. Ему самому очень хотелось верить в возвращение этого человека.       Сам подписал приказ о военном походе. Сам поддался на увещевания любовника, мол, ничего страшного, это необходимость. И сам теперь не находил себе места. А как можно оставаться в полном спокойствии, когда любимый человек где-то в чужих землях вот-вот может расстаться с жизнью. Чонгук не позволяет себе развивать последнюю мысль, но в глубине души знает — без него не протянет.       Малыш начинает активно протестовать против подобных изъявлений, пиная папу и причиняя дискомфорт. Чон прикладывает руку в место, где отчётливо ощущается бунт будущего наследника и нежно поглаживает, глядя туда же.       — Ох, солнышко, ты прав. Не нужно тревожиться раньше времени. Конечно, он вернётся. Вернётся, узнает о тебе, несомненно обрадуется. Он будет любить тебя, как и я, милый.       Омега улыбается себе и животу, не скрывая с самим собой наедине всей той тоски и печали, охватывавшей его временами. Если бы он узнал чуть раньше о своём положении, а не на следующий день после отбытия войск из столицы…

***

      Юнги мялся около спальни своего правителя, не решаясь хотя бы постучать, для начала. По письму, которое он только что получил, нельзя было сделать абсолютно никаких выводов. Да и почерк принадлежал не главнокомандующему, что могло навести на неверные мысли. А что ещё думать, если в свитке всего одно слово, глясящее «Возвращаемся»? Никакого отчёта об успехах, ни единой новости в преддверии. Если случилась трагедия, Мин всей душой переживал за состояние императора и не мог осмелиться оповестить об этом правителя.       — Ваше превосходительство! — тихий шёпот прокатился по коридору. Юнги закрутил головой, ища того, кто его позвал. — Господин Мин, — из-за угла с лестницы выглянул мальчишка-посыльный. Юнги вопросительно уставился на него и кивнул. Мальчик тут же заулыбался, будто вот-вот запрыгает на месте, и шёпотом счастливо объявил: — Армия вернулась! И господин Ким с ними…       Мин плохо слушал всё остальное, сорвавшись с места. Сейчас он разведает обстановку, лично убедится во всем и тогда только потревожит покой Господина.

***

      Гребень медленно ходил по отросшим волосам, делая их пушистыми. Тонкие бледные запястья мелькали в воздухе, неприкрытые больше широкими рукавами, что сползли до локтей. Чонгук уже освободился от богатых повседневных слоёв одежды императора и облачился в тонкий ночной ханбок из шёлка, пояс которого был слабо завязан над животом. Юноша с тихой улыбкой поглядывал вниз, а потом на свечи и блеск украшений в открытых шкатулках. Он любил подобные вечера, их тишину с книгами и тёплым светом огня под ворохом одеял. С рассветом его ждёт новый день, полный рутинных трудностей и неутешительных мыслей, а пока он позволит себе окунуться в мир литературного вымысла.       Омега отложил металлический гребень на столик и с кряхтением, опираясь на него, приподнялся. Скоро он такими темпами самостоятельно даже с постели не встанет.       — Моё Императорское Величество так устаёт. Его хрупкие плечи, созданные для поцелуев, не должны держать на себе всё государство в одиночку. Согласны?       Чонгук застыл. Ему на мгновение показалось, что его сердце замерло и весь мир вокруг, и дыхание, но уже спустя секунду всё забилось, зашевелилось, время потекло, как прежде, а дыхание так и оставалось недвижимым.       На те самые хрупкие плечи ложатся большие горячие ладони, под пальцами напрягаются острые ключицы. Да и весь Чонгук напрягается, не верит, не понимает. Руки потянулись ниже, ощупывая родное, ощущая грудь, резко зашедшуюся в предъистеричном смешке.       — Генерал, — омега с трудом выдохнул единственное слово, возникшее в голове. И сил найти в себе не мог ни на что. Боялся, что, обернувшись сейчас, увидев его, на ногах не удержится, с разумом распрощается.       — Мой милый, — мужчина повёл ладонями дальше вниз, медленно, с наслаждением. — Мой сильный, — пальцы ощущают непривычную круглость вместо привычно худой талии. — Мой величественный… — и наконец руки ложатся на внезапно большой живот. Юноша выдыхает судорожно и закрывает глаза. — Чонгук-и?..       Неверящий шёпот у уха разбрасывает мурашки по всему телу. Чонгук свои мысли пытается контролировать, но тайная грусть всё равно пробирается в голову. Широкие ладони, до этого с жаждой стремившиеся обнять, касались теперь едва. Генерал будто готов был сбежать обратно на кровавые поля, лишь бы не столкнуться с тем самым. Так подумалось омеге. Он, конечно же, имел право думать как угодно в силу своего положения.       Мужчина тяжело выдохнул в шею, неожиданно прижавшись ближе.       — Мой. Чую, что мой.       Его осевший голос прокатился по сердцу Чонгука, заставляя дрожать не только его, но и всего юношу. Альфа смело и решительно обеими руками обнял, на секунду прижимая сильно-сильно, и, разомкнув руки, развернул императора к себе лицом, чтобы тот наконец увидел родной светлый взгляд, искрящийся и глубокий, блестящий золотом. Чтобы увидел несколько морщинок, которых не было полгода назад, лучиками солнца разбежавшихся от внешних уголков глаз. Чтобы опустил глаза на губы, столько времени нецелованные, такие странные и необычные для всех и каждого. Но не для него. И пятнышко родинки на кончике носа, и едва заметная щетина, с которой, вероятно, совсем не было времени разбираться, и выразительные брови, полускрытые под вьюнами волос.       — Твой, — шепчет омега, не моргая. Так давно не видел… Смотрел бы вечность. — Тэхён…       Тэхён брови приподнял, молча подталкивая к продолжению. Но император больше ни слова не молвил, заворожённый. Тогда альфа, натерпевшийся разлуки, аккуратно прижал любовника к себе, непривычно чувствуя упирающийся в его торс круглый животик, который так и манит потрогать, обласкать губами, занежить, обнюхать, познакомиться со своим малышом.       — Ваше Величество, вы собирались родить нашего сына в тайне от меня? — конечно, он шутил. Но не мог не озвучить этого. В душе ураган чувств захватывал в свою воронку и лёгкую, почти детскую обиду. Альфа хотел быть рядом на всех этапах, защищать с первого дня, потому что знал точно, чего натерпелся омега в одиночку. И некому было заступиться, утешить, позаботиться.       — Нет, — Чонгук опустил голову на крепкую грудь, потираясь лбом о военные одежды.       — В таком случае, до меня не доехал ни один гонец.       — Ты бы бросил всё.       — Именно, я бы бросил и примчался. Я бы решил все те вопросы намного быстрее, действовал бы решительнее и жёстче.       — Тэхён…       Названный прижал омегу крепче к себе, склонился над ним, чтобы уложить голову на тонкое плечо, его судорожный вздох втянул в лёгкие свежий аромат омеги, смешанный с молоком и чем-то пока трудно различимым.       — Я знаю, ты бы переживал за меня и ничего не вышло бы. Ты мог попасть под стрелу или напоротиться на меч, а я бы не пережил этого. А так погляди — мы в порядке. Я император и я справился. Дождался. Сберёг его. И ты живой здесь и сейчас.       Чонгук поднял голову и заглянул в беспокойные искрящиеся глаза напротив.       — Знаете, — альфа прикусил губу, жадный взгляд его метался по любимому лицу и не мог насытиться, — отныне, даже если Вы подпишете сотню указов, чтобы выслать меня, я всё равно буду рядом.       У юноши в душе тонкие весенние цветы раскрывали свои лепестки, щекоча сердце, и улыбка прорвались на лицо. В смущении опустив глаза на подбородок генерала, он тихо пробубнил:       — Как вы разговариваете с Императором, Генерал?       Тэхён усмехнулся. Его пальцы стиснули мягкие бока поверх шёлка.       — Как со своим тайным супругом, которого желаю запереть в покоях, чтобы ни единой душе живой в голову не взбрело бросить какой бы то ни было взгляд на него.       — А просто… Не желаешь?       Игривый тон врезается в мозг альфы с полыхнувшим взглядом вперемешку, он даже не успел сдержать грудной рык, ухмыляясь шире. В улыбке стали видны заострившиеся клыки. Чонгук, заметив их, непроизвольно сильнее стиснул в пальцах рукава одежд мужчины, уже предвкушая.       — Очень желаю, — он склонился к шее вновь и широким мазком языка собрал любимый феромон с кожи. — Но разве можно?..       Чонгук привстал на цыпочки и обхватил альфу за щёки, согревая их теплом своих ладоней.       — Можно, — шепнул он в самые губы, легко касаясь их.       И это такое наслаждение — дразнить того, кто на грани. Доводить и себя заодно. Поджигать нечто давно не пробуждавшееся.       Генералу приказов не надо; руки свои нетерпеливые, развязанные он распускает по дорогому телу и губам волю даёт, приникает к устам императора без церемоний, лижет припухшую шершавую от многочисленных терзаний губу, захватывает верхнюю и её тоже щекочет языком перед тем, как с щедрого позволения омеги проникнуть нагло в рот. Чонгук в крепких объятиях тяжело дышит, стискивая в кулаках чёрный военный ханбок альфы, лишённый почему-то всех элементов защиты, обычно звеневших на нём.       — Памятуя о чистоплюйстве Моего Императора, я первым делом посетил купальни, — поясняет Тэхён, ненадолго разъединив горячий поцелуй, чтобы объясниться до того, как омега сделает собственные выводы. — И теперь понимаю, что не зря снял доспехи. Они слишком грязные, их невозможно оттереть от крови наших врагов и заразы полей сражений. А в этих покоях теперь должна сиять чистота. Я не хочу, чтобы что-то, хоть крохотное навредило Вам и моему чаду.       Чонгук слушает его внимательно и едва справляется с теми сладкими цветами, что распустились у самого сердца. Он не ждал от Тэхёна такого рвения оберегать кроху, о котором только-только узнал, не думал, что подобные мысли уже могут давно жить в голове его любовника.       — Ох, Тэхён, — юноша на мгновение закусывает губу, сиянием своих внимательных глаз восхищая альфу, и подаётся вперёд с ещё большим рвением, почти набрасывается на матёрого мужа, зацеловывая быстрыми чмоками всё его лицо, опускаясь к шее с запаховой железой, жадно впитывая его и наконец неумолимо и нагло толкая генерала к императорскому ложу без шанса на отступление.       — Нам так не хватало тебя, — демоном-соблазнителем шепчет Чонгук, на цыпочках дотянувшись до уха альфы и обжигая его. Тэхён сглатывает, чувствуя сладостную дрожь. Его зверь внутри мечется, выть хочет, потому что нельзя, нельзя альфе оставлять своего омегу с малышом одних. Но Чон не даёт утонуть в самобичевании, за ворот хватает и на себя дёргает, чтобы носом и языком медленно провести по дёрнувшему кадыку, чтобы сомкнуть зубы, царапнуть заострившимися клыками. — Хочу метку. Мне. И тебе.       Тэхён плотно смыкает веки всего на мгновение, но до белых бликов. С трудом справившись с резкими животными порывами инстиктов, он ладонями крепко оглаживает тело над собой и оставляет их на круглых половинках, ведёт по ним вниз до бёдер и обратно вверх поверх гладкого шёлка и внезапно с силой сжимает упругую плоть, утягивая на себя, усаживая прямо на пах чувствительной ложбинкой.       И в этот миг задыхаются оба.       Чонгук хнычет тонко, жмурясь и подрагивая, пальцами одежду генерала мнёт — ткань ханбока, обтянув попу, притёрлась между ягодиц к нежному местечку, придавливаемая вжимающимся туда же членом. И это они всё ещё не обнажены.       — Что ты делаешь, — задыхаясь, мямлит император, и не пытаясь остановить притирания альфы. А тот юношу на себя всё сильнее заваливает, заставляет и опереться, перенося весь вес на мужчину, и животом касаться, прижиматься аккуратно.       — Хочу быть ближе, — Тэхён плавно подаётся бёдрами вперёд, придерживая шатающегося на нём омегу надёжно и крепко.       — Я раздавлю тебя, — шепчет Чонгук серьёзно и даже хмурится, смотрит сверху вниз своим особенным взглядом мудрого повелителя. И взгляд этот всегда будоражил Тэхёна. Его любовник такой молодой, но познавший так много. Эту глубину ему, генералу, ещё долго изведывать. — Тэ, тебе тяжело. Я уже не как раньше.       — Оставьте глупости за пределами постели, мой милый император, — страстно шепчет Ким, подаваясь вперёд, близко-близко к хмурому лику и сладким налившимся краской сочным губам.       И опережая ответный приказ-просьбу, прихватывает зубами нижнюю губу, лижет её смачно, заставляет высунуть острый язычок, чтобы слаще.       Потирания и поглаживания не прекращаются, и по лбу от жара катится солёная капля. Они прижимаются лбами, носами, увлечённые горячим глубоким поцелуем, и влажная капля остаётся на брови альфы. А он совсем не против, руки пускает вновь по ласковому телу с особым трепетом, на живот опускает и ловко разбирается с тесёмками. Ханбок стаскивают с угловатых плеч, но Чонгук внимания совсем не обращает. У него здесь война за первенство! Язык устаёт быстро, но он не может сдаться генералу так просто. Они на равных, это важно.       Тэхён с облегчением для обоих скидывает одежду омеги за границы широкого пространства ложа и руки кладёт теперь на горячую кожу, всё такую же чувствительную и нежную, с родным феромоном, тонким и свежим, прохладным. Чонгук был рождён стать императором. Тэхён всегда — всегда — стоял за его спиной опорой, крепостью.       И сейчас он всё ярчайшее внутренее сияние своих эмоций, которые переживал рядом с омегой, обнажал и прозрачным покрывалом укутывал своими руками в это сияние юношу.       Подготавливать нетерпеливо вьющегося Чонгука к слиянию было тем самым, что Тэхён обожал тянуть, чтобы подразнить подольше. То, какими дугами изгибается восхитительное тело под ним или над — не важно — слишком искушающе. В нём просыпаются пугающие желания, на которые он, всего лишь генерал, не имел права. Но вот он, Чонгук. Сладость в руках альфы, летняя роса на его губах. Позволяющий всё. Настолько, что следствие их безудержной нежной близости подрастает и уже так скоро увидит свет.       — Ваше Величество… Я люблю Вас, мой милый Император!       Срывается рычащее с первым медленным проникновением. Первым за столь долгий срок разлуки, что в голове наступает кромешное ночное небо, высокое, зимнее. Там где-то звёзды сияют…       …Тэхён осторожно крутит сильными бёдрами, выдыхает ртом в жар чужих губ и глаза открывает — звёзды, они же тут. И никакое не небо в его голове — близкий-близкий тёмный-тёплый взгляд. Его глубину генерал не измерит, он её постигает заново каждый раз, отчаянно желая ближе ко дну её стать. Но нет его — дна.       Чонгука внезапно утягивает в маленький круговорот, взмах ресниц — и вот уже вместо свода покоев, вместо тряпья балдахина ему предстаёт лучший вид. Взмокшая чёлка угольными вьюнами разметалась и прилипла ко лбу. Каплями пот стекает по скулам, а взгляд пугает своей ясностью. Чонгук видел его всяким — ликующим, смеющимся, отчаявшимся, злым или уставшим, но не таким… Будто бы разум совсем покинул эту гениальную голову. Будто бы там — своя война. Война с безумием, с помешательством и заботой, и… Чем-то очень мягким и щемящим. Но что там?       Не так важно.       — Не мучь себя, — Чонгук ладони на влажные горячие щёки кладёт, большими пальцами поглаживает у носа, спускается, очерчивая, к губам. — Не нужно настолько контролировать всё. Я хочу почувствовать тебя полностью, Тэхён-и. Будь послушным для своего императора, исполни эту маленькую прихоть.       Омега сгибает ноги в коленях и разводит шире в стороны для удобства. Лежать на спине ему, конечно, намного удобнее. Зато он видит, как от напряжения подрагивают руки альфы, рельефные, увитые венами. В них тепло. Он знает.       Ким нахмурился.       — Но…       — Ч-ш-ш, — тонкий палец лёг поверх губ. Чон с усилием приподнялся. Его тяжёлое дыхание ошпарило ухо мужчины. — Это приказ, генерал.       Тэхён зарычал. По-звериному глубоко. Его медленные размеренные движения увеличились в амплитуде почти мгновенно. Чонгук запрокинул голову со стоном, показывая во всей своей красе, насколько хорошо ему теперь. Не контролируя себя, он плотно сжал коленями корпус альфы, в пальцах зажал влажные волосы у шеи, царапая её ногтями.       — Да… Так, генерал!       Вскрик подначивает Тэхёна к более уверенным действиям. Всё ещё осторожно он наклоняется к груди, уже припухшей, готовящейся быть наполненной молоком. Поцелуями и укусами, горячим языком и сильными толчками Чонгука бьёт дрожь. Ким не рассчитывает, входит грубее, а омега вдруг проезжается по простыням вверх и кричит-стонет. Имя генерала звенит в пространстве.       — Сердце моё, — словно в бреду хрипит Тэхён и ускоряется.       Рукой, едва удерживая себя над любовником, нежит мягкое тело, гладит животик, сквозь который сейчас нельзя почувствовать, насколько глубоко он. Но там другое совсем, намного значимее… Ниже всё испачкано в густой смазке, даже простыни — и те мокрые. Альфа усугубляет, когда трогает омежий член, надрачивая совсем недолго, после сжимает упругую ягодицу, с трудом осознавая, сколько силы прикладывает, и наконец осуществляет задуманное — обводит подушечками пальцев растянутые вокруг члена мышцы. Там всё скользко, стоит чуть нажать, и вход податливо растягивается, пропуская палец на фалангу.       Ким ухмыляется, вскидывая обезумевший взгляд на омегу. А того дрожь колотит, он вскрикивает, прогибаясь в пояснице, судорожно сжимается на члене, хнычет и вот-вот вырвет наглецу волосы или в кровь исполосует плечи. Альфу это всё не страшит. Он стонет довольно, наклоняется, чтобы утопить свою любовь в долгом поцелуе и самому утопиться следом. Неконтролируемое бесконечное число движений проносится в единое мгновение, когда Чонгук хнычет особенно жалостливо и замирает на секунду.       Всего ничего, и его руки тихонько сползают с плеч, сам он обмякает без сил.       — Хороший мой, — воркует Тэхён, оторвавшись от распухших губ, которые в усталой улыбке растягиваются.       Мужчина наклоняется к мокрой шее, лижет железу, перебарывая снова и снова желание сделать укус. Свой финальный стон-рык он глушит в острых ключицах, покидая утомлённое тело на миг раньше, чем образуется узел.       — Как Вы себя чувствуете, Моё Величество? — заботливо нежит он, чуть отдышавшись.       Чонгук распластывается по постели уставшей счастливой звездой. Его щёки горят, а улыбка слегка смущённая. Он подтягивается выше на подушки и смотрит в гляза прямо.       — Генерал Ким просто невероятный собственник, — посмеивается омега. — Мне это безумно по душе.       — Верно, Вы ведь мой, — Тэхён устраивается рядом и накрывает обоих одеялами.       — А Вы всё ещё не ушли дальше слов.       Чонгук кряхтит, пока вьётся в крепких руках, ища место поудобнее. Внезапно он ойкает и замирает, хватаясь за живот.       — Что такое?! — в Тэхёне тут же пробуждается тревога.       — Возмущается, — хихикает Чон в ответ и берёт Кима за запястье, притягивая его руку к животу.       Тэхён прикасается с замиранием сердца. Это какое-то чудо…       — Даже дыхание затаил, — прыснул Чонгук, от души веселясь с боязливости мужчины. — Смелее.       Ким полностью приложил ладонь, ощущая тепло и… Лёгкий толчок. Губы альфы слегка дрогнули. Он широко улыбнулся, едва сдерживая слёзы.       — Утром, — Тэхён поднял сияющие от влаги глаза на спокойного улыбчивого омегу. — Позвольте утром объявить Вас моим мужем. При дворе и знати, при народе, при всех. Позвольте защищать Вас не скрываясь больше в стенах покоев!       — Позволяю.       — Я люблю Вас!..       Чонгук вместо слов подаётся вперёд, дабы обласкать лицо альфы поцелуями. Ранним утром в покои императора врывается его матушка в сопровождении своих прислужниц, а где-то за их спинами маячили дворяне, прибывшие ко двору и слуги, и иностранные гости, размещённые в другом крыле дворца. Но всех их встретил уже собранный Чонгук, сидевший на постели. У его ног в домашних одеждах и с лёгким мечом на поясе генерал вслух ровным голосом зачитывал только что составленный текст объявления о скорой свадьбе. Чон поднял взгляд на ворвавшихся и улыбнулся своей загадочной улыбкой. — Вы все как раз вовремя. Объявляю собрание в тронном зале через шесть минут. Затем он задумался, обернулся на генерала, внимательно смотревшего на него, и чему-то качнул головой. — Впрочем, зачем откладывать неизбежное? Передайте мой приказ остальным: император желает сочетаться браком завтра же!